Глава первая
ЗРИТЕЛЬ В ИГРЕ РЯЖЕНЫХ

1-1. Игра как структурная единица святочного обряда 
	На посиделке ритуально-игровое действо ряженых подразделяется на отдельные части, которые отграничиваются друг от друга во времени или в пространстве и сюжетно. Каждый персонаж (группа персонажей) появляется “для того”, чтобы произошло очередное игровое событие. “Мозаика такого представления, - пишет Л. М. Ивлева о посиделочных и обходных игрищах, - складывается из нескольких разрозненных блоков - минимальных единиц сюжетно оформленного действия <...>” [Ивлева,1994: с.123]. Каждый из этих “блоков” представляет собой законченное мини-действо, цельность которого заключается не только в сюжетной, но и в функциональной отграниченности от других (что вовсе не исключает пересечений, наложений и дублирования на всех уровнях). Важно, что по завершении одного игрового эпизода завершался, достигая своей цели, единичный фрагмент ритуала.
	Ежегодное воспроизведение в рамках локальной традиции всего набора окрутницких игр, устойчивых в сюжетно-персонажном отношении и в известной мере характеризующихся ритуальной самостоятельностью, убеждает в сказанном и дает основания говорить о них как о “минимальных единицах” не только “сюжетно оформленного действия”, но посиделочного обрядового игрища в целом.
	Выбрав слово “игра” для обозначения сюжетно завершенной единицы святочного действа окрутников, мы отдаем себе отчет в том, что это чревато путаницей и тавтологиями в связи с существованием термина “игра” как наименования определенного культурно-поведенческого феномена, и в особенности - с разработкой и обоснованием этого понятия в применении к явлениям народной культуры многими исследователями нашего времени (например, Т. А. Бернштам, Л. М. Ивлевой, И. А. Морозовым и др.). Однако этот термин представляется нам наиболее приемлемым, во-первых, по причине своей устойчивой, более чем столетней употребляемости в этнографических описаниях и исследованиях ряженья именно в этом значении (его использовали Н. С. Преображенский: К. Завойко, В. И. Чичеров, Л. М. Ивлева, Н. И. Савушкина, В. А. Альбинский и К. Э. Шумов, И. А. Морозов и другие), во-вторых, в силу удобства использования различных сочетаний с производным словом “игровой” - относящийся к игре, соответствующий игре, имманентный игре (ср.: игровой сюжет - сюжет игры, игровая реальность - реальность, репрезентируемая игрой, и т. д.). 
	В каждой традиции каждая игра имела свое условное народное обозначение, соответствующее либо центральному персонажу (в покойника играть, лошадь приводить, куколкам рядиться), либо  игровой версии совершаемого действия (суд, лес клеймить, горох молотить). Наименования первого и второго типов часто пересекаются (рыбаком наряжаться и рыбу ловить).
	Представление игры на гулянке имело свои четко обозначаемые рамки: начало, знаменуемое появлением новой группы ряженых, иногда сопровождаемым сообщением о том, что они имеют изобразить, и окончание - уход этой группы. При этом, как справедливо замечает Л. М. Ивлева, “более или менее четкие формальные границы между отдельными играми и представлениями не мешают им укрупняться особым образом - группироваться, объединяться, почти без перерыва следовать друг за другом и создавать в целом весьма пестрое многоактное представление, в котором разные сцены связаны не сюжетно, но семантически” [Ивлева,1974: с.32-33]. Речь идет о функционально-семантических связях, пронизывающих действо ряженых в целом. Что же касается укрупнений и слияний игр, то они, вероятно, могли происходить как за счет наличия у объединяющихся частей единых элементов ритуального значения, так и благодаря комплементарности их структурных типов, а иногда и просто в результате чисто формального сближения (по сходству игровых сюжетов, наличию одинаковых или сочетающихся персонажей и т. д.; подробнее об укрупнении игр см. в разделе 1-3 настоящей работы).
