TARTU ÜLIKOOLI

VENE KIRJANDUSE ÕPPETOOL

КАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

«ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ»

РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ:

ПРОСТРАНСТВО, ГРАНИЦЫ, ОБИТАТЕЛИ

Коллективная монография

ТАРТУ 2012

Коллективная монография написана членами рабочей группы

научно-исследовательского проекта кафедры русской литера-

туры Тартуского университета «“Идеологическая география”

западных окраин Российской империи в литературе» (2009–

2012)

Авторы: Мария Боровикова, Инна Булкина, Алексей Вдовин, Роман Войтехович, Тимур Гузаиров, Дмитрий Ива-

нов, Любовь Киселева, Роман Лейбов, Ирина Рудик, Татьяна Степанищева, Елизавета Фомина; при уча-

стии Александра Осповата

Редактор и руководитель проекта: Л. Киселева

В редактировании настоящей книги участвовали: И. Булкина, Т. Степанищева, Е. Фомина

Технические редакторы: М. Боровикова, С. Долгорукова

© Авторы, 2012

Электронное издание осуществлено в рамках гранта ЭНФ № 7901

Elektrooniline väljaanne on teostatud ETF grandi Nr 7901 raames ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие ( Л. Киселева)..................................................... 6

Глава 1. Империя как пространство для национального

строительства —contradictio in adjecto?

Конструирующая роль литературы .......................... 12

1.1. Литературная составляющая имперского

национального проекта ( Л. Киселева) ........................... 12

1.2. Борьба за «русскую» Малороссию

при Николае I ( И. Булкина) ............................................ 71

1.3. Конструирование конфликта между метрополией

и окраиной Российской империи ( Т. Гузаиров) ........... 91

1.4. Литераторы в роли ориенталистов на службе

у империи: случай А. Ф. Писемского ( А. Вдовин) ....... 109

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

в русской литературе и публицистике XIX в. ......... 125

2.1. Польское и русское пространства ................................. 125

2.1.1. Поэтическая география П. А. Вяземского: Россия и Польша ( Т. Степанищева) ................... 125

2.1.2. Место Польши в составе империи:

поэтические версии

1830–1831

гг. ( Р. Лейбов, А. Осповат) ............... 176

2.1.3. «Русская география»

Ф. И. Тютчева ( Р. Лейбов) ................................... 192

2.1.4. Русская слава и польская столица:

к истории одного клише ( Р. Лейбов) ................... 207

2.2. Малороссийское пространство ( И. Булкина) ................ 224

2.3. Балтийский край — «немецкая земля» между Россией

и Европой ( Л. Киселева, Т. Степанищева) ................... 260

4

Глава 3. Национальные стереотипы и их отражение

в русской литературе XIX – начала XX вв. ............. 280

3.1. Трактовка финского этноса ............................................ 280

3.1.1. Трактовка финского этноса в трилогии

А. А. Шаховского «Фин» ( Д. Иванов) ................ 281

3.1.2. «Верноподданный финн» в русской

публицистике XIX в. ( Т. Гузаиров) ..................... 297

3.2. Трактовка «русской нации» в литературе XIX в. ........ 321

3.2.1. Концепция «единой русской народности» vs.

украинофильство. Малороссы в творчестве

И. С. Тургенева ( Е. Фомина) ............................... 321

3.2.2. Русский характер как литературный

обман ( А. Вдовин) ................................................. 334

3.3. Немецкая тема в русской литературе

середины XIX в. .............................................................. 351

3.3.1. «Немецкость» как интерпретационная

метафора у А. И. Герцена ( А. Вдовин) ................ 351

3.3.2. Эволюция немецких образов в произведениях

И. С. Тургенева в контексте русского

национального мифотворчества ( Е. Фомина) .... 364

3.4. Образы поляков и польский миф в русской

литературе ....................................................................... 478

3.4.1. Польский патриот граф Чацкий и Чацкий

из комедии Грибоедова ( И. Булкина) .................. 479

3.4.2. Польский стереотип в поэзии

М. И. Цветаевой ( И. Рудик) ................................. 494

3.4.3. Польская гордыня и татарское иго в стихах

Цветаевой к Ахматовой ( Р. Войтехович) ........... 514

3.4.4. Национальность поэта: об этнонимах в лирике

М. Цветаевой нач. 1920-х гг. ( М. Боровикова) ... 538

5

Заключение ............................................................................. 552

Сведения об авторах ............................................................... 554

Venemaa impeeriumi “ideoloogiline geograafia”: ruum, piirid, elanikud. Kokkuvõte ...................................... 556

The “Ideological Geography” of the Russian Empire: Space, Borders, Inhabitants. Summary ................................. 561

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая читательскому вниманию монография «“Идео-

логическая география” Российской империи: пространство, границы, обитатели» является плодом труда небольшой груп-

пы сотрудников и докторантов кафедры русской литературы

Тартуского университета, в течение четырех лет работавших

над проектом «“Идеологическая география” Западных окраин

Российской империи в литературе». За это время рабочая

группа претерпела существенные изменения. Некоторые уча-

стники (Л. Пильд, Р. Лейбов) стали руководителями собствен-

ных исследовательских проектов и не смогли полностью со-

средоточиться на разработке темы «идеологической геогра-

фии». Другие (М. Боровикова, И. Булкина, А. Вдовин) успели

защитить свои докторские диссертации и перейти в статус

научных сотрудников. Им на смену пришли новые докторан-

ты — И. Рудик и Е. Фомина, которые еще пишут свои диссер-

тации. Однако, несмотря на все изменения и трудности, в те-

чение всего периода (2009–2012) продолжалась активная ра-

бота, результаты которой собраны в настоящей электронной

книге.

Тема, заявленная в заглавии, слишком широка, чтобы ее

могла охватить полностью маленькая группа исследователей

в течение короткого времени, отпущенного сроками проекта.

Тем не менее, в ходе работы был предложен новый фактиче-

ский материал, в том числе архивный, из области художест-

венной литературы и публицистики, для разработки проблем

«идеологической географии», которыми до настоящего вре-

мени занимались главным образом историки, политологи и

социологи (идеологическое освоение пространства, цивилиза-

торский дискурс метрополии и виктимизационный дискурс

окраин, национально-культурные стереотипы и др.).

Сам концепт «идеологической географии» авторы моно-

графии понимают достаточно широко и разносторонне. Идео-

логизация пространства (т. е. трансформация его описания под

влиянием идеологии) неизбежно связана с национальными и

Предисловие

7

государственными мифами, с официальной и оппозиционной

идеологией каждого периода. В имперскую эпоху, которая

является объектом настоящего исследования, пространствен-

ные мифы (толкование таких понятий, как метрополия, окраи-

на, «свое» и «чужое» пространства, граница, пограничье, За-

пад и Восток и т. п.) зависят от имперской национальной по-

литики и трактовки самого понятия империи. Это делает не-

возможным разделение описаний пространства и его обитате-

лей, т. е. населяющих его народов. Таким образом, в понятие

«идеологической географии» будут включены и стереотипы, связанные с образом того или иного народа в восприятии и

интерпретации его ближних или дальних соседей. Филологи-

ческий подход позволил рассмотреть традиционные идеологи-

ческие концепты, возникающие в общественном сознании под

воздействием историко-политических обстоятельств, фило-

софских влияний и т. п., как мифологемы, создаваемые лите-

ратурой и рефлектируемые ею.

Исследование дискурса западных окраин Российской импе-

рии (в первую очередь, это Эстония и другие остзейские про-

винции, Малороссия, Царство Польское, Великое княжество

Финляндское) и стереотипов восприятия населяющих их на-

родов (эстонцы, латыши, поляки, украинцы, евреи, русские) осуществлялось на материале, в основном, русской художест-

венной литературы и публицистики XIX – начала XX вв. Од-

нако привлекалась также эстонская, польская, украинская и

финская литературы. Авторы стремились выявить и описать

риторические ресурсы и дискурсивные стратегии, применяе-

мые писателями и публицистами при идеологическом конст-

руировании культурного пространства.

В первой главе «Империя как пространство для нацио-

нального строительства — contradictio in adjecto? Конструи-

рующая роль литературы» рассматриваются различные проек-

ты, а также дискурсивные стратегии власти и ее союзников и

оппонентов в попытке примирить, по сути, непримиримые

концепты («имперское» и «национальное»).

По мере расширения Российская империя становилась все

более многонациональной, а культурное развитие отдельных

8

Коллективная монография

наций влекло за собой стремление к национальной автономии

и, в конечном итоге, сепаратизм. Анализ сборника «Эсты и

латыши, их история и быт» (1916) демонстрирует, как лидеры

национальных меньшинств и их союзники стремились с по-

мощью издания воздействовать на правительство и общество

России с тем, чтобы доказать успешность и зрелость своих

народов. Их целью было освобождение от диктата остзейских

немцев и проведение реформ в Прибалтийском крае (а в ко-

нечном итоге, конечно, независимость). Другое издание той

же эпохи — «Отечество. Пути и достижения национальных

литератур России. Национальный вопрос», доказывавшее гу-

бительность российской политики и одновременно возмож-

ность перестройки многонациональной империи на демокра-

тических основах. Либеральные кадетские идеологи использо-

вали для пропаганды своих идей антологию финской, эстон-

ской, латышской, литовской, украинской, еврейской, польской

и грузинской литератур. С ними конкурировал проект горь-

ковского издательства «Парус» по подготовке целой серии

антологий национальных литератур. Однако обоим проектом

не суждено было воплотиться до конца, т. к. империя распа-

лась, исчерпав свой потенциал и в очередной раз продемонст-

рировав, что национальное и имперское строительства — это

contradictio in adjecto.

Не менее выразителен пример из украинской истории.

Анализ политики Николая I по культурно-политическому

«присвоению» Украины и подавлению польского влияния в

регионе показывает, как в проекте возрождения Киева в каче-

стве «исконно-русского» религиозного и культурного центра

используется «идеологическая география». В сознании импер-

ских идеологов работали категории Киевской Руси и ее искон-

ной принадлежности российскому пространству, но такая

трактовка пространства сталкивалась с польской идеей собст-

венной утраченной окраины (Kresy Wschodnie).

Следующий пример имперской политики на национальных

окраинах взят из истории Великого Княжества Финляндского.

На этом материале прослеживается, как эволюционировали

стратегии формирования российского общественного мнения

Предисловие

9

в отношении национальных меньшинств (финнов и карел).

Описана парадоксальная, на первый взгляд, ситуация, когда

идея благополучной интеграции новых подданных в импер-

ское тело (первая половина XIX в.) сменяется эскалацией

«конфликтной» стратегии. Ее цель — оправдать репрессивную

политику власти по отношению к финнам в конце XIX в.

Анализ правительственного проекта «литературной» экс-

педиции в Поволжье в 1850-е гг. демонстрирует возросшее

внимание власти к литературе и попытки использовать ее

влияние на общество.

Вторая глава «Идеологизация пограничного пространства

в русской литературе и публицистике XIX в.» посвящена

«идеологической географии» трех регионов — Польше, Ук-

раине и балтийским землям (Остзейскому краю, в терминоло-

гии исследуемой эпохи). Материалом главы послужила, в ос-

новном, русская поэзия (А. С. Хомяков, П. А. Вяземский, Н. М. Языков, Ф. И. Тютчев и др.), однако подключены и жанр

путешествия, и мемуары, и народные легенды и их литератур-

ные обработки, и публицистика. Ключевой здесь остается

проблема «Россия — Европа», восприятие польской и остзей-

ских провинций либо как «своей» Европы, противопоставлен-

ной самодержавному и деспотическом центру, либо как «бун-

тующей окраины», иногда с подключением утопических про-

ектов «всеславянского примирения». Однако «идеологизация»

пространства порой приводит и к ксенофобским высказывани-

ям или к уничижительным трактовкам «своей»/«чужой» тер-

ритории.

Третья глава «Национальные стереотипы и их отражение

в русской литературе» обширна и разнообразна по материалу

и по характеру поднятых в ней проблем. Процесс стереотипи-

зации национальных характеров анализируется в его динамике

и в широком литературном, публицистическом, философском

и политическом контекстах. Так, образы финнов рассмотрены

на примере драматической трилогии А. А. Шаховского

«Фин» (1824), где финская мифология хотя и смешивается

с балтийской (как показала тщательная работа по выявлению

источников), но образ сильного, мужественного, чувствитель-

10

Коллективная монография

ного финна вполне согласуется с романтической трактовкой

этноса. Анализ сочинений Батюшкова, Баратынского, воспо-

минаний Д. Давыдова, Ф. Булгарина, повести и трагедии Н. Ку-

кольника и др. сочинений свидетельствует об устойчивости

этого положительного образа (верноподданного) финна в рус-

ской словесности. Литература создает представление о мирной

интеграции завоеванной окраины в империю, что, как показа-

но на основе многочисленных фактов, не соответствовало ис-

торической действительности.

Большая часть третьей главы посвящена трактовке немец-

кого характера. На материале творчества И. С. Тургенева, уде-

лившего немцам исключительное внимание, показаны взаимо-

связи трактовок немецкого и русского характеров и связь их

обеих с русским национальным мифотворчеством 1840–

1870-х гг. Важным вкладом является анализ функции и праг-

матики включения инонациональных персонажей в поэтику

конкретных произведений. Под пером Герцена «немецкость»

превращается в интерпретационную метафору, семантическое

наполнение которой меняется на протяжении его творчества.

Анализ употребления этой негативной метафоры у Герцена

приводит к выводу, что ее интенсивное использование связано

не только со сложившимися в русской культуре стереотипами, но и с символизацией Герценом собственного биографическо-

го опыта.

Русский характер существует в литературе всегда в соот-

ношении с «другими», поэтому анализ инонациональных об-

разов в русской литературе приобретает существенное значе-

ние для создания портрета собственной нации. Понятие «рус-

ский» в разные эпохи также трактовалось по-разному. В XIX в.

господствовала официальная концепция «единой русской на-

родности», которая включала русских, украинцев и белорусов.

В этой связи важна трактовка малороссов как самостоятельно-

го характера под пером Тургенева и других русских писате-

лей, проанализированная в третьей главе монографии.

Польская тема — одна из самых травматичных для русско-

го общественного сознания и для русской литературы (исто-

рические воспоминания времен Смуты, разделы Польши, Предисловие

11

польские восстания 1792, 1830–31 и 1863 гг. и др.). Польский

характер и польский миф в русской трактовке рассмотрен

в книге на материале творчества М. Цветаевой, которая взаи-

модействовала с уже сложившейся в русской культуре тради-

цией. Цветаева гордилась своей «польской кровью», конст-

руировала и образ поэта, и своих поэтических двойников (Ма-

рина Мнишек), исходя из этой мифологии. «Иноземные» чер-

ты Цветаева отмечала также у своих современников, в частно-

сти, у А. Ахматовой, подчеркивая ее восточные корни и про-

тивопоставляя им свое польское происхождение. В контексте

цветаевского польского мифа рассматривается и еврейская

тема в ее творчестве, которая вводится как метафора «отвер-

женности» поэта.

Особый сюжет главы связан с рассмотрением генезиса фа-

милии главного героя комедии Грибоедова «Горе от ума», возможно, восходящей к фамилии реального исторического

лица — энтузиаста и польского патриота гр. Т. Чацкого. Одна-

ко этот сюжет важен не только сам по себе, но и как свиде-

тельство об исключительной осведомленности русского обще-

ства о польских делах и о знакомстве с ситуацией в юго-

западных провинциях империи изнутри.

Данный в предисловии краткий обзор затронутых в книге тем, проблем, сюжетов и авторов, конечно, не исчерпывает ее со-

держания, как книга в целом не исчерпывает заявленной в за-

главии темы. Русская литература XIX – начала ХХ вв. активно

участвовала как в имперском, так и в национальном строи-

тельствах, она дает богатейший материал, который еще далеко

не исчерпан ни в фактическом, ни в интерпретационном от-

ношениях. «Идеологическая география» западных регионов и, тем более, всей Российской империи — это тема на многие

десятилетия кропотливого труда. Ее интерпретация требует

изощренного исследовательского инструментария и тонких

методик анализа. Настоящая книга — это лишь первый шаг, хотя и она уже создает некоторую целостную картину и спо-

собна вдохновить на дальнейшее изучение предмета.

ГЛАВА 1

ИМПЕРИЯ КАК ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ

НАЦИОНАЛЬНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА —

CONTRADICTIO IN ADJECTO?

КОНСТРУИРУЮЩАЯ РОЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ

1. 1. Литературная составляющая

имперского национального проекта*

Любовь Киселева

Тема империи находится сейчас в фокусе исследовательского

внимания и на Западе, и в России. Труды Уильяма Фулле-

ра [Фуллер], Рикарды Вульпиус [Вульпиус], Мартина Аус-

та [Ауст], Алексея Миллера [Миллер 2008], [Миллер 2010], Бориса Колоницкого [Колоницкий] и мн. др. историков разви-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Глава составлена на материале статей автора: Империя

как пространство для национального строительства (на примере

одного издания) // Труды по русской и славянской филологии.

Литературоведение. VII. Новая серия. Тарту, 2009. С. 337–360.

Humaniora: Litterae Russicae; Совместное дело латышей и эстон-

цев // От слов к телу: Сборник статей к 60-летию Юрия Цивьяна.

М.: НЛО, 2010. С. 85–92 (Новое литературное обозрение: Науч-

ное приложение. Вып. LXХХIХ); Литературная составляющая

в имперском национальном проекте // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XII: Мифология культурного пространства. Тарту, 2011. С. 217–233; Сборник «Отечество» как проект национально-

го строительства империи // История литературы. Поэтика. Кино.

Сборник в честь Мариэтты Омаровны Чудаковой. М., 2012.

С. 147–159 (Новые материалы и исследования по истории рус-

ской культуры. Вып. 9).

Глава 1. Империя и национальное строительство

13

вают самые разные аспекты проблемы, в том числе проблему

имперской идентичности. Однако не следует думать, что по-

добный подход есть изобретение современного исторического

дискурса, следующего за великой книгой Б. Андерсона «Во-

ображаемые сообщества» [Андерсон]. Соотношение имперско-

го/ государственного и национального рефлектировалось уже

в ту эпоху, когда империи (в частности, Российская) были еще

реальностью, а не политической метафорой.

Нации — это сравнительно поздний вид групповой само-

идентификации. В его создании участвуют культурные элиты

данного сообщества, формирующие тот «национальный миф», который выполняет консолидирующую функцию и лежит

в основе любой национальной самоидентификации. Б. Андер-

сон подчеркивал роль «печатного капитализма» в этом про-

цессе, сделав основной упор на газеты. С нашей точки зрения, не менее существенна художественная литература, которая

является одним из важнейших средств строительства «нацио-

нального мифа».

