269. О СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ

Слово живет двойной жизнью.

То оно просто растет как растение, плодит друзу звучных камней, соседних ему, и тогда начало звука живет самовитой жизнью, а доля разума, названная словом, стоит в тени, или же слово идет на службу разуму, звук перестает быть "всевеликим" и самодержавным: звук становится "именем" и покорно исполняет приказы разума; тогда этот второй - вечной игрой цветет друзой себе подобных камней.

То разум говорит "слушаюсь" звуку, то чистый звук - чистому разуму.

Эта борьба миров, борьба двух властей, всегда происходящая в слове, дает двойную жизнь языка: два круга летающих звезд.

В одном творчестве разум вращается кругом звука, описывая круговые пути, в другом - звук кругом разума.

Иногда солнце - звук, а земля - понятие; иногда солнце - понятие, а земля - звук.

Или страна лучистого разума, или страна лучистого звука.

И вот дерево слов одевается то этим, то другим гулом, то празднично, как вишня, одевается нарядом словесного цветения, то приносит плоды тучных овощей разума. Не трудно заметить, что время словесного звучания есть брачное время языка, месяц женихающихся слов, а время налитых разумом слов, когда снуют пчелы читателя, время осеннего изобилия, время семьи и детей.

В творчестве Толстого, Пушкина, Достоевского слово-развитие, бывшее цветком у Карамзина, приносит уже тучные плоды смысла. У Пушкина языковой север женихал<ся> с языковым западом. При Алексее Михайловиче польский язык был придворным языком Москвы.

Это черты быта. В Пушкине слова звучали на "ение", у Бальмонта -

632

на "ость". И вдруг родилась воля к свободе от быта - выйти на глубину чистого слова. Долой быт племен, наречий, широт и долгот.

На каком-то незримом дереве слова зацвели, прыгая в небо, как почки, следуя весенней силе, рассеивая себя во все стороны, и в этом творчество и хмель молодых течений.

Петников в "Быте Побегов" и "Поросли Солнца" упорно и строго, с сильным нажимом воли ткет свой "узорник ветровых событий", и ясный волевой холод его письма и строгое лезвие разума, управляющее словом, где "в суровом былье влажный мнестр" и есть "отблеск всеневозможной выси", ясно проводят черту между ним и его солетником Асеевым.

"Пыл липы весенней не свеяв", растет тихая и четкая дума Петникова "как медленный полет птицы, летящей к знакомому вечернему дереву", "узорами северной вицы" растет она, ясная и прозрачная.

Крыло европейского разума парит над его творчеством в отличие от азийского, персидско-гафизского упоения словесными кущами в чистоте их цветов у Асеева.

Другой Гастев.

Это обломок рабочего пожара, взятого в его чистой сущности, это не "ты" и не "он", а твердое "я" пожара рабочей свободы, это заводский гудок, протягивающий руку из пламени, чтобы снять венок с головы усталого Пушкина - чугунные листья, расплавленные в огненной руке.

Язык, взятый взаймы у пыльных книгохранилищ, у лживых ежедневных простынь, чужой и не свой язык, на службе у разума свободы. "И у меня есть разум" - восклицает она - "я не только тело", "дайте мне членораздельное слово, снимите повязку с моих губ". Полная огня в блистающем наряде цветов крови, она берет взаймы обветшавшие, умершие слова, но и на его пыльных струнах сумела сыграть песни рабочего удара, грозные и иногда величественные, из треугольника: 1) наука, 2) земная звезда, 3) мышцы рабочей руки. Он мужественно смотрит на то время, когда "для атеистов проснутся боги Эллады, великаны мысли залепечут детские молитвы, тысяча лучших поэтов бросится в море"; то "мы", в строю которого заключено "я" Гастева, мужественно восклицает "но пусть".

Он смело идет в то время, когда "земля зарыдает", а руки рабочего вмешаются в ход мироздания.

Он - соборный художник труда, в древних молитвах заменяющий слово "бог" словом "я". В нем "Я" в настоящем молится себе в будущем.

Ум его - буревестник, срывающий ноту на высочайших волнах бури.

Май - июнь 1919

Примечания

Далее ....

Оглавление

Указатель