	Важным представляется еще один аспект: границы игры ряженых (каждой “сценки”) суть одновременно границы перевоплощения и, соответсвенно, рубежи обрядового перехода из игрового мира в обыденный и обратно. “Внешнее преображение, - пишет Л. М. Ивлева, - <...> служило обозначением временн`ых границ игрового мира, его начала и конца” [Ивлева,1983: с.115]. Последовательное чередование игр и межигровых промежутков, своего рода антрактов, на святочной посиделке таким образом усиливает эффект “мерцания” игрового и жизненного, условного и реального, который проявляется и в зыбкости границ между этими состояниями в рамках самого игрового действия (см. об этом в разделах 1-2, 2-1, 2-2, 2-3 настоящей работы).
	Мы не располагаем данными, позволяющими утверждать, что игры в рамках одного “сеанса” посиделок или в продолжение всего святочного периода следовали в какой-либо определенной последовательности, строго соблюдаемой носителями традиции и повторявшейся из года в год. Вопрос о сценарии святочного игрища, как и вообще о закономерностях и тенденциях в синтагматике игр ряженья, остается открытым, и единственное, что можно с некоторой долей уверенности констатировать, - это отсутствие такого сценария уже в конце Х1Х века. Игры на вечерке следовали одна за дргуой, с перерывами на танцы и молодежные посиделочные игры или без перерывов, в произвольном порядке, а в некоторых традициях на одной “площадке” могло проходить одновременно несколько игр.

1-2. Создание игровой ситуации и включение в нее зрителей 
	Как отмечала Л. М. Ивлева, для ряженья “характерна известная относительность перевоплощения”, окрутники “только символически представляют” изображаемых персонажей и их действия [Ивлева,1994: с.52]. Если первая из этих характеристик отличает ряженье от оборотничества, в котором перевоплощение “мыслится как абсолютное и полное”, то вторая отграничивает его также и от драматического представления в той его модели, где за ролью не должен видеться исполнитель, за поведением персонажа - деятельность актера. Для ряженья, наоборот, актуально совмещение этих планов.
	При декларируемой традицией неузнаваемости за личиной реального человека окрутник все же воспринимался - и должен был восприниматься - как временно и сознательно “прикинувшийся” тем или иным существом. И в этом смысле ряженые действительно представляют что бы то ни было именно символически. В каждом представлении окрутников значим как игровой план (что делают герои и кто они), так и план действительности (что делают актеры и кто они). Так что первейшим необходимым условием для проведения ряжеными на святочных посиделках той или иной игры являлось создание игровой ситуации, складывающейся из игровых образов участников (персонажей), обстановки и обстоятельств (ситуации), предметов и самого действия. В связи с этим обязательным было обеспечение “узнавания” игры присутствующими: все должны знать, что на сей раз будет происходить на “сцене” (границы которой с “залом” к тому же весьма условны и могут в любой момент исчезнуть вовсе, о чем речь подробнее пойдет ниже). Очень точно передает эту ситуацию Н. С. Преображенский в своих постоянных иронических пассажах в “физиологическом” духе - с позиции стороннего наблюдателя: “Потом на них [детей-снетков] высыпали такую же корзину снега. Это значит - их посолили”; “Передняя личность, ревизор, важно несла в руках швабру в виде посоха, следующая - горшок сажи, разведенной в воде и с палкою; это писарь нес чернильницу с пером; затем третья личность несла несколько бересты, это секретарь нес бумаги. <...> Ревизор помахал шваброй, что значило, что пора начинать ревизию. <...> Писарь смарал палкой бересту, что значило, что он записывает” [Преображенский: с.195; 196-197].
	Хотя новые персонажи появлялись в каждом репертуаре не так уж часто и большинство зрителей легко могло понять, что именно изображается ряжеными в том или ином случае, - ряженые должны были всякий раз “заново” заявлять игровой образ. Отчасти это было связано с тем, что, хотя некоторые персонажи легко узнаваемы по присущим только им деталям костюма, атрибутам, приемам ряжения (коня изображают два человека, накрытые пологом, с головой из ухвата или метлы, смерть всегда является в белом и с серпом в руках, попа можно узнать по бороде и длинным волосам из льна, соломенному кресту, кадилу из лаптя или старого рукомойника и т. д.), многие фигуры ряженья, в силу унифицированности его изобразительной системы и факультативной соотнесенности персонажей с их земными “прототипами”, таких ярких индивидуальных примет ни в костюме, ни в атрибутах не содержат. Так что “карнавальные костюмы” большинства персонажей были более чем условными: 
	“Судья наденет что-нибудь худое: тоже либо шубу выворотит, либо что, ну, и бороду в рот возьметь, чтобы не знали, кто. <...> Да, и на голову какую-нибудь шапку худую <...> [Лурье,1995-РЭФ: с.64].