Писатель — это одновременно и носитель мифа, и его соз-

датель. Художественная литература — не этнографическое

описание, и национальные образы строятся, конструируются в

ней не столько на основании бытовых впечатлений о том или

ином народе, сколько исходя из общих мировоззренческих

установок, из литературной традиции и, наконец, из поэтики

конкретного текста. Писатель отталкивается от стереотипов, созданных до него, и вносит в них свои изменения. Он конст-

руирует образы, которые воспринимаются читателем как не-

что органичное, почти что реально существующее или, по

крайней мере, возможное в реальности1. Так, на формирова-

ние национального самосознания эстонцев и даже на появле-

ние самоназвания Eestlane (эстонец), вместо прежнего maa-1 Зачастую именно писатели становятся в глазах общества «отцами

нации». На раннем этапе национального пробуждения эстонцев

бесспорными лидерами нации были писатели Ф. Р. Фельман, Ф. Р. Крейцвальд, Л. Койдула, К. Р. Якобсон и др. Здесь и далее

в центре нашего внимания будет эстонская культура.

14

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

mees (мужик), или Undeutsche2 огромное влияние оказала поэ-

ма Ф. Р. Крейцвальда «Калевипоэг» (1857–1861), которая ста-

ла восприниматься как исконный национальный эпос: Эпос этот долгое время считался народным эпосом, наравне

с Гомером, финским «Калевала» и пр., но это было недоразуме-

ние. Крейцвальд заимствовал материал из эстонских песен, ска-

зок, преданий, «но сам Калевипоэг, каким он является в поэме, есть создание Крейцвальда <…> Народные предания знают о Ка-

левипоэге только, что он отличался необыкновенною физиче-

скою силою и вел борьбу с нечистыми духами», автор присоеди-

нил идею возмездия [Отечество: 83].

Не менее важна и репрезентирующая функция национальной

литературы, представляющей свой народ, так сказать, внеш-

нему наблюдателю, поэтому степень ее доступности на иных

языках, кроме родного, также становится важным фактором

национального строительства. В условиях империи, когда на-

циональным меньшинствам необходимо отстаивать свои по-

зиции на общегосударственном уровне и доказывать свою

культурную самостоятельность3, литература того или иного

народа становится мерилом его зрелости, а его будущее во

многом зависит от презентации его культурных достижений

на государственном языке.

Кроме того, поскольку в литературе в целом каждый народ

существует как бы в нескольких «конкурирующих» зеркалах: в зеркале собственной национальной литературы (которая

создает «портрет» нации) и одновременно в литературах дру-

гих (в первую очередь, соседних) народов, от того, какой об-

раз окажется более влиятельным, также зависят перспективы

национального строительства.

Как известно, в Российской империи — и в правительст-

венной политике, и в общественном сознании с середины

XIX в. постоянно боролись две (по сути своей — взаимоис-

ключающие) концепции:

2 Так именовали эстонцев прибалтийские немцы (остзейцы).

3 Что, в свою очередь, является первым шагом в борьбе за нацио-

нальное самоопределение и собственную государственность.

Глава 1. Империя и национальное строительство

15

1) идея многоэтничности. В Российской империи прожива-

ло более 100 наций и народностей, что традиционно воспри-

нималось властью положительно — как предмет гордости, как

своеобразное украшение короны, и такой взгляд внушался

и подданным. Еще Екатерина II, руководствуясь имперским, в точном смысле слова, принципом многоэтничности, поощ-

ряла научные экспедиции для изучения окраинных народов

России, а также издание трудов, вроде знаменитой книги

И. Г. Георги4. В научном отношении эти труды затем были

продолжены Русским Географическим Обществом (основано

в 1845 г.). Вряд ли следует оговаривать, что они также часто

стимулировались политическим заказом и использовались

в идеологических целях.

Члены царской семьи увлекались коллекционированием

этнографических материалов. Николай II основал Этнографи-

ческий отдел Русского музея императора Александра III, из

которого позднее вырос самостоятельный Этнографический

музей. Царь на свои средства выкупил для музея ценные кол-

лекции, он сам и другие Романовы передали музею свои соб-

рания. Этнография страны развивалась достаточно активно, издавалось и большое количество популярной литерату-

ры (очень разного качества и достоинства): например, серии

брошюр «Народы России» или «Где на Руси какой народ жи-

вет и чем промышляет»5, а также 12-томная «Живописная

Россия — Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении» [Живопис-

ная], выходившая с 1881 по 1901 гг. под редакцией П. П. Се-

менова — будущего Тян-Шанского. Эти книги были призваны

показать читающей России, сколь велика и разнообразна стра-

на, в которой они живут.

4 См. полное название: «Описание всех в Российском государстве

обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкно-

вений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей» (1776–1777).

5 Издавалось и множество тенденциозных псевдонаучных бро-

шюр (см., в частности: [Брюггеманн; Лескинен; Вишленкова]).

16

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Вместе с тем, сама идея нации, а тем более национальное

строительство, национальные движения, стремящиеся к торже-

ству этничности и этнизации территорий, противоречат при-

роде империи как многонационального государства и угрожа-

ют ее целостности6. Именно с этим связана другая концепция: 2) идея моноэтничности (доминирования единственно

«полноценной» титульной нации, с которой другие, в конеч-

ном итоге, должны слиться). С точки зрения имперской вла-

сти, все по-своему культивировавшееся богатство и разнооб-

разие этносов безальтернативно объединялось в единое те-

ло — единую и неделимую Россию, Отечество, которое могло

расширяться, прирастать землями и народами, но не могло

уменьшаться. Самодержавие всегда было центром российской

имперской идеологии, а лояльность короне всегда была ос-

новным требованием власти к подданным — как к отдельным

личностям, так и к нациям. Все общественные силы и движе-

ния расценивались (чем дальше, тем больше) с этой точки

зрения.

По мере углубления политики русификации, идея того, что

в России много наций со своими национальными языками и

литературами, становилась политически все более острой. По-

этому особенно для идеологов, оппозиционных официальному

курсу, было важно привлечь печатное слово и художествен-

ную литературу «окраин» к своим построениям.

Отношение к лояльности у российской власти и у ее под-

данных с национальных окраин существенно различалось.

Власть считала лояльность естественной и неотъемлемой обя-

занностью своих подданных, а подданные, напротив, воспри-

нимали ее как своего рода товар, средство для достижения

своих целей. Печатное слово и, в частности, художественная

литература становились в этих условиях все более востребо-

6 Тем не менее, история Российской империи двигалась именно

в таком направлении, поэтому развитию национальных наррати-

вов уделяется все больше внимания при изучении «имперского

измерения истории России» [Миллер 2008: 6].

Глава 1. Империя и национальное строительство

17

ванным средством для формирования идеологии — как офи-

циальной, так и оппозиционной.

Ниже речь и пойдет о двух проектах, возникших на закате

Российской империи и связанных с использованием печатного

слова в национальном и имперском строительстве одновре-

менно, с попыткой примирить эти конфликтные начала и до-

биться своих, в каждом случае — различных — целей. Оба

они в большей или меньшей степени связаны с западными ре-

гионами Российской империи и, в частности, с Остзейским кра-

ем, а также с национальным движением эстонцев и латышей.

«Эсты и латыши, их история и быт»

Сборник под таким названием был издан в Москве в 1916 г., видимо, в конце апреля, т. к. уже 1 мая в петроградской эстон-

ской газете “Pealinna teataja” на него появилась рецензия (см.:

[Rets.]). Задумывался сборник гораздо раньше, в самом начале

Первой мировой войны. Как сказано о готовящемся издании

в тартуской газете “Postimees”: «Идея возникла уже в прош-

лом <т. е. в 1914> году, была поддержана в Московском обще-

стве эстонских студентов, и осуществление этого дела нахо-

дится в руках представителей этого общества и латышской

общины» [Kaelas]7. Опоздание было связано с денежными

трудностями. Автор призывал соотечественников помочь из-

данию и многозначительно замечал: «Сейчас добытчиками

дохода являются только московские эстонцы (через членские

взносы). Поскольку денежная поддержка со стороны латышей

довольно слаба, то добывание денег ложится на плечи малень-

кой эстонской общины» [Там же].

То, что идея издания зародилась в диаспоре, вполне зако-

номерно. Те, кто жили в русском окружении, особенно остро

чувствовали, как мало знают об Остзейском крае даже в обра-

зованном русском обществе:

7 Здесь и далее цитаты из эстонских статей приводятся в нашем

переводе.

18

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Например, до войны в России господствовало широко распро-

страненное мнение, будто эстонцы и латыши по своему происхо-

ждению находятся в близком кровном родстве с немцами. Нельзя

скрыть, что представители коренных прибалтийских народов са-

ми являлись причиной подобных предубеждений. Здесь, в боль-

шой России, немецкие бонны, немецкие управляющие, винокуры

или землемеры на хорошем счету, а об эстонцах и латышах почти

никто ничего хорошего не слышал. Поэтому эстонцам и латы-

шам, которые ищут в России места, очень выгодно признать себя

немцами, а если это по той или иной причине невозможно, то

объяснить, что эстонцы и латыши — это почти один и тот же на-

род с немцами [Rets.].

Историки, изучая центры эстонской и латышской культуры

в Петербурге и в Москве, до сих пор делали главный упор на

том, как сохранялись и развивались эстонская и латышская

культуры в условиях инонационального окружения. Это впол-

не соответствовало основным направлениям деятельности, в частности, «Московского эстонского общества»8: изучение

родного языка, издание газеты, организация школы, церкви, хоров, театра, а также социальная помощь соотечественникам

на чужбине. Нам хотелось бы обратить внимание на тот аспект

национально-культурного строительства, который далеко не

сразу был осознан самой диаспорой как важная миссия. Это —

выход за пределы своей общины, работа по созданию имиджа

собственной нации и культуры среди другого народа, в кон-

тексте большой империи.

В Остзейских провинциях Российской империи петербург-

ская власть долгое время взаимодействовала только с балтий-

скими немцами, хозяевами края, лично преданными царской

8 Общество с названием «Московское эстонское общество» было

зарегистрировано 31.12.1908 г. (см.: [Московское]), однако сами

члены считали временем его основания 1900 г., когда было образо-

вано «Московское эстонское благотворительное общество» (см.:

[Устав]). С июля 1915 г. оно располагалось по адресу Чистые

Пруды, 17 (эти помещения использовало и «Московское общест-

во эстонских студентов»), его деятельность находилась на подъ-

еме, хотя число членов снизилось со 185 до 138 (см.: [Moskva]).

Глава 1. Империя и национальное строительство

19

семье. Их особый статус в рамках империи до поры до време-

ни власти не очень волновал (хотя слабые попытки этот статус

ограничить все же предпринимались). Коренные жители, эс-

тонцы и латыши, воспринимались по аналогии с русскими

крестьянами — как простой народ, требующий соответствую-

щего обхождения (в основном, дисциплинарных мер в случае

неповиновения господам). Однако после образования Герман-

ской империи в 1871 г., когда стали раздаваться голоса немец-

ких публицистов о необходимости восточным немецким про-

винциям, т. е. остзейским, также воссоединиться с историче-

ской родиной, а среди остзейцев стал набирать силу герман-

ский национализм, положение приобрело неожиданную ост-

роту. К этому времени национальное пробуждение эстонцев

и латышей также стало заметным фактором местной жизни.

Правительство даже попыталось использовать этот ресурс

в своих интересах, хотя делало это не очень ловко и умело9.

Таким образом, число акторов в отношениях между импер-

ским центром и балтийской периферией к концу XIX в. замет-

но возросло. В ситуацию включились, кроме центральной вла-

сти:

1) русские чиновники, посланные проводить в жизнь пра-

вительственную политику, но часто проявлявшие собствен-

ную инициативу (см.: [Миллер 2008: 8]);

2) остзейские «германские» националисты (см.: [Андреева; Киверик]);

3) «лояльные» России остзейцы;

4) русские националисты в центре;

9 Было бы невозможно перечислить все труды, где затрагиваются

проблемы взаимоотношений имперского центра и остзейской ок-

раины. Упомянем лишь некоторые из них: (см.: [Исаков 1961; Karjahärm-Sirk; Karjahärm 1998; Брюггеманн 2002; Brüggemann]; об интересующем нас периоде см., в частности: [Андреева; Карья-

хярм 2002]).

20

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

5) представители иных, весьма по-разному настроенных об-

щественных кругов России и, соответственно, — печать самых

разных направлений10; 6) немецкие публицисты в Германии (см.: [Виграб; Laaman 1920]);

7) лидеры национального движения эстонцев11 и латы-

шей (разных направлений) и их печать.

Этот список можно продолжать и уточнять.

Словом, национальные движения среди коренных народов

и среди прибалтийских немцев из периферийной внутриполи-

тической коллизии превратились в болезненную внешнеполи-

тическую проблему, в борьбу в сфере политических интересов

России и Германии. Каждый участник этого процесса выраба-

тывал собственную стратегию и менял (или не менял!) ее в за-

висимости от ситуации.

В обмен на лояльность эстонцы хотели добиться хотя бы

минимальных условий для собственного национального

строительства: получить культурную автономию, достичь ре-

шения земельного вопроса и ликвидации немецких привиле-

гий. Однако своя лояльность была и у балтийских немцев, они

трактовали ее как личную и добровольную унию с монархией, а остзейские привилегии рассматривали как обязанность вла-

сти эту самую лояльность оплачивать. Вопрос состоял в том, чья лояльность перетянет, и тут нужны были «группы под-

держки». Балтийские немцы имели большие связи в высших

10 В названных работах (см. предыдущую сноску) авторы касались

также и отношения российской печати к остзейскому вопросу.

См. также: [Михайлова].

11 Т. Карьяхярм пришел к однозначному выводу, что, несмотря на

русификаторскую политику российского правительства, общая

ориентация вождей эстонской нации в конце XIX – начале XX вв.

оставалась антинемецкой и прорусской (см.: [Karjahärm-Sirk: 275–277; Karjahärm 2007: 198–199]). Более того, вплоть до 1917 г.

никто из них не отстаивал идеи независимости Эстонии от Рос-

сии. Актуальной оставалась позиция Я. Тыниссона, высказанная

им в 1909 г.: эстонцы являются лояльными гражданами и патрио-

тами России [Karjahärm 2007: 195].

Глава 1. Империя и национальное строительство

21

сферах Петербурга. Главным же ресурсом эстонцев и латышей

была печать.

Как известно, создание печати на родном языке сыграло

в эстонском и латышском национальном строительстве перво-

степенную роль. Но в общении с центральной властью, в по-

исках средств и методов воздействия на нее для продвижения

своего «проекта лояльности» нужен был выход за пределы

своей общины, на большой печатный рынок на русском языке.

Только он мог мобилизовать широкую общественную под-

держку эстонскому и латышскому «проекту».

Нас будет интересовать, какие попытки в этом направлении

предпринимались и какие применялись дискурсивные практи-

ки12, т. е. какую версию своей ситуации и какой «автопортрет»

пытались предъявить российскому обществу эстонцы и латы-

ши. Этот вопрос пока, насколько нам известно, почти не изу-

чен (привлекались лишь речи в Государственной Думе депу-

татов от коренных народов Эстляндии и Лифляндии).

Основой конструирования подобного дискурса всегда явля-

ется образ врага. Наш случай не исключение. Из двух против-

ников — местных господ и русской власти — роль главного

врага была отдана прибалтийским немцам. То, в какой мере

коренные народы прибалтийских губерний ненавидели ост-

зейцев, наглядно продемонстрировали события 1905 г. Однако

нужен был момент, когда антинемецкая риторика смогла бы

получить широкий резонанс и вызвать сочувствие в разных

кругах российского общества (не только в правой печати).

Первая мировая война буквально дала шанс в руки, и на-

циональные деятели им воспользовались.

Содержание интересующего нас коллективного труда «Эс-

ты и латыши, их история и быт» недвусмысленно свидетель-

ствует о том, что книга выполняет задачи национального строи-

тельства. Делается это последовательно и очень умело. Даже

такая, казалось бы, нейтральная статья, как «Прибалтийский

12 Некоторые дискурсивные сценарии выделил К. Брюггеманн, но

его интересовал дискурс «русской Прибалтики» в имперское и

советское время [Brüggemann: 85–90].

22

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

край. (Географико-статистический очерк)» Скуенека (М. Скуи-

ниекса) имела отчетливую направленность — подготовить

новое административное деление края (что и последовало че-

рез год, уже при Временном правительстве). Автор доказывает

нецелесообразность разделения эстонцев и латышей между

двумя губерниями, т. к. они «по языку, характеру, нравам и

обычаям резко отличаются друг от друга» [Эсты и латыши: 274]. Но одновременно Скуиниекс всеми доступными ему

статистическими средствами подчеркивает высокий уровень

самосознания и культуры этих народов, подтверждая их зре-

лость, возможность выхода из-под остзейской «опеки»: пого-

ловная грамотность13, в отличие от остзейцев, где «среди при-

балтийского дворянства больше неграмотных, чем среди кре-

стьян» [Эсты и латыши: 284].

На титуле сборника «Эсты и латыши…» обозначена серия:

«В Прибалтийском крае», что указывает на замысел издателей

продолжать знакомить читателей с «малыми» «коренными»

народами края (оба определения были для авторов концепту-

альны). Первое должно было указывать на мирный и — кос-

венно, в контексте эпохи — угнетенный характер этих наро-

дов, а второе — с особой силой подчеркнуть основную кон-

цепцию сборника: немцы — пришельцы, а эсты и латыши —

исконные обитатели этой земли, им, а не остзейцам она и

должна принадлежать.

Сборник состоит из 12 статей, но пронизан единством кон-

цепции. Она может быть изложена в следующих тезисах: 1. Немцы — главные враги эстонского и латышского наро-

дов. Они всегда и во всем руководствовались только своими

сословными и материальными интересами.

2. Прибалтийские немцы — совсем не носители и распро-

странители культуры, а бессовестные эксплуататоры.

3. Русское правительство виновно, главным образом, в том, что не только не ограничило привилегий немцев, но даже вос-

13 Тут автор несколько приукрашивает картину: приведенные им

данные свидетельствуют о высоком, но не о 100%-ом уровне гра-

мотности коренных народов [Эсты и латыши: 283].

Глава 1. Империя и национальное строительство

23

становило те, что были отменены шведами (тут главный ви-

новник — Петр I), и далее всегда шло на поводу у остзейцев: Александр I освободил крестьян, но отобрал землю (из-за то-

го, что проект писали бароны!). Великие реформы Александ-

ра II так и не получили в крае должного распространения. Да-

же русификация Александра III вместо того, чтобы ударить по

немцам и положить предел господству немецкого языка, вы-

лилась в обрусение народной школы коренных народов и ог-

раничения на употребление эстонского и латышского языков.

4. Эстонцы и латыши добились больших успехов в разви-

тии своей национальной культуры — не с помощью немцев

и русских, а вопреки тем препятствиям, которые чинили и те, и другие (особенно остзейцы!). Показатели высокого уровня: почти поголовная грамотность, развитие национальной жур-

налистики, печатного слова, литературы, театра, а также коо-

перации, ссудо-сберегательных касс, рождение своей интелли-

генции и буржуазии и пр.

5. Коренные народы Прибалтики давно созрели для само-

стоятельного существования. Русское правительство должно

провести давно обещанные реформы, чтобы обеспечить широ-

кую автономию именно коренным народам, освободить их из-

под власти остзейцев.

