Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика

Интенсивно развивающийся в последние десять-пятнадцать лет культ последнего русского царя и царской семьи представляет собой идеальный объект исследования того, что Б.А. Успенский назвал “historia sub specie semioticae” - такой подход предполагает восприятие исторических событий и исторических деятелей как некоего текста (в семиотическом смысле слова), который “прочитывается” обществом в определенном историко-культурном контексте и на определенном “языке”, обусловливающем восприятие исторических фактов и фигур под тем или иным углом зрения. Такой “язык”, вырабатываемый обществом, “с одной стороны, объединяет данный социум, обусловливая возможность коммуникации между его представителями, одинаковой реакции на происходящие события. С другой стороны, он организует самое информацию, обусловливает отбор значимых фактов и установление определенной связи между ними” (Успенский 1994, 50). Иными словами, вырабатываемая обществом (или отдельными его слоями) конвенция по поводу восприятия и интерпретации в том или ином ключе значимых исторических событий является формой самоидентификации членов общества на всех его уровнях - личностном, социальном, этнокультурном, религиозном. Кроме того, такая конвенция является определенного рода моделью (почти всегда мифологической) желаемого вектора развития этого общества, его гипотетического будущего. При очевидной разобщенности и раздробленности современного социума на множество слоев и групп (разделившихся по социальному, образовательному, этническому, религиозному и другим признакам), единое конвенциональное “прочтение” исторического “текста” становится принципиально не возможным - каждая из групп вырабатывает собственный “язык”, который считает единственно верным и на котором “прочитывает” историю, демонстративно игнорируя другие “языки” и другие “прочтения”. В результате такого поведения членов социума бесконечно затрудняется, а зачастую и вовсе прекращается полноценная коммуникация между его отдельными частями, что ведет к глобальной “коммуникативной неудаче” (термин Е.В. Падучевой) и не способности общества в целом вырабатывать консолидированное решение не только по поводу своего прошлого, но и по поводу своего будущего, а значит - свидетельствует о неспособности общества к построению единой идентичности. В таких условиях одна и та же историческая фигура может одновременно получать различную интерпретацию и вписываться в разные культурные контексты в зависимости от “языка”, на котором строится эта интерпретация, а общественное сознание становится подобием разбитого зеркала, каждый из осколков которого отражает некоторый фрагмент исторического прошлого под своим углом зрения.

В начале 90-х гг. XX в. в массовом религиозном сознании стал выстраиваться “текст”, доминантой которого является личность последнего русского царя и царская семья, а “языком” порождения и прочтения этого “текста” можно считать “язык” народного культа святых.

Возникает вопрос, почему именно в социокультурной ситуации рубежа XX-XXI вв., когда, казалось бы, лишь насущное настоящее должно волновать людей, интерпретация исторического прошлого приобрела такое обостренное значение? Вероятно, можно согласиться с социологом Борисом Дубиным в том, что “в период запоздалой, но именно поэтому ускоренной модернизации общества, соответствующей радикальной перестройки его смысловых ориентиров, ведущие группы общества или группы, претендующие в нем на лидерскую роль, нередко переносят свои представления о лучшем и истинном, об идеальном обществе... - в условно конструируемое “прошлое”, равно как другие - в столь же условное “будущее”. <...> Конкурентная “борьба за историю”, за свою легенду о ней - обязательный аспект такого рода процессов, когда ... выстраивается новый, общий для данного социума символический порядок, выдвигаются символы коллективной идентичности нации, закладываются основания такой идентификационной конструкции, как “национальный характер” (Дубин 2004, 75).

Исследуемый материал позволяет сделать вывод о том, что во-первых, в народном культе Царственных мучеников сложился определенный вполне узнаваемый стереотип царя, наиболее часто воплощаемый в образах военного и священника, что связано с двумя наиболее важными патерналистскими функциями, приписываемыми Николаю II, - защитной и пастырской. Не вдаваясь в социологический анализ этих двух образов, укажем лишь, что по опросам ВЦИОМ современное общество отказывает в доверии фактически всем социально-политическим институтам, кроме армии и церкви, которые “становятся в общественном сознании опорными точками всей конструкции “воображаемого общества” (Дубин 2004а, 209-210).

Во-вторых, этот “народный” образ является антитезой образу “державного” царя. Если иконографической репрезентацией “державной” версии мифа о царе можно считать памятник Николаю II в с. Тайнинском работы скульптора Клыкова (бесстрастный и холодный самодержец со всеми атрибутами императорской власти, возвышающийся на престоле над народом), то “народная” версия, содержащая корпус представленных выше сюжетов сновидений и рассказов о чудесах, в противовес ему актуализирует не просто образ “доброго” царя, но, прежде всего, царя-отца, царя-пастыря и царя-защитника, воспитывающего, окормляющего и охраняющего свой народ. В народной версии мифа о царе он становится тем символическим лицом, сопричастность которому всех членов общества позволяет народу обрести потерянную идентичность, восстановить разрушенные и утраченные коммуникативные связи на всех уровнях - от родственных до социальных и общенациональных.

Материал размещен на сайте при поддержке гранта РФФИ №06-06-80-420a.