	Так же обстоит дело и с игровым образом действия игры. Будучи в основном обусловлены ритуальными задачами, реальные действия ряженых еще в большей степени, чем их костюмы и атрибуты, далеки от своего “сюжетного” - игрового - значения. Приведем в качестве иллюстрации два описания одного персонажа и его действий:
	“Одного мужчину вдоль скамьи привяжут лицом вниз, веник к заднице прицепят. Он как-то шевелит, так что веник трепещет...”
	Так изображалась мельница, у которой разболтался клин, торопецкими окрутниками. Не многим более узнаваемо представляли работу мельницы и ряженые Камско-Вишерского региона:
	“Поставят табуретки и скамейки и закроют половиком. А там два человека залезут под половик. А один сидит на лавке и шумит: по железу шоркает кирпич, штобы шум получился, как на мельнице” [Альбинский,Шумов: с.49].
	Очевидно, что возможности невербальных компонентов выразительного языка ряженья для презентации игровой ситуации весьма ограничены. Единственным универсальным средством для выполнения этой задачи является слово. В большинстве случаев в начале игры происходит своего рода экспозиция, представление  персонажей, сводящееся к их называнию. Необходимость этого момента объясняет большое количество в текстах ряженых обращений, особенно в начальных репликах:
	“Здравствуй, воевода,
	Херова порода” [Лурье,1995-РЭФ: с.70];
	“ - Тит, Тит, я высватался.
 	  - Поезжай к Мартину, я сегодня не смогу.
	  - Мартин, Мартин, я высватался”
	В случае, когда основной персонаж игры бессловесен, то есть имеет зооморфную или вещную природу, он практически никогда не появляется один, но всегда в сопровождении ряженого-человека. Этот своего рода проводник своими репликами описывает игровую ситуацию: он называет основной персонаж, комментирует все, что происходит или должно произойти, при этом выражая как бы взгляд со стороны. Так, коня приводит хозяин или цыган, с медведем ходит вожатый, при мельнице всегда есть мельник и т. д.. Вот пример:
	“...Голова конская сделана <...>, а люди там [внутри коня]. И вот ведет [ряженый] в комнату: “Лошадь идет!” Его ведут: “Лошадь идет!”
	Иногда персонажей представляют третьи лица - второстепенные фигуры или помогающие ряженым парни:
	“А тамо уже объявляют: “Котовалы пришли! Котовалы” [Альбинский,Шумов: с.33];
 	“Гасите огонь! Игра идет! Рыболов приехал!” [Альбинский,Шумов: с.21].
	Реплики и диалоги ряженых таким же образом “объявляют” и игровую версию их действий, в которых разрыв между совершаемым в дейстивтельности и изображаемым особенно велик:
	“Косу точу, косу точу...
	Баб, блинов хочу!” [Лурье,1995-РЭФ: с.11];
	“Они [кузнецы] берут пучок соломы и положат на наковальню и этими бьют, из соломы плеткима... и приговаривают: “Куем кровать! Куем кровать!” [Альбинский,Шумов: с.41].
	Итак, первое, что происходит при начале новой игры ряженых на святочной посиделке, - построение игровой ситуации, и именно слову отводится в этом решающая роль.