6. Русское общество, которое еще мало осведомлено о дей-

ствительном положении дел в Прибалтике, должно поддер-

жать справедливые требования коренных народов и обеспе-

чить им общественную поддержку.

Авторы, чьи работы собраны под одной обложкой усилия-

ми анонимной издательской комиссии14, были людьми раз-

личной политической ориентации, что отразилось на их по-

следующей судьбе. Однако среди авторов сборника могли

быть и его инициаторы. Возможно, одним из них был эстон-

14 «Издательская комиссия» — это подпись под предисловием

к сборнику. Как явствует из процитированного выше уведомле-

ния [Kaelas], в нее входили деятели Московского общества эс-

тонских студентов, деятели латышской и эстонской московской

диаспоры.

24

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

ский юрист Пеэтер Руубель (Peeter Johannes Ruubel, 1885–

1957), написавший статью «О социально-политических стрем-

лениях эстской интеллигенции»15. Он учился сначала в Тарту-

ском, потом в Московском университете и принимал участие

в деятельности как группировки “Noor-Eesti” [Ruubel 1918: 51], так и Московского общества эстонских студентов и Мос-

ковского эстонского общества. В 1915–1918 гг. он служил

в Петрограде, а до этого успел недолго поработать в Эсто-

нии [Ruubel-50]. Он мог быть хорошим связующим звеном

между разными городами и деятелями. В период образования

самостоятельного эстонского государства Руубель был одним

из разработчиков закона об автономии, а затем — конститу-

ции Эстонской Республики. Зато другой юрист — редактор

сборника и автор программной статьи Михаил Андреевич

Рейснер (1868–1928), ученик А. Л. Блока, — стал потом одним

из авторов первой конституции РСФСР.

Среди участников труда «Эсты и латыши…» были упомя-

нутый выше будущий член латышского Сейма и премьер-

министр Латвии статистик Маргерс Скуиениекс (Скуенек

в русской огласовке; 1886–1941), расстрелянный коммуниста-

ми, и латышский революционер, историк Карл Иванович Лан-

дер (1883–1937), член компартии с 1905 г., занимавший потом

в Советской России крупные должности16. С ним соседствуют

позднее погибший в сталинском лагере Рейн (Роман) Элиа-

сер (Rein Eliaser, 1885–1941)17 и член кадетской партии, глас-

15 Она явилась русской версией его эстонской работы [Ruubel 1914].

Ср. также более позднюю его книгу: [Ruubel 1920].

16 Ему принадлежат в сборнике две статьи: «Очерк развития аграр-

ного строя Латвии и Эстонии» и «Латышская интеллигенция и ее

социальные стремления». Они продолжали его работы о Прибал-

тийском крае в многотомной «Истории России в XIX веке» (СПб., 1906–1907).

17 Рейн Элиасер — выпускник Рижской духовной семинарии, учил-

ся на юридическом факультете Казанского университета, окон-

чил Тартуский университет в 1910 г., адвокат, член Эстонского

парламента в 1931–37 гг. [Eliaser-50]. Его статья в сборнике —

«Роль дворян в местном самоуправлении Прибалтийского

Глава 1. Империя и национальное строительство

25

ный Петроградской городской думы адвокат Эммануил Абра-

мович Дубос(с)арский (1879–1920, расстрелян большевиками

в Керчи)18. Рядом с русским педагогом из Риги Сергеем Алек-

сеевичем Золотаревым19 находим великого лингвиста И. А. Бо-

дуэна де Куртенэ (1845–1929), коллегу редактора сборника по

Петроградскому университету20.

Через все 12 статей проходит мысль об остзейских немцах

как поработителях, угнетателях, которые принесли неисчис-

лимые бедствия эстонцам и латышам, но которые вредны так-

же и России, ее интересам. Любопытно, как антинемецкая

риторика не просто конструирует образ врага, но и умело экс-

плуатирует концепт лояльности: остзейцы — сепаратисты, а эстонцы и латыши — верные сыны России. Понятно, что

такая позиция была рассчитана на подцензурные условия во-

енного времени, на правительственные и националистические

круги России. Поэтому в предисловии упор делается на лояль-

края» — явилась продолжением двух ранее опубликованных на

эстонском языке работ: [Eliaser 1911; Eliaser 1914].

18 Его статья называется «Несколько слов о суде присяжных в При-

балтийском крае».

19 Ему принадлежит статья «10 лет в Прибалтийской школе». Золо-

тарев был составителем многих хрестоматий по литературе, ме-

тодических разработок, а также книги «Очерк по истории учи-

тельского объединения в России» (Пг., 1915).

20 Пока нам не удалось установить, кто скрывается под псевдони-

мом Senex (статья «Латышская народная школа») и кто такой

П. Семенов (о статьях Семенова и Бодуэна см. ниже). Автор ста-

тьи «Экономические и культурные успехи латышского народа»

И. Лапин — это, скорее всего, латышский журналист, писатель и

педагог Jānis Eduards Lapiņš (1885–1941), в 1910–1915 гг. учив-

шийся в Московском коммерческом институте, где получил сте-

пень кандидата экономики, и в 1914–15 гг. изучавший литературу

в народном университете Шанявского. В 1917 г. стал одним из ос-

нователей Национально-демократической партии, в 1917–18 гг. —

членом Земского совета и Временного правительства Латвии.

В 1920–30-е гг. — крупный общественный и политический дея-

тель Латвийской Республики. Сердечно благодарю Л. Спроге и

Б. Равдина за ценные консультации.

26

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

ности русскому народу и на устранении всякой мысли о сепа-

ратизме (которая в самой книге звучит более чем явственно).

Вот цитата из предисловия: «Сепаратисты в крае не эсты и ла-

тыши, а кучка всесильных магнатов, держащих страну в сетях

обмана и своеволия» [Эсты и латыши: VIII]. И тут издатели с

удовольствием ссылаются на публицистов «Нового времени»

и вполне солидаризируются с их антинемецкой риторикой, махровой шпиономанией и поиском врагов, а на другие орга-

ны русской печати, которые пытались остановить эту разнуз-

данную травлю прибалтийских немцев, даже обижаются, воз-

мущаясь защитой «баронов». Цель такова: русские должны

понять, кто им «свои»21, а кто «чужие». В ход была пущена и

вполне традиционная ура-патриотическая риторика военного

времени: «Эсты и латыши счастливы и горды сознанием, что

настоящая ужасная и кровавая война дала им возможность

<…> на боевом фронте стать плечом к плечу с русскими ге-

роями против своих врагов и поработителей — немцев» [Там

же: XI–XII]. Бороться же с немцами за свою национальную

самобытность эсты и латыши обещают «при помощи русских

и русской культуры» [Там же: XI]. Конечно, это была ритори-

21 Согласно предисловию, латыши вообще оказываются почти сла-

вянами, и утверждается это со ссылками на научные данные.

Приведем цитату, чтобы была очевидна система смысловых

сдвигов, к которым прибегают авторы для достижения своих це-

лей: «Гораздо больше сродства в этнографическом отношении

у нас (латышей) с самими русскими. Латыши — племя литовское, довольно близкое к полякам, и входящее в состав так называемых

балтийских славян. Проф. Поржезинский на основании филоло-

гических данных сближает их еще больше: он говорит об общем

балтийско-славянском праязыке, из которого вышел и язык ла-

тышский, частнее <sic!> относимый им к группе балтийских язы-

ков (не-германских)» [Эсты и латыши: X]. Такой конъюнктурный

подход был осужден эстонским рецензентом, полагавшим, что

неразборчивость в средствах может только подорвать авторитет

издания [Laaman 1916].

Глава 1. Империя и национальное строительство

27

ка22, и характерно, что предисловие было резко осуждено ре-

цензентом, который назвал его «уродом» [Laaman 1916]23.

Однако пробавляться только ура-патриотической ритори-

кой в духе «Нового времени» было не очень перспективно, поэтому она была использована в предисловии, а в дальней-

шем тексте редуцирована. Гораздо больший отклик могла

найти у русского читателя мысль о несправедливости, угнете-

нии, тотальном подавлении немцами коренных народов. Эта

мысль нашла самое яркое отражение в статье М. А. Рейснера

«Немцы и балтийская культура». Пером опытного публициста

развенчивает он миф о культуртрегерской роли остзейцев

в Прибалтийском крае, а также в России в целом, и полемиче-

ски откликается на выпады германских националистов и опро-

вергает также их мифы24. По мысли Рейснера, остзейцы забо-

тились лишь о своих выгодах, поэтому готовы были отдаться

даже Ивану Грозному: «И если бы Атилла согласился под-

твердить их привилегии, они признали бы его своим высшим

22 Нельзя не согласиться с Т. Карьяхярмом, который, приведя не-

сколько весьма выразительных ура-патриотических высказыва-

ний эстонских газет 1914–15 гг. в поддержку победы русского

оружия, заметил, что это была «скорее тактика, чем внутреннее

убеждение» [Karjahärm 1998: 205]. Однако некий отсвет реально-

сти на ней все же был. Карьяхярм приводит данные о большом

числе эстонских добровольцев, отправлявшихся на фронт, и пи-

шет об отличии между антирусской и прогерманской позицией

финнов и прорусской ориентацией эстонцев, совсем не желавших

победы Германии.

23 Автор рецензии — Эдуард Лааман (1888–1941), крупный эстон-

ский журналист, общественный и политический деятель. Учился

на юридическом факультете Петербургского университета в

1908–1912, был членом Петербургского общества эстонских сту-

дентов. Принимал активное участие в становлении Эстонской

Республики (секретарь Временного правительства Эстонии

в 1918 г.). Был пресс-атташе посольств Эстонии в Лондоне и

в Москве. Расстрелян в Кировской тюрьме.

24 Материалы упоминавшейся выше статьи историка И. Киверика

об антирусских немецких изданиях [Киверик] подтверждают аде-

кватность изложения Рейснера (см. также: [Виграб]).

28

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

суверенным господином» [Эсты и латыши: 28]. Эти закончен-

ные крепостники были готовы, как считает автор, «одинаково

служить и польскому Сигизмунду, и русскому Петру» [Там

же: 45], лишь бы те защищали их интересы.

Характерно, что пафос статьи был тут же поддержан стро-

гим рецензентом:

Прибалтийские немцы, которые считают себя форпостами не-

мецкой культуры, на самом деле на каждом шагу попирают не-

мецкую культуру во имя своих сословных интересов. Если бы за-

воеватели Прибалтики действительно несли немецкую культуру, как это любят утверждать их историки в последнее время, то

к настоящему моменту не сохранилось бы и следов эстонского и

латышского народов — они давно и с легкостью были бы онеме-

чены. Только узкая немецкая сословная политика и групповая от-

гороженность позволили коренным народам сохраниться — чу-

десный пример того, как у плохого явления могут иметься и по-

ложительные последствия [Laaman 1916].

Лааман и другие эстонские рецензенты с удовольствием отме-

чали, что под пером русских авторов сборника антинемец-

кие (как и анти-русификаторские) выпады звучат гораздо бо-

лее убедительно и отводят подозрения «в националистических

преувеличениях со стороны коренных народов».

Наряду с яркой антинемецкой риторикой в сборнике присут-

ствует и критика действий русской власти в Прибалтийском

крае. Иногда она звучит приглушенно, а иногда и очень отчет-

ливо. Например, тот же Рейснер пишет о «поистине варварском

нашествии русских полчищ» на Лифляндию в XVI в. [Эсты и

латыши: 28], о «страшном опустошении Лифляндии, сопрово-

ждавшимся безмерным грабежом и свирепостью» при Пет-

ре [Там же: 28–29], о «полуазиатском владычестве русских в

XVIII в.» [Там же: 39]. Его вывод: именно русская власть

обеспечила немцам подлинное владычество в крае и полно-

стью подчинила им местные народы.

Критика русской политики имела двойную направленность: это было обращение к оппозиционному русскому обществен-

ному мнению, в котором она могла найти отклик, но и к либе-

ральным кругам в правительстве, которые должны были про-

Глава 1. Империя и национальное строительство

29

никнуться сознанием вины и ускорить давно ожидаемые ре-

формы в крае.

Однако инициаторы издания понимали, что добиться же-

лаемых ими результатов (что составляло главную цель сбор-

ника) лишь на основе негативной риторики невозможно. По-

этому был включен еще один важный механизм — риторика

успеха, т. е. демонстрация достижений коренных народов. Вот

что пишет, например, П. Семенов об эстонцах в статье «Эсты.

Культурно-исторический очерк»:

Сопоставим первую половину XIX столетия и современность

в жизни эстов — глазам не верится, какая произошла здесь пере-

мена. Тогда перед нами несчастный, приниженный раб, лишен-

ный благ материальных и духовных, ныне — молодая, крепкая

нация, смело и твердо подвигающаяся по пути самоопределения, несмотря на все препятствия [Эсты и латыши: 162–163].

Далее в этой статье и в других перечисляются достижения: хорошие урожаи, получаемые крестьянами благодаря исполь-

зованию передовых методов и сельхозмашин, рост уровня

жизни и образованности. Грамотность традиционно высока, издается 40 газет и журналов, число студентов-эстонцев в уни-

верситетах достигло 800, растет городское эстонское населе-

ние, а также число эстонских учителей, адвокатов, инженеров, чиновников и пр. [Там же: 164–166] (ср. с наблюдениями со-

временных историков)25. Приведен и очерк развития «высо-

25 При всей болезненности проводившаяся в конце XIX – начале

ХХ вв. политика русификации имела результатом усвоение госу-

дарственного языка, что открывало гораздо более широкие воз-

можности для получения образования, а также для карьеры. Ис-

торики пишут о стремительном росте с конца XIX в. числа чинов-

ников-эстонцев на государственной службе [Миллер 2008: 63–

64]. Т. Таннберг продемонстрировал, как стремительно росла

численность кадровых офицеров-эстонцев в российской армии —

осенью 1917 г. их было около 3 тыс., что составляло 1,2% всего

офицерского состава [Таннберг: 138]. Такой перечень возможно-

стей, умело «схваченных» в рамках лояльности, можно было бы

продолжить.

30

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

кой» эстонской культуры, в том числе деятельности группи-

ровки “Noor-Eesti” [Эсты и латыши: 170].

Итак, авторы сборника не только приводили примеры не-

счастий и унижений, не только клеймили врагов и осуждали

близорукую политику русского правительства в остзейском

вопросе, но показывали, что империя будет иметь гораздо

меньше проблем, если пойдет навстречу национальным чая-

ниям коренных народов балтийских провинций.

Посмотрим теперь более внимательно, как эта концепция

была воспринята и отрефлектирована в эстонских газетах того

времени, издававшихся как в Эстонии, так и в столице импе-

рии. Речь пойдет об уже упоминавшихся статьях в знаменитом

тартуском «Почтальоне» (Postimees), в петроградском «Сто-

личном вестнике» (Pealinna Teataja) и в «Таллиннском Вест-

нике» (Tallinna Teataja). Важно, что, как и сам сборник, эти

статьи сочетают взгляд извне (из Петербурга и Москвы) и из-

нутри (пишут эстонцы, для которых все, о чем говорится, со-

ставляет кровный интерес)26.

Еще до выхода книги в тартуской газете развивалась мысль

о том, что эстонцы должны работать над созданием выгодного

имиджа своей нации и культуры в России, особенно в среде

русского образованного общества. Для финансирования по-

добной широкомасштабной работы предлагалось даже создать

специальный фонд — «Капитал для ознакомления с Эстони-

ей» при Эстонском литературном обществе (см.: [Eesti]). По-

26 Характерно при этом, что в письме из Москвы А. Каэлас (см.

ниже), возможно, имевший непосредственное отношение к изда-

нию, в предуведомлении для эстонских читателей группирует ав-

торов сборника по национальному признаку: эстонцы, латыши, русские и другие (М. Рейснер и Бодуэн де Куртенэ). В рецензии

Лаамана деление дается не столько по национальному призна-

ку (хотя сказано, что русские статьи — самые острые), сколько

по политической ориентации: «В статьях латышей иногда очень

видно, что они — чистой воды марксисты. Проф. Рейснера счи-

тают если не совсем красным, то розовым. И деятели эстонской

московской комиссии, сколько мы о них знаем, не правее каде-

тов» [Laaman 1916].

Глава 1. Империя и национальное строительство

31

этому уже в первой статье, где давалась предварительная ин-

формация о сборнике, подчеркивалось, что «Эсты и латы-

ши…» — первая ласточка, которая поможет преодолеть бы-

тующие в русском обществе предрассудки относительно эс-

тонцев и латышей, облик которых в глазах русского прави-

тельства и общества исказили остзейцы. Второй важный мо-

мент — надежда на то, что издание поможет продвижению

реформ в крае [Kaelas27]. Исходя из этого, и в данной статье, и

в последующих рецензиях книга оценивалась положительно.

Итак, и содержание сборника, и его целевые установки бы-

ли восприняты хорошо. Однако, пожалуй, более интересна

содержавшиеся в рецензиях критика и соображения общего

характера.

«Столичный вестник» видит главный недостаток в отсутст-

вии в книге «Эсты и латыши…» капитальных работ, в малом

внимании к современному состоянию местного самоуправле-

ния, к событиям 1905 года. Когда рецензент пишет: «Посколь-

ку эта книга выросла из потребностей жизни и ставит перед

собой практические цели, то ее содержание достаточно легко-

весно и поверхностно» [Rets.], — он как будто учитывает

прагматику издания, но для него это не является оправданием.

Он думает, в первую очередь, об эстонском читателе, поэтому

выделяет статью М. Рейснера и особенно рекомендует знако-

миться с материалами о соседях — латышах. Имеются и эле-

менты национальной самокритики: мы уже цитировали вывод

27 Александр Каэлас (1880–1920) — выдающийся эстонский право-

славный богослов, философ и психолог. Выпускник Рижской ду-

ховной семинарии (1901), Московской духовной академии (1905) и Московского университета (1911), член Поместного Собора

Русской Православной Церкви 1917–1918 гг., приват-доцент Мо-

сковского (1914–1919) и Иркутского (1919–1920) университетов.

В 1919 г. заочно избран профессором философии Тартуского

университета и кандидатом на кафедру правящего архиерея Эс-

тонской Православной Церкви — епископа Таллиннского и Эс-

тонского (после мученической кончины первого эстонского епи-

скопа Платона). Занять ни одну из этих должностей ему не было

суждено — он скончался в Иркутске от тифа.

32

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

рецензента о том, что предрассудки относительно коренных

народов возникают из-за того, что они сами, в поисках выгод-

ного места во внутренних губерниях России, выдают себя за

немцев или за родственные им народы.

