<< На главную страницу сайта

Осенняя школа по семиотике фольклора - 2004

Работы на конкурс

(о бытовании современной сказочной традиции)

В настоящем статье ставится ряд проблем, связанных с бытованием современной сказочной традиции. Сказки – жанр, который активно фиксировался собирателями в конце XIX – начале XX века, но почти исчез из сегодняшней полевой практики. Отчасти это связано с общим угасанием интереса к сказке как предмету изучения современной науки, другая причина заключается в том, что на вопрос “А Вам рассказывали сказки?” собиратели, как правило, получают ответ отрицательный: “Ой, я уж и забыла, чего и рассказывала, не знаю, забыла уж”. Помимо “забывчивости” в качестве аргументацией могут приводиться — занятость:

“Нет, сказок не рассказывала /бабушка/. Ой, мамо...! Двадцать пять коров было на руках дак, матушка, некогда было сказок рассказывать, тожо убежит да прибежит, убежит да прибежит, а мы в школу-то ходили, я ведь два класса только и кончила школы-то”;

“Ой, матушка, до сказок ли было. Заря угонит, другая пригонит, станешь утром рано, вечером поздно, скотину держала, корова была, овцы были, придешь с работы, с сенокосу прибежишь, оводница, надо корову подоить отправить на этот, утром опять станешь, корову подоишь, милая, травы накосишь-да да сена на день, да опять уйдешь, а у нас сенокос-то был далеко на реке”.

“Не до сказок было че-то раньше. Нет, раньше этого не знали. Вот такие вот, че, ниче он не рассказывал мне. Некогда было, убегаемся дак — нам не до сказок было, пойдем да ляжем”.

Или неуместность ситуации: “Собиратель: А вспомните какую-нибудь сказку?/ Всю сейчас не вспомнить, всю уж. Все подряд-то не вспомнить, че рассказать-то сказки. Дак вот не рассказать. Не буду. Надо рассказывать — дак надо всю, чтобы и к делу было, если рассказываешь; а оно уж не так — дак не интересно/”.

Таким образом, мы можем сформулировать проблему определения ситуаций, нормативных для рассказывания сказок, и социально-возрастной группы, являющейся носителем сказочной традиции. Эти вопросы на материале классических сказочных сборников (конец XIX – середина XX века) мы решаем в другой нашей работе, и выделяем три типа ситуаций, в которых женщины рассказывали сказки: (1) детям; (2) на посиделках и вечерках, т.е. молодежи; (3) в семейном или соседском кругу, на праздниках — в смешанной, главным образом, детской аудитории). Детей и стариков (старух) мы определили как нормативные группы носителей сказочной традиции.

Материалы наших полевых экспедиций (соответственно, относящиеся к концу XX — началу XXI века) на данный момент существования традиции подтверждают только первую из определенных нами ситуаций: сказки рассказывают детям, но не соседям, гостям, или на собраниях молодежи. О том, что носительницами сказочной традиции являются старухи (“бабушки”, “бабки”) свидетельствуют и современные материалы. Рассказывали сказки те, кто присматривал за детьми: “Детям водилась бабушка, а вот уходишь на работе устанешь — дак не до сказок было”; “Бабушка распевала сказки. Да, бывало, когда ходит, мне так нравилось, она так: “Коз-ля-ту-шки, мои ма-ту-шки, от-крой-ти-ся, от-во-ри-ти-ся, — вот именно вот таким. — Ва-ша мать при-шла, мо-ло-чка при-нес-ла. И вдруг… — и вот так она рассказывает — и вдруг… волк. Ам бабушку — и съел”. Ой, мне казалось, это вообще. Мою бабушку, думаю, как это волк может съесть. Да, она сказки очень хорошо рассказывала, очень. Мне казалось вот, я видела этих всех героев, все это, вот настолько она выдержанно все это — и с песнями, и там с прибаутками”.

Следующая проблема, с которой сталкиваются собиратели, это несовпадение народной терминологии и определения сказки, принятого в фольклористике. На просьбу “рассказать сказку” собиратели получают очень разные ответы:

“У мене был дед такой, отца отец. Он нам столько сказок говорил, что ой! Но щас уже их не помню, милая. /Ну о ком хоть?/ Не помню. /Собиратель: Про кого?/ Ой, дак, про жизнь про всякую, там, и про всякого привидиния какеи-то – наговорит, мы, бывало, боимся, что и там ходють, и вот там приходють”;

“Какие сказки /рассказывала/? Да усякие. Как придется. Ну я не знаю, какую вам сказку. Жил дед да баба. У их была, ну, внучка. А внучка тая бегала да бегала усе за бабой. Да за дедушком. А баба: “Не иди, внучка, за мной, не иди. Зачем идешь?” Баба так на нее. А она: “Бабушка! А я хочу с тобой погулять!” Она хочет погулять – маленькая. А баба ее отгонять. Бабы были, ну, старые. Гуляли, Масленицу справляли, гуляли – песни орали. И эта внучка за юбку, юбки такие шили. А матке ж надо танцевать! Она е…”;

То же явление отмечали собиратели и в начале века. Среди записей Н.Е. Ончукова в составе сборника “Северные сказки” (176 номеров) волшебные сказки составляют 46 номеров, бытовые (новеллистические) сказки – 71 номер, 8 сказок о животных, 2 кумулятивные сказки, 1 легендарная сказка, 4 предания, 5 легенд (про панов), 24 былички, 1 бывальщина, 4 прибаутки, 2 присказки, 2 небылицы, 5 анекдотов на тему “смеются над соседями”, 1 шуточный рассказ. Б. и Ю. Соколовы так же включили в сборник “Сказки и песни Белозерского края” наряду со сказками былички, бывальщины, рассказы о гаданиях и другие произведения народной словесности; сказкой они обозначали “всякий устный рассказ, сообщаемый слушателям в целях занимательности”.