	Важно подчеркнуть, что репрезентируемая окрутницкой игрой реальность являлась по отношению к бытовой действительности гулянки не альтернативной, но параллельной. Представляется, что ритуальное значение каждой игры раскрывается только в соотношении обоих этих планов. Значимо не только то, что представляют ряженые (сюжет игры), но и то, как они это представляют (совершаемое на самом деле). Так, карнавальный смысл игры солнце всходит реализуется в том, что восход солнца изображается оголением зада. Поэтому если для раскрытия содержания игры и реализации ее ритуальной функции необходим словесный компонент, то строится он именно на совмещении игрового и “реального” планов. Так, в торопецкой игре лес клеймить окрутники (лесники) изображают сортировку деревьев на полноценные и испорченные, имеющие дупло: ряженые осматривают, ощупывают девушек, стукают толкушкой (клеймом) им по ягодицам. При этом в репликах ряженых (“Эта пойдет на экспорт!”; “Эта пойдет на дрова. Негожа... На дрова только”; “Ой-ой, там дупло! Эта только пойдет на колоды, на пчел”) со всей очевидностью прочитывается идея игры: “проверка” девушек на невинность. Так текст в игре обнаруживает или подчеркивает игровое двоемирие. И тот и другой планы ритуально значимы и вместе образуют синкретический текст игры. 
	Разумеется, зритель должен был узнать в действиях ряженых не “оригинал”, а самое игру. Основная цель словесной презентации игровой ситуации состоит не в том, чтобы сделать ее более “похожей” на жизненный “прототип”, а в том, чтобы данная игра “воцарилась” на посиделке. С одной стороны, слово утверждает “во всеуслышание” игровое содержание происходящего (сюжет) и этим делает принципиально невозможным неточность, неадекватность или неоднозначность зрительского восприятия. Перефразируя знаменитый афоризм Козьмы Пруткова, можно сказать, что игра заставляла зрителей верить глазам своим, читая надпись “буйвол” на клетке слона. “Когда всем наковали железных и стальных вещей с закалом и без закала [т. е. более или менее жестоко избили], - иронизирует Н. С. Преображенский, - изба в воображении зрителей должна была превратиться в озеро. Приехали рыбаки” [Преображенский: с.192].
	С другой стороны, такое “превращение” затрагивает не только сферу зрительского воображения. Делаясь предметом называния, игровая ситуация объективируется - назвать, описать можно только сущее. Таким образом происходит рождение “второй реальности” посиделок, новой для каждой очередной игры.
	Принадлежащими этому миру оказываются не только ряженые, но и все присутствующие на гулянке, так или иначе включаемые в игру и получающие в ней свои “роли”. 
	Л. М. Ивлева впервые акцентировала внимание на том, что неряженые участники вечерки не только не оставались безучастными зрителями, но активно вовлекались окрутниками в игру. “<...> Для значительного числа участников ритуала перевоплощение не было обязательным: они вступали, вернее - вовлекались в действие, не создавая при этом никакого образа” [Ивлева,1974: с.28]. Последнее положение требует уточнения. С точки зрения “актера” перевоплощения не происходило: включаемый в игру никого и ничего специально не “играл”, что действительно отличало его от ряженых; но с точки зрения всех остальных присутствующих (как ряженых, так и неряженых), а точнее - с точки зрения самой игры вовлекаемые в действие из “публики” автоматически становились ее полноправными действующими лицами. “Девушки... - пишет Л. М. Ивлева, говоря об игре в кузнеца, - принудительно вовлекаются в игру, не переключаясь в условный мир всемогущего кузнеца активно и всецело: они принадлежат все-таки к разряду зрителей” [Ивлева,1998: с.105]. Попытаемся обосновать иную точку зрения: включаемые в игру - делалось ли это добровольно, обманом или насильно - все-таки не оставались зрителями, хотя могли и не становиться актерами: последнее зависило от их доброй воли, а первое - нет. Попадая в область репрезентируемой игрой условной (игровой) реальности, каждый давешний зритель занимал определенное место в системе персонажей данной игры, получая, независимо от собственного желания и старания, свою “роль”. Так, каждая девушка, которую подводили прикладываться к покойнику, автоматически оказывалась таким образом в роли родственницы или знакомой умершего, присутствующей при его отпевании и прощающейся с новопреставленным; всякий, кому кузнец “ковал” какую-нибудь вещь, становился на этот отрезок времени заказчиком, получающим требуемое изделие, а нередко заодно и