Самая интересная и концептуальная рецензия написана

Эдуардом Лааманом. Он тоже отмечает «конспективный ха-

рактер» статей об эстах и латышах и уделяет главное внима-

ние статьям об Эстонии и эстонцах. И все же, кроме статей

Рейснера, Элиасера, Руубеля, речь идет и о работах Ландера, Лапина, Золотарева. Однако самое существенное в его рецен-

зии — это выстраивание идеологического контекста, исходя

из проблем и недочетов национального строительства. Здесь и

отмеченная рецензентом «скромность» эстонских и латыш-

ских авторов по сравнению с русскими, и косвенный призыв

не упиваться собственными достижениями, в частности, по-

ложительной статистикой:

Преподнесенные в цифрах, достижения латышской культуры мо-

гут вызвать зависть в большой России: примерно 1000 обществ и

сообществ, пресса, где только одной газеты печатается 90.000–

100.000 экз., литературной продукции издается 2–10.000 экз. и т. п.

Однако это лишь внешняя сторона культуры и всего только нача-

ло [Laaman 1916].

Э. Лааман считает, что национальная пресса еще далека от

«народности»:

Подобно тому, как большая российская печать вертится вокруг

политических интриг и пустяков, оставляя почти без внимания

глубинную жизнь государства, так и наша пресса освещает из

жизни родины только общества, сообщества, праздники, опять

праздники, сообщества, общества, иногда какой-нибудь несчаст-

ный случай или преступление, — действительно, порой по пись-

му зарубежного корреспондента в столичную газету можно полу-

чить гораздо более живое представление о жизни во Франции и

в Англии, чем по нашей печати о нашей родине [Там же].

Рецензент высоко ставит сборник «Эсты и латыши…» в пер-

вую очередь за то, что поднятые там вопросы и их трактовка

дают иной масштаб местным реалиям. Книга для него — это

Глава 1. Империя и национальное строительство

33

зеркало, которое призвано дать новое отражение прибалтий-

ской ситуации не только русскому обществу в большой Рос-

сии, но и самим коренным народам, которые должны взгля-

нуть на себя в новом ракурсе. Поэтому в своей рецензии Лаа-

ман подчеркивает, что книга позволит эстонцам больше узнать

о себе — не из фактов (которые им известны), а из-за их не-

ожиданной трактовки: «Такие обзоры нашего положения, сде-

ланные для чужих, придают им более глубокую перспективу, которая позволяет сделать неожиданные наблюдения, замеча-

ния и выводы» [Laaman 1916]. Одну из опасностей для мест-

ного национального движения автор усматривает в узости

взгляда, в разобщенности, в постоянных спорах и полемиках.

Так, он замечает о работе Ландера:

Когда читаешь статью, невольно закрадывается мысль: не потому

ли у нас, малых народов, так много трений и споров, что мы поч-

ти совсем не знаем жизни и опыта друг друга? И у больших на-

родов почти такие же малопродуктивные «провинциальные» тре-

ния, но там общий большой масштаб помогает ощутить разницу

между пустяками и важными вещами. В жизни малых народов

тоже много общего и всеобщего, но опыт каждого остается в его

собственных узких границах, среди провинциалов нет лидера, ко-

торый бы собрал и обобщил опыт отдельных членов общи-

ны [Там же].

Лааман ставит перед своими читателями ответственные зада-

чи: «Сейчас народы большой России делают только первые

шаги к тому, чтобы ознакомить с собой друг друга. Нужно ид-

ти гораздо дальше. Знакомство должно вылиться в контакты, в дружеское сотрудничество, совместную деятельность наро-

дов» [Там же].

Пафос рецензии далеко выходит за пределы рядового обзора

книжной новинки. И здесь автор перекликается с точкой зре-

ния, высказанной в сборнике «Эсты и латыши…» в замеча-

тельной статье И. А. Бодуэна де Куртенэ «Дерпт — Юрьев: (К

вопросу о «равноправии»)», которая удивительным образом

в обзоре Лаамана не упомянута.

Кажется, будто Бодуэн повествует о частном случае —

о праздновании столетия Императорского Юрьевского уни-

34

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

верситета, когда все местные приветственные речи (даже нем-

цами) произносились на русском языке. Только профессор

Шмурло решился сказать фразу по-немецки, а проф. Блауберг

из Одессы процитировал по-немецки стихотворение. Разуме-

ется, Бодуэн, профессор Петербургского университета, сказал

свою речь по-немецки, что вызвало слезы умиления и восторг

у присутствующих — не только немцев, но и русских. Он по-

ясняет свой жест стремлением разорвать порочный круг.

Бодуэн вспоминает, что в бытность его в Дерпте28, пока

университет был Дерптским и власть находилась в руках нем-

цев, его тогдашние коллеги — немецкие профессора — прези-

рали эстонцев, а студенты «позволяли себе иногда грубыя

выходки, прямо оскорбительныя для эстонского населе-

ния» [Эсты и латыши: 261]. Бодуэн рассказывает, что тогда

лекторы латышского и эстонского языков получали жалованье

на уровне надзирателя (педеля) — на треть меньше, чем лек-

торы западноевропейских языков. Ходатайство Бодуэна об

увеличении жалованья лектору эстонского языка Михкелю

Веске, которого он аттестует как большого ученого и перво-

классного финноугроведа, совет забаллотировал. Дело кончи-

лось отъездом Веске в Казань, где он получил место профес-

сора. В новых же условиях русификации, когда университет

сделался Юрьевским, уже немцы испытали на себе гнет офи-

циальной языковой политики.

Призыв Бодуэна — отказаться от языкового фанатизма, со-

блюдать безусловную терпимость и равноправие. Процитиру-

ем отрывок из его немецкой речи 1902 г., которую он приво-

дит в статье в переводе на русский:

Как в голове одного человека, точно так же в любой стране могло

бы несколько языков уживаться рядом спокойно и дружно и от-

носиться друг к другу с полной терпимостью. В здешнем крае, рядом с государственным языком, <…> рядом с языком великих

русских мыслителей и поэтов, должны бы, по историческим и эт-

нографическим соображениям, пользоваться полною равноправ-

28 И. А. Бодуэн де Куртенэ был профессором Дерптского универси-

тета с 1883 по 1893 гг.

Глава 1. Империя и национальное строительство

35

ностью еще три следующих языка: язык немецкий, не немецкий

язык гонителей и притеснителей, но немецкий язык ученых и ху-

дожников, да кроме того языки эстонский и латышский [Эсты и

латыши: 270].

Бодуэн де Куртенэ (поляк и потомок французских королей, русский профессор и борец за самостоятельность Польши, а

в 1920-е гг. в Польской Республике — борец за права нацио-

нальных меньшинств, в том числе, русского) пишет о том, что

единственный путь разрешения национального вопроса «сво-

дится именно к проведению в жизнь полного равноправия как

отдельных лиц, так и всевозможных человеческих коллекти-

вов и к полному прекращению гонения людей за одно их про-

исхождение» [Там же: 261].

Такая позиция во все времена требует высокого нравствен-

ного и культурного уровня, и то, что она прозвучала в книге

«Эсты и латыши…», достойно быть отмечено особо.

Выше мы сосредоточили свое внимание на «эстонской» части

сборника (последний рассмотренный нами автор, Бодуэн де

Куртене, был также связан с Эстонией). Теперь обратимся к

«латышской» части издания. В целом она находится в русле

общей концепции сборника. Однако, как мы постараемся по-

казать, статьи о латышах не только доминируют количествен-

но по сравнению с «эстонскими» (5:2), но и выделяются неко-

торыми важными особенностями.

В первую очередь, латыши гораздо более радикальны, что, напомним, сразу было отмечено эстонскими рецензентами:

«В статьях латышей иногда очень видно, что они чистой воды

марксисты» [Laaman 1916: 2]. Конечно, «чистой воды марк-

сист» — один, Карл Ландер, и вполне закономерно, что в ста-

тье «Латышская интеллигенция и ее социальные стремления»

он представляет историю латышского национального движе-

ния как неуклонное движение к марксизму [Эсты и латыши: 195 и далее]. Однако и Иван Лапин (J. Lapiņš) в статье «Эко-

номические успехи латышского народа» утверждает: «Можно

сказать, что латышский пролетариат не знает другой такой

одушевляющей всех идеи, как социализм. Латышский рабо-

36

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

чий, если он политик, то непременно социалдемократ» [Эсты

и латыши: 215–216].

Ландер и Лапин подробно описывают историю латышского

национального возрождения, характеризуя его деятелей, пе-

чатные издания и пр. Однако позиции этих авторов все же не

идентичны. Лапин более подробно останавливается на деяте-

лях первого этапа, чья активность и привела к тому, что ла-

тыши обрели свою национальную культуру и поднялись эко-

номически. Автор дает впечатляющую статистику, сравнивая

положение в Латвии и во внутренних губерниях России, под-

черкивая при этом, что «вся Латвия по народонаселению

меньше Рязанской или Воронежской губернии» [Там же: 223].

Обратим внимание на то, что именно в латышских статьях, вопреки тогдашнему официальному территориальному деле-

нию, употребляется название «Латвия». Это соответствовало

одной из программных установок издания — добиться нового

административного деления края по этническому принципу, на Эстонию и Латвию, что было осуществлено через год, в ап-

реле 1917-го. В сборнике о нецелесообразности тогдашних

губернских границ Эстляндии, Лифляндии, Курляндии специ-

ально писал М. Скуиениекс [Там же: 274].

Лапин с гордостью пишет, что газет и журналов на латыш-

ском языке выходит около 60, причем ежедневных газет —

12 [Там же: 221]. Они доступны по цене, и в каждом крестьян-

ском доме газета имеется обязательно, при этом каждое поч-

товое отделение в Латвии получает русских газет не менее, чем в русских губерниях. Продолжая свой сравнительный ана-

лиз, Лапин подчеркивает, что «газеты латышей во многом

отличаются от русских, т. к. большинство газет издается для

простого народа. Все они несравненно популярнее <т. е. ори-

ентированы на народное чтение. — Л. К.> русских газет». Ав-

тор замечает, что русские земские деятели часто не знают, какую газету выписать для простого народа, потому что они

или слишком сложны, или «слишком бульварны. У латышей

нет газет, которые не мог бы читать весь народ» [Там же: 222].

Учитывая сравнительно высокий уровень «латышского про-

стонародья», газеты печатают много статей по сельскому хо-

Глава 1. Империя и национальное строительство

37

зяйству, по вопросам культуры. По числу выходящих на род-

ном языке книг латыши находятся на четвертом месте в Рос-

сии, а по их стоимости (дешевизне) — на третьем, после поля-

ков. Латышские писатели издаются тиражом от 3 до 10 тыс.

экземпляров, а Блок, Бальмонт, Верлен на русском языке —

1–2 тыс. экземпляров, при этом латышская интеллигенция чи-

тает еще и по-немецки, и по-французски, и по-русски [Эсты и

латыши: 222].

Если Ландер стремится объяснить все происходящие

в Латвии процессы социальными факторами, то Лапин много

внимания уделяет национальному характеру. Его характери-

стика латышей внутренне полемична по отношению к тому

образу, который был когда-то создан Г. Меркелем и подхвачен

русскими публицистами (с одной стороны, забитый и угне-

тенный, а с другой — веселый и услужливый народ): Латыши не очень общительны, но все-таки не угрюмы и не заби-

ты. Среди них чаще всего попадаются два типа — добродушный, близкий к Франциску Ассизскому, и тип жадного приобретателя, который до низости не стесняется средствами. Как недавние ра-

бы, латыши не отличаются темпераментом. Для приволья, тан-

цев, искусства латыш не имеет много досуга: он вечный труже-

ник. Вот почему душа латыша по виду очень серая, но в самом

деле он высечен из гранита и во многих стремлениях проявляет

удивительную настойчивость. Несмотря на это, в латыше много

душевных черт, родственных русским: добродушие и любовь

к широкой жизни. С другой стороны, в нем сравнительно крепка

душевная дрессировка, немецкий меланхолизм, аккуратность.

Латыш по своим душевным качествам стоит на полпути между

русскими и немцами, с оригинальными чертами литовско-

латышской расы. Сравнительно с другими народностями России

отличительная черта латышей — трудолюбие: именно трудом он

побеждает своих врагов. Труду латыша научила его суровая

судьба. Природа Латвии, особенно Лифляндии, неблагодарна.

Сколько здесь песчаных и глинистых холмов! Русские крестьяне

здесь скоро разорились бы [Там же: 216–217]29.

29 В этой приподнятой характеристике латышей в сравнении с со-

седними народами хотелось бы в первую очередь выделить черты

38

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Лапин стремится всячески подчеркнуть произошедшие в кон-

це XIX – начале XX вв. изменения: «Латышский народ — это

великан, выздоравливающий после вековой болезни, разры-

вающий цепи, которые столетиями привязывали его к барской

сохе» [Эсты и латыши: 208]. Он настаивает на том, что латы-

ши перестали быть только крестьянским народом30 и сдела-

лись культурной нацией:

Латыши имеют не только все сословия и классы населения, но и

свою довольно богатую, хотя еще неглубокую национальную

культуру, обширную литературу, свои театры и оперы и даже

мечтают о национальной высшей школе. Правда, и сейчас в Лат-

вии еще много угнетенных крестьян и рабочих, но даже эти кре-

стьяне и пролетарии не чужды сознания своего достоинства; не-

редко такой угнетенный становится носителем культурных начал

в своем народе, стоит во главе просветительных и земледельче-

ских обществ, выступает как певец хора, артист любительской

сельской труппы и т. д. Рядом с ним стоит зажиточный крестья-

нин; это человек, который живет в просторных комнатах с залом, с мягкой мебелью и роялью; сын его — студент, а дочь — гимна-

зистка или курсистка. Он машиной пашет, машиной сеет и жнет, нередко делает экскурсии в Швецию и Данию, чтобы изучить но-

вейшие способы хозяйства31. Этот крестьянин не пропускает слу-

чая, чтобы повидать лучшие спектакли или народные праздники

в своей национальной столице — Риге [Там же: 209–210].

самокритики, которые служат наиболее веским доказательством

зрелости латышской нации.

30 Описывая процессы урбанизации, отток латышского населения

в города, автор одновременно утверждает: «Но деревня от этого

не ослабела: благодаря чрезвычайно быстрому распространению

сельскохозяйственной культуры и машинного труда, латышское

крестьянство до сих пор считается самым сильным классом

в Латвии» [Эсты и латыши: 215].

31 Последнее утверждение отчетливо полемично по отношению

к устойчивому взгляду, сформировавшемуся в XIX в. под влия-

нием немецкой публицистики, согласно которому успехи сель-

ского хозяйства и применение новых сельскохозяйственных тех-

нологий в Прибалтике связаны исключительно с деятельностью

остзейских землевладельцев.

Глава 1. Империя и национальное строительство

39

Еще одна важная тема — это дискриминационное положение

прибалтийских крестьян по сравнению с ситуацией во внут-

ренних губерниях России. В 1860-е гг. «русские крестьяне бы-

ли наделены землей, а латышские должны были пожертвовать

целое поколение, чтобы за дорогую плату откупить родную

землю» [Эсты и латыши: 213]. Коренным прибалтийским на-

родам достались лишь «лохмотья великих реформ» [Там же].

В латышских статьях остро ставится тема русификации, судьба латышской народной школы. Вообще обвинения в ад-

рес русского правительства звучат гораздо громче, чем в эс-

тонских статьях. Чего стоит хотя бы фраза: «Великая Северная

война погубила всю культуру в Лифляндии, да еще больше

половины всего населения» [Там же: 216].

Чтобы наглядно представить русскому читателю, что озна-

чает правительственная политика в области просвещения, Ла-

пин приводит выразительную аналогию:

С первого дня ученик в школе должен был говорить только по-

русски. Что это значит, можно понять, если вообразить, что в

русской деревне с первого дня поступления в школу крестьян-

ский мальчишка должен был бы говорить только по-французски

или по-английски и не смел бы молвить ни слова на родном язы-

ке. Школа становится средством пытки [Там же: 218].

Не менее выразительны примеры русского педагога Сергея

Золотарева, десять лет проработавшего учителем в Лифляндии

в 1890-е гг. Он приводит мнение хозяина имения, где был до-

машним учителем и одновременно преподавателем в народ-

ной школе, графа Палена. Тот заявлял, что «латышей и не сле-

дует учить русскому языку и по-русски, что латыши прими-

тивный, мало-культурный народ, не имеющий исторической

литературы, и его не следует выводить из того умственного

состояния, которое соответствует его социальному положе-

нию» [Там же: 248].

Такова была позиция немцев, но не лучше была и позиция

российских чиновников от просвещения, которые требовали, чтобы с крестьянскими детьми, вопреки педагогическому

смыслу, с первого дня занимались по-русски учителя, которые

40

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

сами плохо владели этим языком. Золотарев приходит к выво-

ду, что это была не случайная оплошность, а сознательная ус-

тановка, что русский язык использовался правительством как

тормоз умственного развития латышей. Подлинное приобще-

ние к русскому языку и культуре считалось ненужным и даже

опасным, поэтому читать с учениками книги и просто разгова-

ривать вне урока по-русски запрещалось. Преподавать же тре-

бовалось не по правилам педагогики, а так, как прикажет ин-

спектор. Среди учителей скорее поощрялось пьянство, чем

чтение книг, а русские книги и журналы даже отбирались [Эс-

ты и латыши: 249]. В угоду идеологии от педагогов требовали

«одурачивать учеников», как выразился Золотарев, рассказы-

вая о том, что следовало «доказывать славянское происхожде-

ние императрицы Екатерины II», возводя слово «Цербстский»

(Anhalt-Zerbst) к «сербский» [Там же: 252].

С пафосом Золотарева вполне солидарен и народный учи-

тель Senex. Он подчеркивает, что русификация послужила

причиной деградации умственных запросов как учеников, так

и учителей, падению уровня просвещения. Вот его вывод: Народу не нужно ни клерикализма, ни русификации; ему нужно

просвещение, подготовка молодого поколения к жизни, к службе

своей родине, своему отечеству, всему человечеству. Что знание

русского языка для латышей необходимо, против этого никто не

спорит. Но мы требуем, чтобы нам гарантировали неприкосно-

венность нашей национальности, сохранение самобытности на-

шей культуры [Там же: 242]32.

Итак, можно сказать, что «латышская» часть сборника осо-

бенно критична к российской политике в Прибалтийском крае

и более настойчива в требованиях по ее изменению. По мне-

нию авторов, эта политика, вопреки здравому смыслу, репрес-

32 Кстати, на фоне резкого антинемецкого (точнее — антиостзей-

ского) пафоса сборника статья Senex’a «Латышская народная

школа (По впечатлениям народного учителя)» выделяется тем, что говорит и об определенной положительной роли, которую

сыграли немцы (пусть и под давлением извне) в организации

просвещения латышей [Эсты и латыши: 231–233].

Глава 1. Империя и национальное строительство

41

сивна по отношению к коренному населению края и служит

поддержкой его врагам, которые одновременно являются и

врагами России. Немецкое владычество держится на русских

штыках [Эсты и латыши: 247]. Авторы сборника «Эсты и ла-

тыши, их история и быт» подчеркивали опасность и непродук-

тивность такой политики. В 1916 г. лидеры национального

движения эстонцев и латышей еще не были уверены в близкой

возможности создания самостоятельных национальных госу-

дарств и выделения их из состава Российской империи. Но

ситуация в стране развивалась быстро, и лидеры сумели опе-

ративно на эти изменения отреагировать. Не прошло и года, как лозунги изменились.