Среди общего количества сделанных записей наше внимание привлекли тексты, так же в большинстве случаев обозначенные информантами как “сказки”, но до сих пор не фиксировавшиеся в сказочных сборниках. Мы назвали этот жанр “сказки про себя”. Главным признаком этих текстов являются (1) функционирование в узком семейном кругу, и (2) включенность адресатов (детей) или рассказчиков (матерей, бабушек) в повествование:

“И там… Ну там вот мне какой-то там чё-нибудь говорят, там, про каких-нибудь красавиц там, что вроде как бы что про меня так, не прямо говорят, а вот там жила, была, там, вот, и, там, была хорошая девочка, ну там вот такое всё – и так всё говорят… Ну, там, была хорошая, там, слушалась маму, там, и папу. И… ну и что-нибудь такое всё. Я особенно не помню. /Сбиратель: А эти сказки – это тебе бабушка рассказывала?/ Ну бабушка, когда мы там у нее жили. Она с нами сидела, но сейчас она уже умерла. А так, мама тоже рассказывала на ночь, когда не могла заснуть, вот она мне рассказывала”;

• сказки сочиняются “на ходу” (“Болтаешь, чтоб не плакали”; “Сереж, давай мы с тобой будем сочинять вот так песенку”; “А так, мама тоже рассказывала на ночь, когда не могла заснуть, вот она мне рассказывала”);
• сказки комментируют происходящее в данный момент “Что видит – о том и пою” или желательное развитие событий (“Мама сейчас подоит коровушек, Жене молока надоит, потом Женю возьмет, Женя гулять пойдет”; “Вот Сережа, вырос Сережа большим-большим, хорошим таким мальчиком. Поехал Сережа в Италию”; “а вот там жила, была, там, вот, и, там, была хорошая девочка, ну там вот такое всё – и так всё говорят… Ну, там, была хорошая, там, слушалась маму, там, и папу”);
• обязательный благополучный конец (“А в конце – ну конечно, он побеждал. А как же, иначе бы это слез было”; “А кабан начал рыть землю возле березки, - а мы, нам страшно, мы переживаем, - я говорю: “Кабан, не трогай меня, у меня маленькие детки есть, что же ты так хочешь моих деток оставить, без мамы…”. А он не понимает, лыч уже в крови весь, тогда гляжу – падает береза, я прыг на другое дерево, он – другое дерево, тоже рычит, шерсть дыбом, я прыг на третье, и так потихонечку заснул кабан, рыл-рыл – и заснул. А я бегом-бегом, и к моим ребяткам”. И вот всегда мне казалось, что моя мама – герой, она вот к нам шла”).

В сущности, сказки данной группы представляют собой определенные жизненные сценарии, в котором расписаны роли участников: мама – “герой”, мальчик – вырос “большим-большим”, “хорошим”, стал известным футболистом, девочка – “хорошая”, “красавица”, “слушалась маму и папу”. С.Б. Адоньева определяет подобные тексты (не обязательно изложенные в форме сказки) культурными императивами: “Мы назвали такие тексты культурными императивами… Как способы и варианты разыгрывания жизненных историй они образуют совокупность заданных культурной традицией жанровых регистров (сценариев/фреймов), выбор которых позволяет иметь предсказуемое будущее”.

Набор ролей в подобных сценариях задается обществом: “Роль можно определить как типичную реакцию на типичное ожидание. Базовую типологию ролей заранее определяет общество… За каждой социальной ролью закреплена определенная идентичность” — пишет П.Л. Бергер.

Эти роли и расписанные для них действия - сценарии отражают общепринятые императивы: представление других о том, каким ты должен быть. К.Г. Юнг и его последователи называли эти представления мужской персонификацией бессознательного – “анимусом”: это не подлежащие обсуждению, безусловно “истинные” мнения-убеждения. В то же время они отмечали, что герои волшебных сказок – это фигуры архитипические.“При внимательном чтении сказок можно заметить, что людские персонажи практически лишены непосредственной человеческой жизни, хотя с виду они и являются нормальными человеческими существами: принцесса, принц, мальчик, девочка, солдат, царь, купец, что позволяет, в особенности детям, вполне эмоционально отождествлять себя с теми или иными героями (чаще всего по половому признаку: мальчики с мужскими персонажами, девочки – с женскими” - пишет В.В. Зеленский.