наковальней; девушки в игре лес клеймить выступали в роли деревьев; дети, сажаемые под сенную корзинку и обливаемые водой, становились пчелами и т. д. Даже в тех случаях, когда включаемый в игру, казалось бы, “остается сам собой”, на момент своего непосредственного участия в ней он все равно неминуемо обретает “второе лицо” - свою игровую ипостась. Если ряженые катают девушку на лошади, везут парня “за огурцами на верблюде” и т. п., эти девушка или парень на первый взгляд не получают никакой роли; на самом деле они оказываются уже не самими собой, а точнее - не только самими собой, но и в роли самих себя в определенных обстоятельствах, диктуемых игровой реальностью: девушка, желает она этого или не желает, “играет” себя, катающуюся на лошади, будучи в это время отличной от самой себя - той самой девушки, которая присутствует на святочной посиделке и в данный момент сидит на спине переодетого в “лошадь” односельчанина, этих “двух” девушек разделяет невидимая, но осязаемая всеми грань между игровой и бытовой реальностью, принципиально сосуществующими на святочном игрище. Та же ситуация - и в случае с парнем, едущем на верблюде, и с девушкой, которой пекут блины (бьют лопаткой ниже спины), и т. д., и т. п. Причем встречаются случаи, когда сама логика игры требует, чтобы ее участники из числа зрителей “играли” именно самих себя, а не “абстрактных представителей человечества”: так, девушка с парнем, которых выкликают по именам и венчают или судят (за непотребное, безнравственное поведение), вынуждены как бы играть себя, стоящих под венцом или перед судом. И более того - игра предписывает им определенное поведение, вплоть до произнесения конкретных реплик в ответ на вопросы судьи, наделяющего их вымышленным (“преступным”) прошлым.

1-3. Контактные и неконтактные (зрелищные) игры ряженых
	Итак, с момента включения в ритуальную игру каждый ее новый участник, хочет он того или нет, - homo ludens. Если же мы зададимся вопросом: в какой момент роль включенного в игру неряженого признается окрутниками исполненной и ему позволяется сойти со сцены и вновь стать просто зрителем, выйти обратно за рамки “бесовского действа” и вернуться на деревенскую посиделку? - то увидим, что это происходит лишь после того, как он исполнит некое вполне конкретное действие в отношении одного из персонажей либо, наоборот, кто-то из ряженых совершит определенный акт, направленный на временного участника игры.
	Что же это за действия? В одном случае участие бывшего зрителя в игре считается достаточным, когда тот получит от ряженого удар, в другом - когда его обольют водой, в третьем - когда он ответит на вопрос персонажа игры или выслушает от него прилюдную хулу, в четвертом - когда ряженый поцелует неряженую девушку, в пятом - наоборот, когда последняя поцелует наряженника и т. д.
	Казалось бы, в перечисленных актах нет ничего общего, и остается неясным, почему же именно они знаменуют исполнение вводимым в игру неряженым предлагаемой роли. Если присмотримся внимательнее, то увидим, что все они, при заметной разнородности (удар, поцелуй, диалог и т.д.) и разнонаправленности (окрутник => зритель, зритель => окрутник, окрутник <=> зритель), суть разновидности  непосредственного  контакта  ряженого и неряженого участников одной игры. И именно этот контакт в рамках каждой игры или сегмента игры является своего рода кульминацией взаимодействия ряженого и неряженого, после которой только и возможна развязка, т. е. выход неряженого из игры. Следовательно, самого по себе участия неряженого в игре вместе с ряжеными недостаточно, ритуал предписывает каждому включенному в игру вступить в той или иной форме в непосредственный контакт с окрутником, подвергнуться со стороны последнего своего рода прямому воздействию.
	Итак, общая особенность большой части игр ряженых на святочной  молодежной гулянке состоит в том, что их сценарий обязывает неряженых участников сборища, не меняя облика, принять на себя в игре определенную роль. Другая же группа игр этого не предполагает. Поэтому первым шагом к типологии игр святочных ряженых  должно стать разделение их на такие, в которых обеспечивается взаимодействие ряженых и неряженых, и такие, в которых зрители остаются зрителями. Поскольку в первом случае обязательным и кульминационным моментом соучастия в игрище ряженых и неряженых является, как было показано, их непосредственный контакт, назовем такие игры  контактными, игры же другого типа уместно будет определить как  неконтактные (зрелищные).  