Итак, Первая мировая война — канун образования незави-

симых национальных государств Эстонии и Латвии — период, когда эстонское и латышское национальное строительство

вступило в решающую фазу. И поэтому нам казалось особен-

но важным рассмотреть стратегию участников движения, а также избранную ими тактику для достижения своей цели, которая и была в конце концов достигнута. 12 апреля 1917 г.

была образована отдельная административная единица по эт-

но-территориальному принципу — Эстонская губерния, управ-

ляемая местным парламентом, избранным прямым голосова-

нием жителей, и исполнительным органом — Земским сове-

том (Eestimaa Kubermangu Ajutine Maanõukogu). Совет этот и

провозгласил независимость Эстонской Республики 24.02.1918 г., хотя еще на рубеже 1917–18 гг., по данным Т. Карьяхярма, многие эстонские лидеры сомневались в возможности само-

стоятельного существования такого маленького государства, как Эстония [Karjahärm 2007: 198–199]. Ситуация в Латвии в

1917 г. была сложнее, т. к. она находилась под немецкой окку-

пацией, однако в начале декабря в г. Валке латвийские органи-

зации окончательно сформировали Латышский временный

национальный совет (Latviešu pagaidu nacionālā padome). Неза-

висимость Латвийской Республики была провозглашена

18.11.1918 г.

Империя же не была в состоянии перестроиться. Имперский

дискурс оказался сильнее инстинкта самосохранения.

42

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Могла ли история повернуться по-другому? Если говорить

не об абстрактных возможностях, а о конкретно-исторических

обстоятельствах, то нет. Об этом свидетельствует и опыт Авст-

ро-Венгерской империи, гораздо более либеральной в нацио-

нальном вопросе, и судьба белого движения в России (см.: [Ку-

кушкина]). Парадоксальным образом, империя оказалась го-

раздо более благоприятным пространством для национального

строительства, чем для сохранения собственного существования.

Рассмотренный нами сборник «Эсты и латыши, их история и

быт» — это своего рода подготовительный этап к решающей

борьбе за национальную независимость, объединение усилий

двух общин, проявление столь нужной для успеха солидарно-

сти соседних народов.

Сейчас мы перейдем к другому проекту, созданному в цен-

тре и пытавшемуся перестроить империю на демократических

основах и решить, наконец, «национальный» вопрос, удержав

таким образом целостность государства. Инструментом в этой

борьбе была избрана художественная литература националь-

ных окраин и национальных меньшинств Российской империи.

«Отечество. Пути и достижения национальных

литератур России. Национальный вопрос»

Этот коллективный труд [Отечество] вышел в Петрограде в

том же 1916 г., что и «Эсты и латыши…». По непонятным

причинам он, так же как и первый, выпал из поля зрения ис-

следователей, хотя содержит весьма ценный материал для

характеристики эпохи, для изучения имперского и националь-

ного дискурсов, имперской идентичности и т. п. Оба издания

предполагали продолжение, но в силу понятных исторических

причин их не последовало.

Пока не совсем ясно, были ли эти сборники связаны между

собой. Можно предполагать, что хотя бы отчасти, по крайней

мере, И. А. Бодуэн де Куртене печатался в обоих, так что их

участники могли быть осведомлены о планах друг друга. Во

всяком случае, эпиграф к «Отечеству» заимствован из статьи

Глава 1. Империя и национальное строительство

43

Бодуэна, опубликованной в сборнике «Эсты и латыши, их

история и быт». Типологическая же, контекстуальная, а также

прагматическая связи — безусловны, как очевидны и различия

в избранной стратегии. Общим является стремление обоих ав-

торских коллективов доказать ценность культур националь-

ных меньшинств, бесперспективность и опасность политики

русификации, необходимость широких демократических ре-

форм, которые только и смогли бы вывести Российскую импе-

рию как многонациональное государство на новый уровень раз-

вития. Однако выбирают они разную дискурсивную стратегию:

— «Эсты и латыши…» эксплуатируют германофобию рус-

ского общества (немцы — враги России), в «Отечестве» не-

мецкая тема не затрагивается, что знаменательно в контексте

антинемецкой истерии периода Первой мировой войны (об

общественно-политической атмосфере в России в те годы

см.: [Фуллер; Колоницкий]).

— Оба сборника хотят повлиять на российское обществен-

ное мнение, но «Эсты и латыши…» строят образ врага, а «Отечество» сосредоточено на формировании конструктив-

ной положительной программы.

— Для латышей и эстонцев гораздо важнее добиться реше-

ния своих задач (культурной автономии, отмены привилегий

остзейских немцев, земельной реформы и др.), поэтому для

них вопрос об имперской идентичности является скорее так-

тическим. Авторы «Отечества» заняты решением общих задач, они заинтересованы в том, чтобы Российская империя, пере-

родившись в свободное демократическое государство, сохра-

нила свою целостность.

Сборник «Отечество», как явствует из дат под статьями, собирался во второй половине 1915 г. (цензурное разреше-

ние — 11.03.1916). Нам, знающим последующий ход истори-

ческих событий, известно, что до конца Российской империи

оставалось менее двух лет. Однако авторы этого не знали и

были полны планов относительно ее переустройства. Они

стремились подготовить тот момент, когда будет достигнута

победа в «великой войне» и можно будет думать о будущем

новой России. Это будущее, по их убеждению, должно было

44

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

быть достигнуто мирными средствами, путем демократиче-

ских преобразований и сознательного переустройства и госу-

дарства, и общества. Для них будущее России безусловно свя-

зывалось с сохранением империи, поэтому свою задачу авто-

ры видели в том, чтобы сформировать у читателей имперскую

идентичность (хотя слова «идентичность», конечно, не упот-

ребляли). Основа концепции издания — демонстрация пре-

имущества империи как государства многонационального

перед государством унитарным: разнообразие наций, языков и

культур — залог самодостаточности страны.

Сборник был адресован не столько правительству, сколько

обществу и был призван сформировать новую систему ценно-

стных ориентаций. Преодоление узости мышления, ксенофо-

бии, по мысли инициаторов сборника «Отечество», должно

было осуществляться, с одной стороны, через анализ ситуа-

ции, с помощью рациональных аргументов, а с другой — че-

рез практическую демонстрацию культурного богатства насе-

ляющих империю народов. С этим связана и структура изда-

ния. Оно состоит из двух частей — в первой (около 100 стр.) помещены теоретические (программные) статьи Б. А. Гуреви-

ча, В. М. Бехтерева, И. А. Бодуэна де Куртене и Н. А. Греде-

скула. Вторая (почти пятисотстраничная) называется «Исто-

рико-литературный отдел» и представляет собой антологию

финской, эстонской, латышской, литовской, украинской, ев-

рейской, польской и грузинской литератур. Структура каждо-

го из подразделов этого отдела идентична: вступительная ста-

тья о развитии данной литературы, а затем представительная

выборка прозы, поэзии и даже драматургии в переводах на

русский язык. Литература этих народов была мало известна

русскому читателю, и антология была призвана убедить его

в том, что кроме русской культуры в России существует еще

много развитых и достойных уважения национальных куль-

тур. Авторы историко-литературных статей подхватывают и

развивают идеи первого раздела, а порой формулируют от-

дельные положения даже удачнее «теоретиков».

Прежде чем перейти к подробной характеристике концеп-

ции издания, остановимся на его инициаторах-редакторах. Их

Глава 1. Империя и национальное строительство

45

пятеро, трое одновременно являются и авторами статей (Боду-

эн, Гуревич и Гредескул), двое — князь П. Д. Долгоруков и

проф. В. Н. Сперанский — статей не написали (Долгоруков

вообще имел прозвище “Leader ohne Worte”), но и появление

их имен на титуле было знаковым. Можно сказать, что один

титульный лист мог бы стать основой для романа — столь

любопытны и характерны судьбы этих людей.

Бодуэн, Гредескул и Сперанский принадлежали к петер-

бургской профессуре. Борис Абрамович Гуревич (1889–1964) был литератором и переводчиком, на его книгу стихов 1912 г.

« Вечно человеческое. Книга космической поэзии» довольно

едко отозвался Гумилев. Сын известного киевского раввина и

юрист по образованию, Гуревич был борцом за права евреев.

После революции эмигрировал, с 1937 г. жил в США, где и

скончался. В 1957 г. его кандидатура, якобы, выдвигалась на

получение Нобелевской премии мира.

Гораздо менее благополучно сложилась судьба другого

юриста, одного из лидеров кадетской партии и товарища пред-

седателя Первой Государственной Думы, подписанта «вы-

боргского воззвания», участника дискуссии вокруг «Вех» (см.

его статью в сборнике «Интеллигенция в России», 1910) —

Николая Андреевича Гредескула (род. в 1864 г.). После пере-

ворота он остался на родине, какое-то время работал в ленин-

градских вузах, затем был репрессирован, и год его смерти не

установлен. Понятно, что с дворянским происхождением и

такой политической биографией долго продержаться при со-

ветской власти можно было только в совершенно исключи-

тельных случаях.

Другой лидер кадетов, член Государственной Думы и депу-

тат Учредительного Собрания — князь-рюрикович Павел

Дмитриевич Долгоруков (1866–1927), хотя и эмигриро-

вал (уехал из Крыма на последнем пароходе в конце 1920 г.), но в 1926 г. из Парижа нелегально пробрался в СССР, чтобы

организовать подрывную деятельность против большевиков.

Был опознан, арестован и расстрелян в 1927 г. Человек порази-

тельно разносторонний, он был до революции основателем

ихтиологической станции у себя в подмосковном имении, 46

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

в другом имении построил завод по выделке паркета, а в тре-

тьем — лесопильный завод, поставлявший в Москву дрова.

Поддерживал знакомство с Л. Н. Толстым, был пайщиком Мо-

сковского Художественного театра. Но главным делом для

него была его общественная деятельность, также весьма раз-

носторонняя — и организатор помощи голодающим, и актив-

ный деятель земского движения, но главное — один из созда-

телей и лидеров конституционно-демократической партии (пар-

тии народной свободы), от которой и в эмиграции он требовал

активной и практической деятельности по спасению России.

Еще один юрист, профессор кафедры философии права Пе-

тербургского университета Валентин Николаевич Сперан-

ский (1877–1957) происходил из Вильно, был товарищем по

виленской гимназии Ф. Э. Дзержинского и оставил о нем вос-

поминания. Он эмигрировал в 1924 г., до этого успел побывать

в Екатеринбурге и собрать материалы об ипатьевской траге-

дии, издал потом на французском языке книгу «Дом специ-

ального назначения».

Среди авторов программных статей «Отечества» было два

великих ученых-академика — филолог Иван Александро-

вич (Ян Нецислав Игнаций) Бодуэн де Куртене (1845–1929), благополучно окончивший свой путь в независимой Польше, и невропатолог Владимир Михайлович Бехтерев (1857–1927), оставшийся в России и как будто бы успешно продолжавший

карьеру в качестве директора основанного им в 1918 г. Инсти-

тута по изучению мозга. Но, как известно, в 1927 г. слишком

«недипломатичная» медицинская консультация Сталину стои-

ла ему жизни.

Состав авторов недвусмысленно свидетельствует о том, что

«Отечество» выражало установки влиятельной конституцион-

но-демократической партии, можно даже сказать — было ка-

детским изданием, рассчитанным на либеральную интелли-

генцию, которая и составляла для них «общественное мне-

ние». Тираж в 2500 экз. нельзя назвать впечатляющим для

«пропагандистского» издания. Скорее, он сопоставим с тира-

жом литературных изданий того времени, например, поэтиче-

ских сборников (для сравнения — второе издание «Камня»

Глава 1. Империя и национальное строительство

47

Мандельштама было отпечатано в количестве 1000 экз.). Учи-

тывая, что основной объем книги составляла антология лите-

ратур национальных меньшинств, такой тираж следует при-

знать разумным.

Однако вернемся к программе сборника. Внутренний по-

сыл всего текста — это протест против политики русификации

и стремление показать, что она непродуктивна и опасна, в пер-

вую очередь, для самого государства.

С позиции правительства, политика русификации, имев-

шая, как хорошо известно, тяжкие последствия, была направ-

лена как раз на укрепление империи33. Это была близорукая

попытка противостоять движению национального возрожде-

ния со стороны разнообразных национальных окраин, испуг

перед возможностью развала государства. Поскольку вначале

«опасность» исходила из Польши (восстание 1830–31 гг. «За

нашу и вашу свободу!»), то любое национальное движение

стало ассоциироваться для властей с революцией и сепаратиз-

мом. В результате, например, в Остзейском крае, где на на-

чальном этапе национального возрождения латыши и эстонцы

видели в русском царе защитника от местных господ-немцев, а в русских — союзников, правительство продолжало поддер-

живать прибалтийских немцев, видя именно в них «лояльный»

элемент и опору своего господства в крае. Понятно, что в по-

следнем случае сказалось и чувство социальной солидарности: латышские и эстонские крестьяне были так же чужды и враж-

дебны правительственной элите, как и русские. Эта ложная

стратегия, в сочетании с политикой «обрусения» народной

школы, отвратили местные народы и их национальных лиде-

ров от центра и, в конечном итоге, привели к результатам, пря-

мо противоположным ожидаемым. На опасность такой поли-

тики и пытались указать в своих статьях авторы «Отечества».

Другой импульс интересующего нас издания — это попыт-

ка заинтересовать русское общество тем комплексом проблем, 33 Глубокий анализ русификаторских устремлений и связанных

с ними политических действий российского правительства см.:

[Миллер 2008: 53–77].

48

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

которыми оно не интересуется — национальными. Этими мо-

тивами проникнуты все статьи, что придает книге единство

(можно даже сказать — характер коллективной монографии).

Хотя все авторы являются «государственниками», но госу-

дарство для них — это всего лишь инструмент, гарант, обес-

печивающий жизнедеятельность как отдельных личностей, так

и всего общества. Подлинным воплощением России является, с их точки зрения, не самодержавие, не бюрократический ап-

парат, а культура. Именно культура — это «палладиум» Рос-

сии, как пишет Б. Гуревич на первой странице статьи, откры-

вавшей сборник. Скорее всего, он помнил выражение Карам-

зина из только что тогда опубликованной записки «О древней

и новой России» (СПб., 1914): «Самодержавие есть палладиум

России: целость его необходима для ее счастья» [Карамзин: 105], но Гуревич его перефразировал и вложил в него совсем

иной смысл.

Вообще, понятийный аппарат издания — это интересный

пример пересмотра всех концептов, связанных с националь-

ным строительством, разрабатывавшихся в эпоху 1812 г.: оте-

чество, патриотизм, народная гордость, мессианизм. И это не

случайно и связано не только с широко отмечавшимся столет-

ним юбилеем 12-го года. Как известно, война 1914 г. именова-

лась «второй Отечественной», поэтому на всех уровнях про-

исходила актуализация идеологического контекста столетней

давности.

Заглавие и сама статья Б. Гуревича «Россия — творимая

нация» — имеет любопытную перекличку с названием и даже

с концепцией книги Б. Андерсона «Воображаемые сообщест-

ва». Идея Гуревича заключается в том, что Россия как импер-

ская нация еще должна быть создана, и этот процесс уже на-

чался с помощью культуры. Слово «русский» он чаще всего

употребляет в значении «российский». Он полагает, что в Рос-

сии будет создана духовная культура, не уступающая «в цен-

ности западным» культурам и собирающая «народы России

вокруг русского народа в особый культурный микрокосм».

Национальности России должны почувствовать себя «единой

нацией» и с трибуны Думы сказать «свое слово об имперском

Глава 1. Империя и национальное строительство

49

национальном самосознании» [Отечество: 8]. Эта новая само-

бытная (не заимствованная!) культура будет слиянием «в одно

целое чаяния славянофильского мессианизма и мечты запад-

ника». Именно в этом смысле Гуревич произносит свою са-

краментальную фразу: «Теперь или никогда должен быть соз-

дан идеал русской культуры, идеал, который должен стать

палладиумом, общим всем народам России» [Там же: 7].

Такое сближение (даже синтез) культур, по мнению автора, должны стать результатом добровольного творческого сотруд-

ничества. В свойственном ему патетическом стиле Гуревич

описывает чаемый результат, подводя к привычной мифоло-

геме Святой Руси, но пытаясь и ее наполнить новым смыслом: И овеянное Византией армянское творчество древности, и гру-

зинская поэзия, знающая розы персидской лирики, и пышность

романтической Польши, и юность балтийских народов, и мудрая

мысль помнящего античность и арабов еврея, и элегическая пес-

ня Украйны — все это да вплетется в живой венок русской куль-

туры, когда братская, единая для всех сынов и милая Россия по-

дымет в Европе свой сияющий лик — лик подлинно Святой Ру-

си [Там же: 8].

Не будем входить в детали религиозных рассуждений Гуреви-

ча, связанных со сциентизмом. Для нас важнее отрицание на-

сильственной русификации как ложного пути созидания им-

перской нации и переоценка слова «инородческий», которое

должно, по мысли Гуревича, стать почетным [Там же: 11].

Еще один важный аспект — размежевание «языка нации и

языков национальностей», а также последующая судьба соб-

ственно русской культуры. Автор полагает, что русский язык

должен «потесниться», но его уступки другим национальным

языкам будут компенсированы его мировой ролью — тем, что

«он вступит равноправным членом в семью языков Запа-

да» [Там же].

В кратких статьях Бехтерева и Бодуэна продолжается

мысль о бесперспективности и пагубности насильственной

русификации, у первого — на польском, у второго — на ев-

рейском примерах. Бехтерев четко формулирует принципы

единства народов в многонациональных государствах: 50

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Тяготение отдельных народов друг к другу достигается не чем

иным, как взаимным уважением и взаимным признанием прав, свободой их духовного развития, общекультурными задачами

и общими взаимно выгодными политико-экономическими инте-

ресами [Отечество: 14].

Россия грешила именно против этих принципов, и ученый

далее показывает последствия подобной «политической бли-

зорукости». Попрание польской конституции 1815 г. привело

к двум польским восстаниям, к переориентации славянских

народов на Австрию (австрославизму), к ухудшению русско-

французских отношений и, как результат, — к поддержке Рос-

сией Пруссии в франко-прусской войне, к появлению могуще-

ственной объединенной Германии и, в конечном итоге, к ми-

ровой войне. Болгария, когда-то спасенная Россией, теперь

вступила с ней в войну, что свидетельствует о крахе россий-

ской политики на Балканах. Она велась таким образом, что

болгарам «постоянно мерещилось» «превращение Болгарии

в русскую губернию и судьба ее, подобная русской Поль-

ше» [Там же: 16]. С Польшей спохватились только во время

войны, и Верховный Главнокомандующий великий князь Ни-

колай Николаевич издал воззвание, но и оно вызвало недо-

вольство у той части русского общества, которая считает по-

литику подавления естественной. Бехтерев вспоминает «с чув-

ством глубокого стыда» о том, как в Варшаве расклеивались

объявления об автономии, которую даровал Польше россий-

ский император — «как раз в то время, когда неприятельские

войска с участием польских легионов, под звуки польского

гимна «Еще польска не сгинела» вступали с развернутыми

знаменами в Варшаву» [Там же: 17]. И далее — еще один удар

по русскому самолюбию: «поляки из рук немцев получили

польский университет и польский политехникум; по-видимо-

му, нечто подобное предстоит и в г. Вильно» [Там же]. Чтобы

избежать подобных ошибок в будущем, России, как пишет

Бехтерев, «необходимо пересмотреть наши внутренние на-

циональные вопросы» и стать «не Россией Ксеркса, а Россией

Христа», как писал В. Соловьев.