“А мне еще баба, знаешь, какую сказку рассказывала, интересную. Это… про одно…, она мне очень хорошо запомнилась, это что был король, он был сильно богатый. У него было три дочери. Ну и вот. Вот созвал он их и говорит: вот кто больше скажет, насколько он меня любит, вот настолько я, тому я отдам все приданое. Первая такая говорит: “Я тебя люблю, я тебя больше всех люблю на свете, ты у меня самый дорогой папочка, что есть, я без тебя не могу вообще, что ни спать ни есть, ниче”. Вторая тоже почти тоже самое сказала. А третья сказала: “Я без тебя, как без соли”. Вот так вот сказала. А он: “Ах, как ты меня могла…” …Вот у него дочь вообще стала плохая самая старшая, вторая – тоже, он уже все, они даже перестали его так сильно хорошо кормить, как-то ухаживать за ним перестали, как-то, как-то, и вот один раз это как-то она за несколько вот этих, сколько лет прошло, она состарилась, эта евоная самая младшая дочь пришла устроиться ну вот вообще поваром. Ну и вот, и вот она такая взяла, пришла вот и как бы служанкой еще подавать вот пищу, все такое, и вот ее устроили. Вот она взяла, в первый день недосолила суп, специально, сделала почти его не соленым, вообще, и подала. Он ест вот этот вот суп и вот несоленый, вообще, ну что вот вообще никакого вкуса нет. И он такой сидит и плачет. Она говорит: “А что вы плачете?” А он говорит: “Теперь я пони…, понял, насколько меня любит младш…, насколь меня любила младшая дочь”. И плакал. И она вот тут ему сразу все призналась, и вот она, она потом забрала его к себе домой, все тако…, ну что, забрала с этого королевства, сказала – никакого богатства, ничего не надо. Так они стали вместе жить”.

2. “/Собиратель: А как с детьми водятся? Вы им что-то рассказываете?/ А че рассказывать-то... Болтаешь, чтоб не плакали да. Никакие не сказки, а так просто. Сегодня вон зашла, Анна и говорит, встал он, я говорит, ушла во хлев, он встал, говорит, да вот пойдем, говорит, ревит, не видит и не успокаивается все ищо рыдает... Маленькой, второй годик, второй годик… Ну ниче, я вот говорю, сейчас мама коровушек подоить надо, коровушки молочко принесли, вот ему расска..., говорю. Он слушает. Мама сейчас подоит коровушек, Жене молока надоит, потом Женю возьмет, Женя гулять пойдет. Вот так у меня парень и все, успокоился. Печенинку скушал и уснул на руках”.

3. “Ну сочиняешь, конечно. Очень любил вот за грибами ходить, я говорила, что: “Сереж, давай мы с тобой будем сочинять вот так песенку. Представь: ты идешь по лесу, да. И вот он, маленький, бывало лежит так: Мам, трава большая? – Я говорю: Большая, большая. – Мам, а ведро есть у меня? – Есть. – Мам … Я говорю: ты идешь по лесу, давай петь: Я иду по ле-су… - а он: га-боч-ки со-би-яю”. Что видит – о том и пою. Ну я вот люблю, люблю с ним, вот именно фантазировать. Да, есть. Он и сейчас нафантазирует, что потом…”

4. “А мама вот, допустим, рассказывала, ну хотелось чего-то: “Мам, расскажи”, мне очень нравилась сказка, как она шла, она работала за три километра, и по бору, по лесу, по большому такому, ходила на работу. И у нее ночные смены и она вот ходила всегда ночью. И мы всегда переживали: как это мама вот ходит по такому дремучему лесу, она и сейчас ходит, кстати, но сейчас уже не так, и вот, бывало, она говорит: “Вот видела…” “Мам, расскажи там что-то” – вот втроем забираемся к ней под одеяло, она говорит: “Ну погодите, - спать-то нас как-то надо было уложить – ну погодите, расскажу вам… И вот рассказывает: Вот иду я, - а мы специально ее всегда дожидались, чтобы она рассказала эту сказку, это излюбленная была – вот иду сегодня, иду, иду по бору – вдруг …хряп что-то, а-а-а, я иду, думаю: нет, это просто сучок, а потом – гляжу: как вылетает по дороге большой серый кабан. Он бежит сзади, за мной, я по дороге прямо бегу, спотыкаюсь, никак к моим деткам не прибежать. Вижу: большая-большая береза, я – прыг на эту березку и сижу. А кабан начал рыть землю возле березки, - а мы, нам страшно, мы переживаем, - я говорю: “Кабан, не трогай меня, у меня маленькие детки есть, что же ты так хочешь моих деток оставить, без мамы…”. А он не понимает, лыч уже в крови весь, тогда гляжу – падает береза, я прыг – на другое дерево, он – другое дерево, тоже рычит, шерсть дыбом, я – прыг на третье, и так потихонечку заснул кабан, рыл-рыл – и заснул. А я бегом-бегом, и к моим ребяткам”. И вот всегда мне казалось, что моя мама – герой, она вот к нам шла. Вот так. Сейчас к мамке тоже приехала: “Мам, расскажи про кабана”. – “Ай, идите вы, вы мне в детстве надоели”.