	Деление это представляется отнюдь не случайным: в играх этих двух типов по-разному реализуется ритуальное содержание святочного обряда. В контактных играх имеет место прямое воздействие на присутствующих со стороны окрутников, для осуществления которого необходимо участие ненаряженных (“профанов”) в разыгрываемом действе, а стало быть, ритуальная идея игры имеет смысл лишь постольку, поскольку она актуализируется в приложении к этой группе участников игрища (девушки, дети, вся молодежь). Так, если ряженые представляют мельницу, которая ломается и впоследствии должна быть починена, причем требуют, чтобы чинил мельницу не кто-нибудь, а девушка из публики, и не как-нибудь, а посредством целования, то это значит, что смысл и цель игры не в том, чтобы показать, как мельница сломалась и была исправлена, а в том, чтобы заставить девушку - по возможности, каждую - чинить ее поцелуем. 
	В играх же неконтакного типа значение имеет лишь присутствие неряженых при действии, совершаемом окрутниками. Обрядовый смысл такой игры целесообразно искать в самом ее тексте. В частности, он проявляется опять же в соотнесенности игрового и реального планов действия: если ряженые изображают заклание быка путем разбивания горшка-головы, значит, в самом этом сюжете и именно таком метафорическом его представлении заключена какая-то актуальная для обряда идея.
	Момент прилюдности был, безусловно, значим и для контактных игр: действия ряженых с каждым из включаемых в игрище были зрелищем для всех остальных присутствующих на посиделке, которые тоже являлись своего рода соучастниками происходящего. Все игры ряженых так или иначе являлись зрелищем, что связано с самой природой ряженья. Однако, это ни в коей мере не снимает различия между играми двух указанных типов, которое определяется тем, что в каждом случае довлело ритуалу: само действо окрутников или контакт их с неряжеными в контексте этого действа. Иногда на сам момент ритуального контакта со “зрителями” игра ряженых почти вовсе переставала быть не только средством общего увеселения, но и вообще зрелищем, обнажая таким образом свою ритуальную задачу: ряженые для осуществления воздействия на неряженых выводили последних с посиделки: “<...> Когда это надоест, “деды” хватают девиц и выволакивают их на улицу <...>. Вытащив девиц на улицу на снег, “деды” задирают им подол и натирают снегом между ног <...>“ [Ивлева,1994: с.99]. Приведеный пример демонстрирует достаточно ясно, насколько ритуальная доминанта в контактных играх могла смещать центр тяжести в игрище с презентативной его стороны на акциональную.
	Существуют и игры, в которых последовательно совмещаются чисто зрелищное действо и действие, предполагающее ритуальный контакт ряженых с неряжеными. Такова, например, знаменитая игра в покойника, полный вариант которой предполагает отпевание умруна ряженым попом (иногда с причтом), не требующее подключения зрителя, и прощание с покойником, в котором обязаны были участвовать все находившиеся на гулянье девушки. Другой пример - игра в коня, где сперва ряжеными разыгрывается торг между хозяином и покупателем, а когда конь околевает (заболевает), девушек из зрителей заставляют его “чинить”. Сходным образом строится игра в быка (лося): после инсценированного заклания ряженые либо устраивают допрос девушек, либо шьют сапоги им из кожи животного, либо еще в какой-либо игровой форме осуществляют ритуальный контакт. Сюжетное сцепление частей игры носит здесь достаточно формальный, механистический и потому необязательный характер. Как видно хотя бы из приведенных примеров, второй сюжет не порожден первым, не подсказан логикой  развития игрового действия, а “прикреплен” к первому, как одно из возможных, но не единственное и обязательное его продолжение. Автономность зрелищных и контактных “половин” двойных игр подтверждается и фактом существования в традиции частей таких сложных двусюжетных образований в качестве отдельных, самостоятельных игровых единиц: игра в сапожника бытовала и без представления “предыстории” той шкуры, из которой шьют девкам обувь (.: Лурье, ср 1995-РЭФ: N 8), и наоборот, заклание быка могло разыгрываться без продолжения (ср.: Максимов: с.484).