Глава 1. Империя и национальное строительство

51

Статья Бодуэна де Куртенэ — это его доклад, прочитанный

на съезде автономистов 1905 г. на тему «Возможно ли мирное

сожительство разных народностей в России?» Предисловие к

нему 1915 г. проникнуто горечью и скепсисом. Он корит себя

за то, что потерял много времени, «в ущерб научным заняти-

ям» «на никому не нужные словоизвержения и бумагомара-

ния» [Отечество: 19], участвуя в разных национально-освобо-

дительных съездах и союзах, которые теперь именует кривля-

ниями «сорвавшихся с цепи рабов». И хотя академик называет

свой тогдашний доклад «скромным историческим памятником

наивных заблуждений и несбыточных мечтаний» [Там же: 21], он все же публикует его по прошествии десяти лет.

Как всегда у Бодуэна, написанное им более ста лет назад, кажется написанным сегодня. «Межплеменную, междуиспо-

ведную и междуклассовую» ненависть и вражду он называет

болезнью, которую необходимо лечить реформами «общегосу-

дарственного и общественного устройства» и «коренными ре-

формами в области обучения и воспитания юношества» [Там

же: 22]. Первый пункт его программы: отделение церквей от

государства и школы от церквей. Другой — отказ от шови-

низма. Он считает, что нельзя делить «граждан одного и того

же края на пришельцев и на туземцев или автохтонов, на гос-

тей и на хозяев». В качестве иллюстрации он приводит литов-

ский пример: «Даже в Гродно, где литовцы являются редко-

стью, все-таки все тамошние жители, и белорусы и поляки и

евреи, по мнению литовских шовинистов, только терпимые

гости литовского народа» [Там же: 22–23]. Бодуэн призывает

отказаться от исторических претензий, принять современную

ситуацию как исходную точку решения проблем: Мы должны отбросить <…> лозунг: «Россия для русских»,

«Польша для поляков», «Литва для литовцев» и т. д. Россия для

всех тех, кто в ней живет. Польша для всех тех, кто в ней живет.

Литва для всех тех, кто в ней живет [Там же: 23].

Разумеется, автор считает необходимым отказаться от «каких

бы то ни было национальных и вероисповедных стеснений»: 52

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

человек подлежит ответственности за свои поступки, а не за

происхождение.

Одним из принципиальнейших пунктов программы Боду-

эна является признание полного равноправия всех языков:

«Нет господствующего русского народа; нет подчиненных ему

неполноправных народов», но русскому языку отводится

«роль общего языка, роль объединителя отдельных областей

всего государства»34 [Отечество: 23].

В национальном вопросе Бодуэн стоит на позиции полной

свободы индивидуального выбора. Национальность для не-

го — это культурная идентичность. В таком отходе от узкого

этницизма в понимании национальной идентичности Бодуэн

де Куртене далеко опередил свое время и предвосхитил со-

временный подход к проблеме35. С его точки зрения, можно

принадлежать к двум и более национальностям, а можно — ни

к одной36.

Уточняя свою позицию по проблеме языка, ученый выска-

зывает мысль, которая многим в условиях русификации могла

показаться чуждой: «Поляк, литовец, еврей, татарин, армянин, грузин — может любить русский язык в такой же мере, как и

свой родной» [Там же: 24]. Но далее делается различие между

русским языком «целой плеяды усмирителей и “водворителей

порядка”» [Там же: 25] — языком Муравьева, Д. А. Толстого и

Победоносцева, и «языком всех тех русских, которые провоз-

глашали научные истины, идеалы прекрасного, начала спра-

34 То, что Гуревич назвал «языком нации», в отличие от языков на-

циональностей (см. выше).

35 Ярче всего этот подход выражен в: [Андерсон].

36 Он приводит пример немца из Ганновера, доктора Зауэрвейна, который «был национальным поэтом, политическим агитатором

и патриотом в прусской Литве, в Лужицком крае и т. д. Вместе

с языком он вселял в себя тоже народную душу других племен и

народов. Он воодушевлялся их национальными идеалами» [Оте-

чество: 24]. Обыденный пример для Бодуэна — это одновремен-

ная принадлежность к двум — еврейскому и польскому, к поль-

скому и литовскому, немецкому и эстонскому и т. д. — «общест-

венным целым».

Глава 1. Империя и национальное строительство

53

ведливости, подвергаясь за это всяческим гонениям и принося

в жертву даже свои жизни» [Отечество: 25]. Автор называет

здесь декабристов, Чаадаева, Герцена, Тургенева, В. С. Соло-

вьева, Л. Н. Толстого37. Более того, он полагает, что: Ненависть по отношению к какому-нибудь языку является пере-

житком дикого состояния, является перенесением своеобразного

религиозного фанатизма в область нововекового общежития [Там

же].

Бодуэн предлагает отказаться от всего того, что может подпи-

тывать национальную рознь. В первую очередь, с точки зре-

ния Бодуэна, это религиозная рознь, поэтому он призывает

отказаться от прозелитизма, от некритического преподавания

Закона Божия в школах. Однако и программа других школь-

ных предметов должна быть пересмотрена. Он считает, что и

преподавание «так называемой» отечественной истории в на-

стоящем виде «является лучшим средством прививки челове-

коненавистничества вообще и народоненавистничества в част-

ности» [Там же: 27]. Преподавание литературы тоже должно

быть реформировано:

Из школьных хрестоматий и сборников должны быть устранены

отрывки, воспевающие военные подвиги, набеги и захваты, а зато

должно быть отведено место произведениям, основанным на об-

щечеловеческой солидарности [Там же].

Важно также, считает ученый, знакомить в школе с языками и

литературами других местных народов. Как в Финляндии

финнам преподают шведский язык, а шведам — финский, так

полякам надо хотя бы факультативно преподавать еврейский, а русским в Казани — татарский и т. д. Подчеркнем афористи-

чески-точную формулировку Бодуэна: «Взаимное ознакомле-

ние вселяет тоже взаимное уважение и способствует упроче-

нию мирного сожительства» [Там же: 28].

Особого внимания для автора заслуживает еврейский во-

прос. Он пишет, что «евреи всегда идут в первых рядах подне-

37 Подобное разделение Бодуэн применяет и по отношению к не-

мецкому языку, см.: [Отечество: 25].

54

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

вольных мучеников», и этот privilegium odiosum заставляет

относиться к их судьбе особенно пристально, тем более что

даже «передовая интеллигенция» считает еврейский язык (т. е.

идиш) всего лишь жаргоном немецкого языка. Как лингвист

Бодуэн поясняет, что еврейский язык вырос «на южно-

немецкой почве», но развился и впитал в себя много ненемец-

ких элементов, так что знающему немецкий легче понимать

голландский, чем еврейский38.

Бодуэн де Куртене мыслит радикально, поэтому в статье

много цензурных изъятий — целые строки заменены точками.

Он полагает, что России следует отказаться от юлианского

календаря, «чтобы уподобиться в этом отношении громадному

большинству цивилизованных стран» [Отечество: 26], и даже

перенести все религиозные праздники на один день. Посколь-

ку христиан большинство, то мусульманскую пятницу и еврей-

скую субботу надо перенести на воскресенье. Конечно, он тут

же делает оговорку, что не настаивает на таком решении. На

чем он настаивает, это на отказе от обоготворения «Молоха

государственности»: «Государственная мегаломания есть ве-

личайшее несчастие, ведущее прежде всего к гибели самого

государства» [Там же: 28]. Школьникам следует преподавать

основы политэкономии и правоведения, а также всячески про-

тивостоять проникновению в их среду «шовинистических пе-

сен <…> глупых анекдотов, бранных кличек и прозвищ, пре-

подносимых одними национальностями другим» [Там же].

Статья Бодуэна — это страстный призыв к отказу от меж-

национальной и межконфессиональной борьбы, к созданию

тесного общения, того, «что по-немецки называется Fühlung, между народностями России» [Отечество: 29], к общечелове-

ческой солидарности. Несмотря на весь свой скепсис, ученый

38 Бодуэну было, конечно, прекрасно известно, что дискуссия на-

счет идиша имела давнюю историю. Уже с середины 1860-х гг.

родство идиша с немецким вызывало беспокойство властей, опа-

савшихся «германизации» российского еврейства (особенно в За-

падном крае) и стремившихся перевести обучение евреев на рус-

ский язык. См. об этом: [Западные окраины: 321–322].

Глава 1. Империя и национальное строительство

55

все же надеется, что хотя бы в будущем это будет возможно, но только на основе свободы и уважения к правам человека.

Последняя и самая обширная из программных статей

в сборнике «Отечество» — «Россия и ее народы» — принад-

лежит Н. А. Гредескулу. Как специалист по гражданскому

праву он рассматривает Россию как многонациональное госу-

дарство именно с этой точки зрения. Однако для него принци-

пиально различие между государством как аппаратом прину-

ждения и подавления и отечеством. Это такое государство, такая страна, которые обеспечивают права и свободы лично-

сти, развитие культуры. Именно в этой связи Гредескул ставит

старый вопрос о любви к отечеству и народной гордости: И то чувство, которое соединяет граждан с отечеством, не есть уже

ни лукавый страх, ни черствый и сухой долг, а это есть горячая, преданная, всем готовая жертвовать любовь <…> Это чувство люб-

ви к отечеству мы именуем патриотизмом [Там же: 43–44].

И далее, анализируя пути возникновения империй как много-

национальных государств, автор настаивает на том, что вели-

ким может стать лишь то государство, которое решит нацио-

нальный вопрос. Только если государство станет отечеством

для всех живущих в нем народов, национальная проблема бу-

дет решена [Там же: 59].

Напоминая, что нация — позднее образование, Гредескул

(как потом Б. Андерсон) говорит о трудностях в определении

этого феномена. Сам он следует определению нации как кол-

лективной личности и делает вывод об исторической неиз-

бежности дарования нациям всех тех прав и свобод, которые

уже считаются естественными в отношении отдельных чело-

веческих индивидов. Однако, по его мнению, для достижения

этой цели народам не обязательно идти путем сепаратизма.

Теперь, с высоты последующего опыта, нам кажется наив-

ным утверждение Гредескула, что лидеры национальных дви-

жений в Российской империи и не стремятся к сепаратизму.

Однако в начале 1916 г. такое требование еще не выдвига-

лось (или редко выдвигалось) публично, и сами национальные

лидеры, как уже указывалось нами выше, относили его на бо-

56

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

лее отдаленную перспективу (другое дело, что ситуация стала

развиваться очень быстро и примерно за год изменилась кар-

динально).

Современная Россия, с точки зрения Гредескула, по-настоя-

щему не решила ни правовой, ни культурной, ни националь-

ной проблемы [Отечество: 67]. Пути решения последней он, как и другие авторы сборника «Отечества», видит в отказе от

политики принудительной денационализации и ассимиляции

нерусских народностей, а также в перестройке общественного

сознания. Гредескул полагает, что носителем национальной

идеи является интеллигенция [Там же: 49], поэтому и надо

воздействовать, в первую очередь, на нее. Автор приводит

знаковый для него пример того, как иногда общественные

деятели неожиданно становятся на репрессивную точку зре-

ния и солидаризируются с правительством. Так, украинцам и

белорусам не только официальные круги отказывают в праве

на самоопределение, но и П. Б. Струве, постоянно толкующий

об «украйнской» опасности [Там же: 78]. «Неужели, — спра-

шивает автор, — появление Шевченка наносит какой-то ущерб

Пушкину или Гоголю? [Там же: 79]. И все же Гредескул ис-

полнен умеренного оптимизма и надежд на будущее.

В целом сборник «Отечество», хотя и очень критичен по

отношению к российской национальной политике, все же со-

средоточен на положительной программе — на указании кон-

кретных и вполне реальных, с их точки зрения, путей выхода

из кризиса. Инициаторы и авторы сборника полагают, что у

России еще имеется потенциал для внутреннего преображения

и хотят всеми силами этому преображению содействовать.

Кадетский проект можно было бы определить теми же сло-

вами, которыми Г. П. Федотов характеризовал мировоззрение

Пушкина — Империя и Свобода. Однако тот же Федотов про-

ницательно замечал:

…как только Пушкин закрыл глаза, разрыв Империи и свободы

в русском сознании совершился бесповоротно. В течение целого

столетия люди, которые строили или поддерживали Империю, гнали свободу, а люди, боровшиеся за свободу, разрушали Импе-

рию [Федотов: 142].

Глава 1. Империя и национальное строительство

57

Накануне распада Российской империи кадетские теоретики

решили этот разрыв преодолеть. Они задумали создать новую

«правильную», свободную империю и объединить «всяк су-

щий в ней язык» на основе нового «имперского национального

самосознания». На службу своему проекту они поставили ли-

тературоцентризм русской образованной публики. Демонст-

рируя зрелость культур национальных меньшинств, привлекая

эстетический потенциал их художественной литературы, они

рассчитывали вызвать интерес к национальным проблемам

и сочувствие к своей программе.

Именно поэтому к первой — теоретической — части при-

мыкает вторая, как бы «иллюстративная», своего рода практи-

ческое доказательство верности исходных принципов. Это

500-страничная антология произведений из разных нацио-

нальных литератур (литератур меньшинств). В обращении

редакторов говорилось о необходимости «ознакомить широ-

кие круги русского общества с теми бесчисленными культур-

ными ценностями, которые накоплены вековой работой на-

циональностей России».

В антологии, как уже упоминалось, представлены в русских

переводах образцы финской, эстонской, латышской, литов-

ской, польской, малорусской <sic!> или украинской (знаково

употреблены оба наименования!), еврейской (на иврите и на

идише), польской и грузинской литератур. Каждый раздел

снабжен квалифицированной вступительной статьей. Плани-

ровался и второй том, где должны были появиться образцы

белорусской, мусульманской (так!), караимской, армянской, новейшей грузинской и дополнительные обзоры и переводы

польской, еврейской, «малорусской», литовской и др. литера-

тур. Издатели надеялись выпустить и английское издание сбор-

ника, но этим планам уже не суждено было осуществиться.

Таким образом, по мысли инициаторов «Отечества», лите-

ратура и культура могли и должны были стать противовесом

политике русификации, разрушающей многонациональное го-

сударство и ставящей русский язык и культуру в ложное поло-

жение. Как писал Бодуэн де Куртене, в новом отечестве «нет

58

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

господствующего русского народа; нет подчиненных ему не-

полноправных народов» [Отечество: 23].

Итак, задача антологии, как будто бы, прикладная: наглядно

проиллюстрировать культурные преимущества многонацио-

нальной страны. Однако — что знаменательно — решение зада-

чи было связано с признанием эстетической ценности лите-

ратур других российских народов. Таким образом, литература

выступает в антологии как искусство, а не как публицистика.

Есть и еще одна сторона, или третья составляющая проекта.

Именно антология была призвана продемонстрировать, что

в России существует не только великая русская литература, но

и значительные, развитые, богатые другие литературы, без

знания которых так же невозможно составить представление

о культуре своей страны, как и без русской. Закладывались

основы новой культурной парадигмы, новой системы эстети-

ческих ценностей; оппозиция «свое» — «чужое» получа-

ла (точнее — должна была получить) новое наполнение.

Однако у этого проекта, исходившего от конституционно-

демократической партии, имелся «конкурент». В это же самое

время, в том же городе Петрограде, развивался параллельный

проект издания сочинений национальных меньшинств России.

Он был задуман и воплощен М. Горьким, основавшим весной

1915 г. на собственные средства издательство «Парус». Про-

грамма его была очень широкой (Горький давно лелеял мечту

об организации универсального издательства). В качестве де-

виза был выбран стих Некрасова «Сейте разумное, доброе, вечное», и под этим девизом осуществлялось печатание и фи-

лософских, и естественнонаучных, и политических сочинений, и художественной литературы, а также собственного журнала

«Летопись».

Среди многих начинаний этого замечательного издательст-

ва был и проект издания антологий национальных литератур.

К их составлению и редактированию был привлечен В. Я. Брю-

сов, выступавший и в роли переводчика (сначала эта роль бы-

ла предложена И. А. Бунину, но он отказался — см.: [Голубе-

ва: 166]). Для Горького издание подобной серии было давним

замыслом. Он задумал ее еще в 1900-е гг., в издательстве

Глава 1. Империя и национальное строительство

59

«Знание», где предполагал напечатать сборники еврейской, грузинской, татарской, польской, латышской, армянской лите-

ратур [Пиксанов: 110–111]. Тогда этот замысел не осущест-

вился, да и «Парус» успел выпустить только три сборника: армянский [Армянский] (цензурное разрешение 4.03.1916), латышский [Латышский] (цензурное разрешение 21.11.1916), и финский [Финский] (1917). Планировалось охватить очень

многие литературы, но этим планам (как и продолжению

«Отечества») помешала революция.

Любопытно, что в горьковских документах ничего не упо-

миналось об эстонском сборнике, однако С. Г. Исакову уда-

лось установить, что такой сборник все же задумывался. Его

составление было поручено Густаву Суйтсу39. Б. Линде, вед-

ший с Горьким переговоры, даже утверждал, что сборник был

готов, хотя никаких его следов не сохранилось. Однако все же

в газете «Постимеэс» 14.05.1916 г. появилось сообщение о пла-

нируемом «эстонском альманахе» на русском языке, к состав-

лению которого были привлечены Г. Суйтс, Ф. Туглас и

Б. Линде [Исаков 1968: 14]. Горький заказывал и статью об

эстонской литературе «с общественным уклоном», написание

которой Суйтс собирался поручить П. Руубелю [Там же]. Бы-

ли составлены и доставлены Брюсову для перевода подстроч-

ники эстонской лирики (их тексты также не сохранились). И

все же С. Г. Исаков смог реконструировать возможный состав

эстонского сборника по аналогии с другой, эстоноязычной, антологией Суйтса “Eesti Lugemisraamat”, вышедшей в Хель-

синки в 1916–1919 гг. [Там же: 16–18]40.

39 Характерно, что посредником в переговорах с Г. Суйтсом, жив-

шим тогда в Хельсинки, являлся лектор русского языка и библио-

текарь Гельсингфорсского университета, член РСДРП В. М. Смир-

нов, который организовывал транспортировку нелегальной лите-

ратуры через Финляндию в Россию [Исаков 1968: 10–11].