	Возможны два пути образования двусюжетных представлений. Во-первых, они появлялись в результате слияния независимо существующих игр, причем ситуации и персонажные составы унифицировались, “притирались” один к другому. Так, по-видимому и появился достаточно устойчивый вышеназванный контаминированный сюжет “убийство животного” + “изготовление зрителям изделий (из его кожи)”: 
“Потом делались лошадь. <...> Ну вот и выведуть эту лошадь: “Господи, хорошая какая...” Сажають девок кататься. Посодют девку верхом кататься. А эта лошадь - прыг, а эта девка оттудова - грым! Не садисся - так силком посодють. <...> Потом эты мальцы убежать, а шкуру эту скинуть. <...> ...Говорят: надо сапоги шить.<...> Ну от, приводять девку, становять. Она говорит: “Мне туфельки”. - “Нет, пока кожа есть, надо сапоги подлинней, подлиннее... сапоги подлинней”. Ну, девки кричать: хочеть повыше коленок маленько мне [померить]” [Лурье,1998: с.316] (см. также: Добровольский: NN 4 (бычок), 16 (лось), 20 (каза); Лурье,1995-РЭФ: N 9 (бык); Лурье,1998: с.316-317 (лось)).  
	Во-вторых, неконтактная часть могла “вырастать” из самой контактной игры. Особенно хорошо это прослеживается в тех случаях, когда вторичный зрелищный сегмент возникает на основе словесного текста и представляет собой разросшийся диалог или монолог персонажей. Так, две торопецкие игры - в суд, центральное действие которой состоит в допросе парня с девкой, и близкая ей хулинки накладать - обычно предваряются своего рода прелюдиями, состоящими в диалогах двух окрутников. В минимальном варианте это небольшие тексты, обозначающие персонажей и игровую ситуацию: 
		- Дед Окула!
		- Какого тебе надо хуя?
		- Жениться хочу!
		- Дело не мое, дело Сидорово.
		- Сидор Мартыныч!
		- Чего?
		- Жениться хочу!
		- А девка-то есть?
		- Есть!
 		- Какая?
Эти тексты имеют тенденцию к разрастанию, включению в себя иногда вовсе функционально не значимых, избыточных фраз:
 		“Здравствуй, воевода,
		Херова порода.
		Что ты спишь гуляешь,
		Ничего не знаешь?
		Я шел мимо бани, 
		Лежало две пары.
		Катилася бочка,
		Они вприскочку.
		Катилась хорошо - 
		Было хорошо.
		Можно рассудить-порядить
		И их ожанить” [Лурье,1995-РЭФ: N 70].
В результате на основе подобных монологов и диалогов возникает вторичный сюжет, появляется другая, зрелищная часть игры, предваряющая или завершающая контакную. Вот пример из торопецкой игры, где “молодых” (парня с девушкой) судит барин:
	“Ну, вот, барин сидит, значит, на стуле, на стуле этом и кричит: “Мальчик Петрушка!” Тот подбегает : “Что, барин-пьянчужка?” - “Ты чего от меня убежал?” - “Да я твою барыню за пизду подержал”. - “Как тебе довелось, сукин сын?” - “А ты сидишь на хуерошше [?], не видишь своей рошши”. - “Секелю - маланец, пизде - конец”. - “Нет, не конец, я тебе докажу”. [Выводят парня и девушку.] “Он к тебе ходил?” <...> - далее начинается ритуальный “допрос” [Лурье,1995-РЭФ: N 67]. 
	Другой пример разросшейся сценической прелюдии к контактной игре, в данном случае оформившейся не только словесно, но и акционально, находим в игре в лося. И в торопецком, и в смоленском вариантах, помимо того, что сама игра состоит из зрелищной (убийство лося) и контактной (изготовление изделий из его шкуры) частей, действие начинается с разговора трех братьев-охотников между собой (торп.) или с батькой (смолен.), переходящего в сцену неумелой охоты:
	“Делались потом, значить, два вумных и один дурак. Да. Делают лося. <...> И говорять вумные на дурака (дурак идет сзаду, вумные - напяред): “Мы, - говорить, - пойдем лося бить”. А дурак говорить: “Как? Батя с маткой чтоб помёр, а мне их забыть?” Да, останавливаются, ям`у рассуждають: “Дурак, да разве можно батьку?.. Мы идем лося бить. И бей м`ижи рог. Мижи рог бей, чтоб лося сразу убить”. Ну, оны идут наперед, он сзаду. Оны лося мижи рог, а ён им мижи ног ставит... Мижи ног. И оны повернулись: “Дурачок, ты ж нам мижи ног ставишь!” - “Так а ты сам так говорил!” - “Я тебе говорил мижи рог, вот, мижи рог!” Опять поворачиваются. Опять оны мижи рог, а он им опять мижи ног ставить. До чего оны так домучаются, до чего домучают...” [Лурье,1998: с.316].
	Такого рода сценическая “опухоль” могла оказаться и злокачественной для ритуальной игры - разрастаясь, зрелищная часть парализует обрядовую функцию действия и нередко впоследствии вытесняет исконный сюжет. Представляется, что известные народные пьесы диалогического характера (“Барин”, “Мнимый барин”, “Барин и слуга” и т. п.) генетически суть не что иное, как автономизировавшиеся вербальные прелюдии святочных игр ряженых. Именно так, по всей видимости, возникло и святочное представление “Ездок и Конёвал, или Конь”, записанное Н. Е. Ончуковым. Один из самых распространенных сюжетов - лечение (оживление) животного, - лежащий в основе этой пьесы, воплощается как в зрелищных, так и в контактных играх. В последнем случае ряженого коня “лечат” девушками. Действие падмозерского “Коня” не предполагает не только включения зрителей, но и разыгрывания самой сцены заболевания (падения) и лечения коня, этот персонаж вообще никак не участвует в происходящем. Вот как описывает представление сам Н. Е. Ончуков: “Приходят в избу и разыгрывают комедию, вся суть которой, по-видимому, и состоит в том, чтобы очень скоро и без заминки отбарабанить реплики” [Ончуков: с.118]. Разросшийся словесный текст, составляющий “всю суть” этой сценки ряженых, вероятно, сперва оттеснил ритуальный сюжет игры на перифирию, а в результате и вовсе лишил ее действия “за ненадобностью”. Таков один из путей возникновения пьес народного театра. 
	Вернемся к проблеме различия между контактными и неконтактными играми. Л. М. Ивлева писала о двух вариантах отношения зрителей к действию окрутников: “В одних случаях они хотя бы временно замыкают его на себе и таким образом высвобождают заключенную в нем магическую силу; в других - сравнительно безучастно наблюдают и оценивают его со стороны”. Разницу эту Л. М. Ивлева объясняла тем, что “зрители разного типа <...> по-разному соотносятся со структурой самого действия” [Ивлева,1994: с.128]. Нам же важно подчеркнуть следующее: “замыкание” действия на зрителях являлось не просто одним из возможных вариантов его организации, нацеленным на прямое магическое воздействие, но было строго регламентированно определенным набором форм этого воздействия (см. вторую главу настоящей работы) и тех сюжетных схем, в которые оно вписывалось (об этом речь идет в третьей главе). Так что сами игры, а не зрители подразделялись на предполагающие соучастие неряженых и не предполагающие его, поведение же зрителей определялось типом игры. Нельзя не согласиться с Л. М. Ивлевой, когда она говорит о “зыбкости деления аудитории на активную и пассивную” [Ивлева,1994: c.128], поэтому необходимо четко определить критерии, ориентируясь на которые мы выделяем случаи включения неряженых в действие окрутников. Таких показателей, на наш взгляд, два: становясь прямым активным соучастником ритуального действия, зритель должен 1) получить свою роль в игре и 2) “подвергнуться” непосредственному контакту с ее персонажем.
	Наше дальнейшее исследование посвящено проблемам морфологии контактных игр святочного посиделочного ряженья.