40 В статье С. Г. Исакова восстанавливается история знакомства

Горького с Эстонией и эстонской культурой, а также финские

контакты деятелей эстонской культуры в 1900–1910-е гг.

60

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Предприятие Горького было гораздо более широкомас-

штабным, чем у деятелей «Отечества». Каждый из его сборни-

ков по объему приближался к их антологии, включавшей во-

семь литератур. «Парус» привлек к переводам лучшие силы: В. Брюсов, А. Блок, В. Иванов, С. Шервинский, В. Ходасевич, Ю. Верховский, Л. Рейснер и др. Деятели «Отечества», на-

сколько можно судить, новых переводов для антологии не за-

казывали, перепечатывали то, что имелось в наличии. Для

отбора текстов при горьковском «Парусе» составлялись так

называемые национальные комитеты [Голубева: 166], т. е.

отбор осуществлялся носителями культуры. Однако состав

этих комитетов, как и выбор авторов вступительных статей, был довольно специфическим.

Постараемся более детально сопоставить два проекта —

«Отечества» и «Паруса». Между ними было много общего: оба пытались противостоять ксенофобии, хотели привлечь

внимание к культуре, показать эстетическую ценность литера-

тур российских национальных меньшинств и дать представле-

ние об их развитии от истоков до современности. Тем не ме-

нее, различия были гораздо более фундаментальными, и каса-

лись они идеологических установок.

Кадеты были сторонниками войны до победного конца и

надеялись на солидарность всех народов России в ее продол-

жении. Они исходили из презумпции сохранения империи, хотя и на новой, демократической и свободной основе. Сепа-

ратизм они считали непродуктивным и стремились доказать, что путь взаимного обогащения будет более выгодным для

национальных культур, чем курс на отделение от общего це-

лого. Своих сотрудников для антологии — составителей раз-

делов и авторов историко-литературных статей — издатели

«Отечества» набирали в академических кругах. Это были уни-

верситетские преподаватели или ученые — лингвисты, лите-

ратуроведы, этнографы, фольклористы: акад. В. Н. Перетц, Эдуард Вольтер, Яан Йыгевер, Карл Тиандер, Иван Кипшидзе, Иосеф Клаузнер, Исидор Эльяшев, Николай Державин. Ко-

нечно, они были прекрасными знатоками своего предмета, но

не всегда обладали «острым пером», которое необходимо для

Глава 1. Империя и национальное строительство

61

популярных и пропагандистских изданий. Хотя в целом все

они придерживались общих установок «Отечества», однако

жесткого идеологического контроля внутри сборника не су-

ществовало, и авторы были достаточно автономны в своих

суждениях. Например, Карл Тиандер в статье о финской лите-

ратуре дает ясно понять, что ее будущность зависит от евро-

пейского (а не от русского) контекста, от того, насколько уда-

стся сохранить «шведский элемент», обеспечивающий Фин-

ляндии положение «старинного северного моста между Вос-

током и Западом» [Отечество: 26]. Цензура недаром вымарала

финал его статьи. В начале Тиандер с сожалением говорит о

родичах финнов — мордве, черемисах, — которые остались

внутри России, вдали от европейской культуры, в первобыт-

ной дикости, и это вполне прозрачно указывает на отношение

автора к российскому контексту.

Вступительные статьи в горьковских сборниках гораздо

более радикальны. Их авторами, как и членами так называе-

мых национальных комитетов были, в основном, марксисты

или околомарксистские деятели, проводившие антиимперские

идеи. Само издательство «Парус» имело репутацию крайне

левого и оппозиционного, в основном, из-за последовательно-

го антивоенного и антимилитаристского курса. Горький был

решительно настроен против войны, поэтому в большевист-

ских кругах он воспринимался как «свой», а его издательст-

во — как большевистское. Большевики и другие радикалы

часто подвергали «Парус» и журнал «Летопись» критике за

«отступления» от «единственно верного» курса, однако как

раз «ошибки» («просветительство», увлеченность культурой) обеспечивали Горькому широкие литературные контакты, а его издательству — успех.

Все же в «национальном проекте» «Паруса» идеология да-

вала о себе знать весьма ощутимо. В результате образовался

зазор между группой переводчиков (которых приглашал, в основном, Брюсов) и теми, кто формировал список текстов

для переводов и идеологию раздела. Например, как показала

О. Д. Голубева, латышский национальный комитет вообще не

включил в антологию стихов модернистов. Брюсов выступил

62

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

со встречным предложением перевести произведения литера-

торов «нового искусства» — Эглитса, Фалия. С кандидатурой

В. Эглитса комитет так и не согласился (выбрав Я. Акуратера), Фалия принял, зато добавил двух рабочих поэтов. Брюсов на-

стаивал на том, что «у латышей-поэтов есть произведения бо-

лее сильные, более яркие, более ценные, чем те, которые пере-

ведены или переводятся»41. Он выбирал тексты, исходя не из

общественно-политической их значимости, а из художествен-

ной ценности. Получился «конфуз» со стихами Райниса: на-

циональный комитет хотел представить его как революционе-

ра, а Брюсов, который его переводил, отобрал лирические сти-

хотворения [Голубева: 168]. В результате переговоров вместо

изначально предложенных комитетом восьми поэтов в «Сбор-

нике латышской поэзии» оказалось представлено 16 (от «мла-

долатышей» до современности).

Надо отдать должное вступительной статье социал-демо-

крата Яниса Янсонса-Брауна «Латышское общественно-куль-

турное развитие и латышская литература». Она, несмотря на

всю тенденциозность и «марксистскость», написана ярко и

концептуально. Думается, не случайно А. Упит в 1930 г. вспо-

мнил о ее положительной роли в популяризации латышской

культуры [Там же: 170]. Статья Янсонса давала читателю

большой (но разумно дозированный) фактический материал

о развитии латышской культуры от фольклора до современно-

сти. Автор не идеализировал ее достижений. «Правда, — пи-

сал он, — латышская культура еще молода и бедна, литерату-

ра не может сравняться с литературой родины Ибсена», и все

же как «латышский край уже не представляет собой глухого, снегом занесенного провинциального угла» [Латышский: 31], так и литература «переросла рамки этнографического расска-

за» [Там же: 1].

Э. А. Вольтер, писавший о латышской литературе в антоло-

гии «Отечества», был поставлен в совсем иные условия —

видимо, он был очень ограничен в объеме (его очерк в четыре

раза меньше, чем у Янсонса), поэтому он отослал читателей

41 Письмо Брюсова в издательство цит. по: [Голубева: 168].

Глава 1. Империя и национальное строительство

63

к своей статье на ту же тему в энциклопедии Брокгауза-

Ефрона и обещал продолжение во втором томе «Отечества».

На малом пространстве текста Вольтер пытается упомянуть

о многом, но связного запоминающегося рассказа у него не

получилось. Тексты также представлены довольно однобоко: два рассказа Яна Порука, два его стихотворения, 10 стихотво-

рений Райниса (в том числе, в переводах В. Эглитса и Э. Вир-

зы) и несколько народных «четверостиший» в переводе того

же Эглитса.

Эстонская литература представлена в антологии «Отечест-

ва» гораздо более ярко. Составитель раздела и автор вступи-

тельной статьи Яан Йыгевер (Jaan Jõgever, 1860–1924), или, как называли его по-русски, Иван Егевер — лектор эстонского

языка (1909–1918) Юрьевского университета, один из основа-

телей эстонского Тартуского университета и первый его про-

фессор эстонского языка42. Как и многие православные эстон-

цы, он получил образование в Рижском духовном училище и

семинарии, потом окончил Тартуский университет как сла-

вист. В 1907 г. стал одним из основателей «Общества эстон-

ской литературы», а в 1906 — инициатором и первым издате-

лем журнала «Эстонская литература». Он, как и Вольтер, яв-

лялся автором соответствующей энциклопедической статьи

в словаре Брокгауза-Ефрона, но со своей задачей в «Отечест-

ве» справился, на наш взгляд, гораздо лучше.

Статья Йыгевера называется «Краткий очерк истории эс-

тонской литературы», и название это концептуально43. Она

подразделяется на параграфы, имеющие выделенные шрифтом

названия: «эстонский народ», «время владычества немецкого

ордена в Лифляндии», «народная словесность» и т. д., вплоть

42 П. Аристе в обзорной статье о преподавании эстонского языка и

о развитии финно-угроведения в Тартуском университете дает

в целом положительную, хотя и сдержанную оценку его деятель-

ности на посту лектора, а затем профессора эстонского язы-

ка (см.: [Ariste: 97–98]).

43 В отличие от несколько аморфного заглавия статьи Э. Вольте-

ра — «Латышская литература».

64

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

до последнего — «ХХ-е столетие». Структурированность тек-

ста, безусловно, облегчает восприятие и диктует определен-

ный ритм чтения. Кроме того, статья написана живо, с личным

одушевлением, но без полемических выпадов, свойственных

статье Я. Янсонса, о которой шла речь выше.

Концепция Йыгевера во многом близка к той, что была вы-

ражена в эстонской части сборника «Эсты и латыши, их исто-

рия и быт»: весь путь эстонского народа изложен как путь

к успеху, к европейской цивилизации, через противостояние

немецкому господству. Правда, это не мешает Йыгеверу отме-

чать заслуги немецких пасторов в развитии эстонского языка и

письменности.

Для нашей темы ценно то, что Йыгевер четко описывает те

способы, которыми создавалась неомифология и новый на-

циональный эстонский миф. Назвав Ф. Р. Фельмана «отцом

новой эстонской литературы», он пишет:

Вполне добросовестно отыскивая в эстонских народных верова-

ниях то, что он хотел в них находить, но чего на самом деле не

было, дополняя это заимствованиями из финских источников, Фельман создал стройную, но не выдерживающую ныне никакой

критики эстонскую космогонию и эстонский Олимп, представив

все это в очень живых образах и оказал этим громадное влияние

на всю последующую эстонскую литературу. Наиболее популяр-

ный из этих созданий есть бог поэзии и музыки Ванемуйне, об-

щий любимец эстонцев, образованных и еле грамотных, на тыся-

чи ладов воспетый, и как-то с трудом верится, что из-за этого

симпатичного образа выглядывает не тысячелетняя древность, а богатая фантазия Фельмана [Отечество: 82–83].

Как показывает Йыгевер на примере Фельмана и Крейцвальда, именно личное творческое начало, конкретный автор стоят за

национальным мифом и тем самым формируют идею нации, национальное самосознание.

Подборка литературных текстов в эстонском разделе ори-

ентирована на современную литературу: рассказы А. Х. Тамм-

сааре («Значительный день»), Э. Вильде («Аттестация старос-

ты Карла»), Ю. Лийва («Обыденная история»), отрывок из

драмы А. Кицберга «В вихре», лирические стихотворения

Глава 1. Империя и национальное строительство

65

Л. Койдула, А. Хаава, Г. Суйтса, К. Сеэта и Ю. Лийва44. Она

призвана продемонстрировать художественную полноцен-

ность, жанровое и стилистическое разнообразие молодой на-

циональной литературы. Вместе с тем, подборка, по мысли со-

ставителя, должна раскрыть эстонский характер (стойкость, твердость перед жизненными невзгодами, чувство собствен-

ного достоинства, способность к глубоким любовным пережи-

ваниям), а также вскрыть социальные проблемы эстонского

общества (отношение с господами-немцами, расслоение внут-

ри самого крестьянства).

Однако литературе, по мысли Йыгевера, свойственна, гово-

ря современным языком, не только консолидирующая функ-

ция в национальном строительстве, но и репрезентирующая.

Литература становится проводником нации в мир большой

европейской и мировой культуры. Недаром о «Калевипоэге»

говорится: «единственное произведение эстонской литерату-

ры, перешедшее в мировую литературу» [Отечество: 83]45.

П. Олеск в статье, посвященной 150-летию со дня рожде-

ния Я. Йыгевера, назвал его национальным деятелем с чувст-

вом миссии [Olesk] и напомнил о его резком противостоянии

социал-демократическим идеям. Йыгевер, действительно, слу-

жил национальной идее, но во всяком случае на момент напи-

сания статьи в августе 1915 г. был вполне солидарен с либе-

ральной кадетской идеей преобразования империи. Свою ста-

тью он завершает рассуждением о будущем. Автор выражает

уверенность, что когда «русский народ <…> свои права себе

отвоюет», тогда эстонцы, «не выпрашивая подаяний из мило-

сти», будут «в праве рассчитывать на получение того и в той

мере, чего и в какой мере они заслужили, соответственно

вкладу, внесенному им в общую сокровищницу всех народов

44 Подбор лирики отчасти совпадает с изданием [Поэты], однако

переводы публикуются уже более совершенные.

45 Мысль о том, что именно развитие культуры обеспечит будущее

нации, является продолжением теоретического раздела сборника

«Отечества» и проходит через многие литературные статьи —

Тиандера о финской, Вольтера о латышской и др.

66

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

единой Российской Империи» [Отечество: 89]. То, что вскоре, когда ситуация резко изменилась, Я. Йыгевер, как и другие

деятели эстонского национального движения, стали действо-

вать по иному сценарию, вряд ли можно поставить им в вину.

Именно негибкость и неумение идти навстречу меняющимся

обстоятельствам привели русских либералов к поражению.

Имперский национальный проект потерпел неудачу. И дело

не только в военных обстоятельствах, в вечной косности и

самоубийственности российской правительственной полити-

ки, даже не в том, что «поздно спохватились» — протесты

против русификации, как и издания разного рода сборников и

антологий национальных литератур с 1880-х гг. имели место

постоянно. Национальная идея обладает огромной консолиди-

рующей силой, когда надо собрать воедино один этнос и соз-

дать из него нацию. Но в многонациональном государстве, как

показывает история не только Российской империи, рано или

поздно рождается много национальных идей.

Проект кадетов, проект «Отечества», был интересен и, в отрыве от практики — даже убедителен, но совершенно уто-

пичен. Они явно шли против течения, пытаясь взывать к разу-

му и к «чувствам добрым» в условиях захлестнувших страну

экономического и морального хаоса, иррациональных импуль-

сов и действий, вызванных ксенофобией и шпиономанией.

История показала, что имперский потенциал был исчерпан, а национальное и имперское строительство — это contradictio in adjecto.

Российская империя распалась, чтобы примерно через пол-

тора десятилетия преобразоваться в новую, но не свободную, а тоталитарную «империю». Это единое союзное государство, в теории обещавшее право наций на самоопределение и пр.

блага, на практике вновь прибегло к подавлению националь-

ных меньшинств46, к насильственной русификации, к физиче-

46 Теперь, вместо инородцев, презрительно именовавшихся «нац-

менами».

Глава 1. Империя и национальное строительство

67

скому уничтожению национальной интеллигенции и даже

к депортации целых народов47.

К сожалению, в последующей судьбе народов России сбы-

лись как раз худшие опасения авторов сборника «Отечест-

во» — нерешенность национальных проблем оказалась фа-

тальной для будущих поколений.

ЛИТЕРАТУРА

Андерсон: Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об

истоках и распространении национализма. М., 2002.

Андреева: Андреева Н. С. «Остзейский вопрос» и Первая мировая

война // Россия и Балтия: эпоха перемен (1914–1924). М., 2002.

Армянский: Сборник армянской литературы / Под ред. В. Брюсова, М. Горького. Пг., 1916.

Ауст: Ауст М. Россия и Великобритания: внешняя политика и обра-

зы империи от Крымской войны до Первой мировой войны // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской импе-

рии (1700–1917). М., 2010. С. 244–265.

Брюггеманн 2002: Брюггеманн К. От сословного общества к нацио-

нальной независимости (1820–1920) // Страны Балтии и Россия: общества и государства. М., 2002.

Брюггеманн 2006: Брюггеманн К. Эстонцы в русских этнографиче-

ских описаниях конца XIX века // Acta et commentationes collegii Narvoensis VI. Narva, 2006.

Виграб: Виграб Г. И. Прибалтийские немцы. Их отношение к рус-

ской государственности и к коренному населению края в про-

шлом и настоящем. Юрьев, 1916.

Вишленкова: Вишленкова Е. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011.

Голубева: Голубева О. Д. Книгоиздательство «Парус» (1915–1918) //

Книга. Исследования и материалы. М., 1966. Сб. 12.

47 К сожалению, и тут имелись соответствующие образцы (хотя и

осуществлявшиеся в гораздо меньших масштабах) из времен

Первой мировой войны — превентивные массовые депортации

евреев из прифронтовой полосы. См. об этом: [Западные окраи-

ны: 334].

68

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Вульпиус: Вульпиус Р. Вестернизация России и формирование Рос-

сийской цивилизаторской миссии в XVIII веке // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи (1700–

1917). М., 2010. С. 14–41.

Живописная: Живописная Россия — отечество наше в его земель-

ном, историческом, племенном, экономическом и бытовом зна-

чении. В 19-ти кн. СПб., 1881–1901.

Западные окраины: Западные окраины Российской империи. М., 2006.

Исаков 1961: Исаков С. Г. Остзейский вопрос в русской печати

1860-х годов // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1961.

Вып. 107.

Исаков 1968: Исаков С. Г. О попытке М. Горького и В. Брюсова из-

дать в 1916–1917 гг. сборник эстонской литературы // Труды по

русской и славянской филологии. XIII: Горьковский сборник.

К столетию со дня рождения (1868–1968). Тарту, 1968. (Уч. зап.

Тартуского гос. ун-та. Вып. 217).

Карамзин: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее

политическом и гражданском отношениях. М., 1991.

Карьяхярм 2002: Карьяхярм Т. Попытки реформ местного строя

в Прибалтике в 1914–1916 гг. // Россия и Балтия: эпоха пере-

мен (1914–1924). М., 2002.

Киверик: Киверик И. Стереотипы и представления остзейских нем-

цев о русских и России в период государственных реформ: от

Александра II до Первой мировой войны // Studia Humaniora et Paedagogica Collegii Narvoensis, II. Narva, 2007. (Ethnic Images and Stereotypes — Where is the Border? Russian-Baltic Cross-Cultural Relations).

Колоницкий: Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: образы импера-

торской семьи в годы Первой Мировой войны. М., 2010.

Кукушкина: Кукушкина И. А. Небольшевистская Россия и проблема

независимости прибалтийских государств (1918–1920 гг.) // Рос-

сия и Балтия: эпоха перемен (1914–1924). М., 2002. С. 159–185.

Латышский: Сборник латышской литературы / Под ред. В. Брюсова, М. Горького. Пг., 1916.

Лескинен: Лескинен М. В. Образ финна в российских популярных

этнографических очерках последней трети XIX в. // Многоликая

Финляндия. Образ Финляндии и финнов в России. Новгород, 2004.

Миллер 2008: Миллер А. Империя Романовых и национализм: Эссе

по методологии исторического исследования. М., 2008.

Глава 1. Империя и национальное строительство

69

Миллер 2010: Миллер А. Приобретение необходимое, но не вполне

удобное: трансфер понятия нация в Россию (начало XVIII – сере-

дина XIX в.) // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории

Российской империи (1700–1917). М., 2010. С. 42–66.

Михайлова: Михайлова Ю. Л. Крестьянский вопрос в Прибалтий-

ском крае на страницах российской прессы и публицистики в

40-е – 70-е годы XIX века / Автореф. дис. на соиск. уч. ст. д. ист. н.

М., 2008.

Московское: Московское эстонское общество. Устав Московского

эстонского общества. М., 1909.

Отечество: Отечество. Пути и достижения национальных литератур

России. Национальный вопрос / Под ред. проф. И. А. Бодуэна

де Куртенэ, проф. Н. А. Гредескула, Б. А. Гуревича, кн. П. Д. Дол-

горукова, проф. В. Н. Сперанского. СПб., 1916. Т. 1.

Пиксанов: Пиксанов Н. К. Горький и национальные литературы. М., 1946.

Поэты: Поэты Финляндии и Эстляндии / Под ред. Н. Новича [Бах-

тин Н. И]. СПб., 1898. 160 с. Серия: Маленькая антология. № 13.

Сборник финляндской литературы / Под ред. В. Брюсова, М. Горь-

кого. Пг., 1917. 490 с.

Таннберг: Таннберг Т.-А. Офицеры-эстонцы в Российской армии: полковник Яак Розенбаум (1871–1925) // Россия и Балтия. Вып. 4: Человек в истории. М., 2006.

Устав: Устав Московского эстонского благотворительного общества.

М., 1900.

Федотов: Федотов Г. П. Певец империи и свободы // Федотов Г. П.

Судьба и грехи России: Избранные труды по философии русской

истории и культуры. СПб., 1992. Т. 2. С. 141–162.

Фуллер: Фуллер У. Внутренний враг: Шпиономания и закат импера-

торской России. М., 2009.

Эсты: Эсты и Латыши, их история и быт: Сб. статей под ред. проф.

М. А. Рейснера. М., 1916.

Ariste: Ariste, P. Eesti keele ja soome-ugri keelte õpetamisest ja uurimi-sest Tartu ülikoolis (1802–1952) // Tartu Riikliku Ülikooli toimetised.

Tallinn, 1954. Vihik 35 (Ajaloo-Keeleteaduskonna töid).

Brüggemann: Brüggemann Karsten. An Enemy’s “Outpost” or “Our West”? Some Remarks about the Discourse of Russian Pribaltika in the Russian Empire and the Soviet Union // Studia Humaniora et Paedagogica Collegii Narvoensis, II. Narva, 2007. P. 81–98.

Eesti: Eesti tutvustamine // Postimees. 1915. 17. dets. Nr 291. Lk 2.

70

Л. Киселева. Литература в имперском проекте

Eliaser 1911: Eliaser, R. Baltimaa mõisnikkude maapäevad (Landtag’id) //

Aasta — 1912. Tallinn, 1911. Lk 1–32.

Eliaser 1914: Eliaser, R. Baltimaa omavalitsuse korralduse katsest XIX. aas-tasaja esimesel poolel // Vaba sõna. 1914. Nr 7/8. Lk 229–233.

Eliaser-50: 50 a. sünnipäeva ja 25 a. ametijuubelit // Postimees. 1935.

27. mai. Nr 143. Lk 7.

Kaelas: Kaelas, A. Eesti tutvustamise asjus // Postimees. 1915. 29. dets.

Nr 299. Lk 3.

Karjahärm 1998: Karjahärm, T. Ida ja Lääne vahel: Eesti-Vene suhted 1850–1917. Tallinn, 1998.

Karjahärm 2007: Karjahärm, T. The Image of Russia According to Estonian National Movement Leaders (until 1917) // Studia Humaniora et Paedagogica Collegii Narvoensis, II. Narva, 2007.

Karjahärm-Sirk: Karjahärm, T., Sirk, V. Eesti haritlaskonna kujunemine ja ideed. 1850–1917. Tallinn, 1997.

Laaman 1916: Laaman, Ed. Kogutöö Balti pärisrahvastest // Tallinna Teataja. 1916. 24. mai. Nr 115. Lk 2.

Laaman 1920: Laaman, Ed. Eesti lahkumine Vene riigist. 1917–1920.

Tallinn, 1920.

Moskva: Moskva Eesti Selts // Päevaleht. 1915. 22. dets. Nr 295. Lk 2.

Olesk: Olesk, P. Asjadest ajalooliselt // Meie maa. Saare maakonna aja-leht. 2010. 5.07

http://www.meiemaa.ee/index.php?content=artiklid&sub=2&artid=37131

Rets.: Эсты и Латыши… [retsensioon] // Pealinna Teataja (Petrograd).

1916. 1. mai. Nr 99. Lk 2.

Ruubel 1914: Ruubel, P. Intelligentlikust liikumisest meil // Vaba sõna.

1914. Nr 1–12.

Ruubel 1918: Ruubel, P. Noor-Eesti ja poliitika // Kümme aastat. Noor-Eesti 1905–1915. Tartu, 1918.

Ruubel 1920: Ruubel, P. Poliitilised ja ühiskondlikud voolud Eestis (Ta-lupojaline väikekodanlik ajajärk 1860–1905). Tallinn, 1920.

Ruubel-50: Peeter Ruubel 50-aastane // Postimees. 1935. 12. okt. Nr 278.

Lk 6.

* * *

Следующий параграф данной главы переносит читателя в иную эпоху –

период интенсивного формирования официальной имперской идеологии

«православие — самодержавие — народность». Российское правительство

пыталось сформулировать в 1830-е гг. «национальную» идею, которая мог-

ла бы консолидировать многонациональную страну и создать из населяв-

ших ее народов единую «политическую» нацию. Однако, по умолчанию, предполагалось, что под «народностью» подразумевается русская народ-

ность, в которую включались все восточные славяне (белорусы, украинцы и

русские). Соответственно, борьба за «национальную» идею оказывалась

борьбой за «русскую» идею (в правительственной огласовке). На юго-

западной окраине империи (т. е. Украине, употребляя современное терри-

ториальное деление) этот вопрос стоял особенно остро, т. к. здесь стал-

кивались между собой три национальные идеи: русская, польская и зарож-

дающаяся украинская. Для правительства существовала своя «идеологиче-

ская география»: оно мыслило категориями Киевской Руси и ее исконной

принадлежности российскому пространству. Польские интеллектуалы

воспринимали эту территорию как собственные утраченные «кресы»

(восточные окраины, польск. Kresy Wschodnie), а уже к 1840-м гг. украин-

ские интеллектуалы и литераторы развивают идею «украинской Украйны»

с собственным языком, культурой и идентичностью коренного народа.

Далее пойдет речь о правительственной стратегии, направленной на куль-

турно-политическое «присвоение» Украины и подавление польского куль-

турного влияния, на возрождение Киева как «исконно-русского» религиозно-

го и культурного центра.

1. 2. Борьба за «русскую» Малороссию при Николае I*

Инна Булкина

Царствование Николая I для Юго-Западного края и, прежде

всего, для Киева стало временем едва ли не самых глубоких

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статьи автора: Поли-

тика Николая I в Юго-Западном крае и учреждение университета

Св. Владимира // Труды по русской и славянской филологии. Ли-

тературоведение. VII. Новая серия. Тарту, 2009. С. 360–378. Humaniora: Litterae Russicae.

72

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

и принципиальных преобразований. В результате политики

императора и его администрации все сферы городской жизни

были серьезнейшим образом реформированы. За несколько

десятилетий из пограничного, «отвоеванного у Польши» горо-

да Киев был превращен в город «Русского духа», своего рода

«умственную крепость». Мы попытаемся представить здесь

основные политические, культурные и социальные процессы, связанные с киевской деятельностью Николая I, а также собст-

венно концепт киевской политики Николая, определяемый

конфессиональной идеей — как «возобновление просвеще-

ния» и наследование Св. равноапостольному князю Владими-

ру — просветителю Руси (именно это определение прочитыва-

ется в официальных документах эпохи). Мы стремимся опи-

сывать исторический материал в присущей ему терминологии

и видим свою задачу в том, чтобы показать, как идея Киева —

церковного центра подчиняет себе военный и, в конечном сче-

те, просветительский (университетский) дискурс: университет

становится «крепостью», а учреждение его — религиозной

миссией.

К началу XIX в. Киев являет собою небольшой погранич-

ный город, состоящий из крепостей, церквей и «избушек», три

его части разделены пустырями и оврагами, мостовые — дере-

вянные, и в этом основная причина частых и разрушительных

пожаров. «Не менее половины городских средств шло на пре-

зенты, угощения и поздравления почетных и местных властей

и влиятельных лиц, в которых так или иначе нуждался магист-

рат, — сообщает историк. — На прямые городские нужды рас-

ходовалось не более 35%, а городские долги все более возрас-

тали» [Иконников: 31].

Вновь назначенный в 1829 г. глава Киевского жандармско-

го управления подполковник Рутковский докладывал Бенкен-

дорфу, что практически все чиновники магистрата «в родстве

меж собою», и это причина «непомерных лихоимств и неспра-

ведливостей», сам же город представляет «горы, долины и ов-

раги, крутизны и ущелины, в коих жилые дома могут служить

убежищем для вредных людей. Непорядочное строение, рассе-

янное по сим крутизнам, оврагам и ущелинам, дает удобный

Глава 1. Империя и национальное строительство

73

способ к укрывательству сим неблагонамеренным. Свободный

проезд и ход через пространство, и нерегулярность горо-

да <…>, а впрочем везде открыт путь бродячим к нанесению

обывателям вреда» [Щербина: 114].

Окончательная отмена в 1835 г. Магдебургского права и

полное переустройство городского управления (замена маги-

страта Думой и т. д.), безусловно, были следствием общей по-

литики русификации и искоренения польских гражданских

обычаев и установлений. Однако все без исключения киевские

историки признают, что настоящим поводом к скандальному

закрытию магистрата стали колоссальные злоупотребления

его членов: при расследовании дела о выборах ремесленного

головы обнаружилась растрата — 14 млн. рублей ассигнация-

ми, т. е. сумма, в 9 раз превышавшая годовой доход города.

Промышленности в городе практически не существовало: Петр I приказал завести на Подоле, где всегда было в изоби-

лии шелковицы, шелкопрядильную фабрику, но предприятие

оказалось убыточным. Путешественники чаще всего помина-

ют Межигорскую «фабрику палевой посуды» и Лаврский кир-

пичный завод. В 1811 г. на Печерске был устроен завод саль-

ных свечей, и лишь в 1820-е гг. братья Дехтеревы основали

первое литейное производство.

Главным и едва ли не единственным источником существо-

вания города являлось винокурение. Крещатик представлял

собой сплошную винокуренную слободу, каждый из монасты-

рей имел свою винокурню, и все они «вели торговлю на самых

широких основаниях»: «На одном Подоле в магистратских

шинках выпивалось ежегодно 25–30 тыс. ведер водки, достав-

лявших магистрату 10 тыс. руб. ежегодного дохода» [Киев и

университет: 13]. Традиционно пристрастие к одному лишь

винокурению считалось главным малороссийским бедствием, которое власти, начиная с середины XVIII в., пытались каким-

то образом ограничить, считая его причиной лености и отсут-

ствия «полезной деятельности». Согласно универсалу гетмана

Разумовского (1761), винокурением позволено было занимать-

ся «одним только владельцам и казакам, имеющим грунты

и лесные угодья», однако киевский историк приводит слова

74

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

императора Александра, проезжавшего через Малороссию

и посетившего Киев в 1816 г.: «Винокурение привело Мало-

россию в совершенное изнеможение; она находится в таком

положении, как человек расслабленный» [Иконников: 66–67].

Первые радикальные попытки к переустройству киевской

жизни были предприняты в конце XVIII в.

«Провинциальная реформа» Екатерины и ее политика в «при-

соединенных» юго-западных губерниях носила в большей сте-

пени секулярный характер: и знаменитая «киевская пертурба-

ция» 1786 г., имевшая целью сокращение монастырей и мона-

стырской собственности, и идея более позднего времени о пре-

образовании Киевской духовной академии в светский уни-

верситет, наконец, собственно план реконструкции Киева, раз-

работанный генерал-аншефом И. И. Меллером и гр. А. П. Шу-

валовым, подписанный Екатериной и предполагавший унич-

тожение (снос) Подола, центра народной и духовной жиз-

ни, — все это свидетельствует о наличии некоторой общей

идеи. Эта «киевская идея» менее всего означала возвращение

к Киеву как исторической «колыбели православия». То буду-

щее, которое мыслили для Киева Екатерина и Потемкин, было

связано с бюрократическим и юридическим обустройством, приведением «старопольских порядков» в соответствие с об-

щеимперской «вертикалью» и, что немаловажно, с культурной

секуляризацией. По крайней мере, продекларированный в «ека-

терининском плане» снос «духовного» Подола и сосредоточе-

ние городской жизни «на высотах», т. е. главным образом, —

в чиновной Старокиевской и Печерской части, при всей его

утопичности, предполагал уменьшение духовной и усиление

секулярной составляющей киевской жизни.

В александровскую эпоху была предпринята еще одна по-

пытка киевской секуляризации. Тогдашний министр просве-

щения гр. П. В. Завадовский (в свое время сыгравший не по-

следнюю роль в «провинциальной реформе») учреждает не-

сколько новых университетов в имперских провинциях. В од-

ном ряду с Дерптским и Казанским предполагался и Киевский.

Причем базой для светского университета должна была стать

Глава 1. Империя и национальное строительство

75

Духовная академия. Однако идея встретила противодействие

с двух разных сторон.

С одной стороны, духовенство встало на защиту академии.

Митрополит Киевский Серапион записывает в дневнике от

15 июля 1805 г. (спустя без малого три десятка лет, 15 июля, в день памяти Св. Владимира, в Киеве будет открыт универси-

тет): «Приезжал к митрополиту гр. Завадовский. Толковал

о проекте слияния академии с университетом. Акибы по воле

Государя Императора. Многие неудобства и затруднения из

сего всегда могут быть; а лучше бы особо учредить универси-

тет, а академию нашу оставить по прежнему духовную».

И далее следовала замечательная в своем роде приписка: по

причине испортившейся от дождя дороги лошади не вывезли

министра на гору, — «был бы суеверен, понял, что из его

предложения пути не будет» [Серапион: 430].

С другой стороны, возражала «польская партия». Первые

лица учебного округа (Киев относился к Виленскому учебно-

му округу) Адам Чарторыйский и граф Фаддей Чацкий на-

стаивали на невозможности «раздробления» округа и «единства

образования» в нем. Характерно, что спустя две недели после

неудачного визита министра просвещения, 29 июля 1805 г., Александр утверждает написанный Чацким проект Кременец-

кого лицея, а в начале ноября лицей уже был открыт1. О фигу-

ре графа Фаддея Чацкого и о значении Кременецкого лицея, на

базе которого, в конечном счете, и был основан Киевский уни-

верситет Св. Владимира, мы будем писать ниже. Что же до

первой неудачной попытки учреждения в Киеве университета, то выбрано было компромиссное решение: русский универси-

тет учрежден был в Харькове, в Киеве же решено было от-

крыть русскую гимназию. И судя по тому, что произошло это

лишь в 1812 г., «русская партия» в Киеве, в самом деле, была

1 Известно, что Чацкий писал проект и отстаивал идею именно

гимназии (лицея) в Кременце на том основании, что если бы

пришлось поднимать вопрос об университете (как предполагал

Гуго Коллонтай), то неизбежно возникла бы тема Киева, а, сле-

довательно, — русского университета (см. [Rolle: 23]).

76

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

немногочисленна и вопросами просвещения и светского обра-

зования озабочена в самой малой степени. Деньги на гимна-

зию были собраны тем же Чацким.

Между тем открытие гимназии прошло чрезвычайно тор-

жественно и громко в буквальном смысле слова. Митрополит

Серапион подробно описал его в своем дневнике. — Произне-

сены были три речи на польском (гр. Чацким, гр. Ржевуским

и маршалом поветовым) и одна речь на русском (директором

гимназии Мышковским). Когда пили за здоровье государя им-

ператора, прозвучал 101 пушечный выстрел. «Вероятно, в те-

чение своей многовековой жизни Киев только раз оглашался

в вечернее время таким патриотическим громом, какой уст-

роили теперь три польские графа» [Серапион: 449–450].

Учащихся в гимназии в 1812 г. было 48, в 1828 г. — 119, однако оканчивал гимназию только каждый 12-й. I-ю киев-

скую гимназию на этом этапе ее истории трудно назвать ус-

пешной институцией. По назначении своем попечителем Ки-

евского учебного округа Е. Ф. фон Брадке посетил гимназию: Первое свое посещение направил я в гимназию. Я нашел значи-

тельное, но совершенно запущенное здание. <...> Комнаты нико-

гда не топились, и сохранился похвальный обычай не мести их, даже ради приезда нового начальника. Учителя и воспитанники

сидели попросту в бараньих шубах, и при входе моем первые

сняли их, чтобы показать мне, что они в мундирах. Эти учителя с

длинными всклокоченными волосами, и многие из старших уче-

ников небритые, имели довольно дикий вид. В числе долгих бо-

род некоторые еще находились в младшем классе, и я узнал, что

многие уже 8 лет в нем оставались и при этом промышляли из-

вощичьим ремеслом… [Брадке: 272].

Киевское население в начале XIX в. составляли «русские чи-

новники и польские помещики» [Грибоедов: 515], бурсаки

и прочие «подольские люди», евреи — ремесленники, торгов-

цы и менялы («медники»), а также «ужасное множество стран-

ных», т. е. странников. Среди «образованного общества» пре-

обладали поляки. В 1812 г. согласно переписи в Киевской гу-

бернии насчитывалось 1172 русских дворян и 43 тыс. поль-

Глава 1. Империя и национальное строительство

77

ских2. Но при этом духовным центром Киева безусловно оста-

валась Академия, народная жизнь кипела на Подоле — вокруг

академии и монастырей. Светского образования практически

не было, путешественники отмечают, что «в книжных лавках

не найдете ничего, как церковные только книги и ико-

ны» [Гун: 118]. В Киеве до 1830-х гг. даже календарей русских

не издавали — в ходу были календари польские3.

Закономерно, что именно секуляризация русского Киева

осознавалась как «национальная» проблема в конце XVIII в.

Польский Киев был городом светским. Если русский Киев мо-

лился, то польский веселился, охотился, играл в карты: Можно сказать, что Варшава танцевала, Краков молился, Львов

влюблялся, Вильна охотилась, а старый Киев играл в карты и, в виду этого перед возрождением университета забыл, что он

предназначен Богом и людьми быть столицей всеславянст-

ва [Чайковский: 157–158].

Идея о Киеве — всеславянской столице, в самом деле, зароди-

лась довольно рано и, по всей видимости, до известного мо-

мента имела хождение среди части киевских поляков. Позднее

она сделалась популярной среди славянофилов и стала едва ли

не программой университетского журнала «Киевлянин», изда-

ваемого Максимовичем. Отголоски этой идеи находим в «ки-

евских» стихах и письмах Тютчева и в напечатанных в том же

«Киевлянине» стихах Хомякова и Бенедиктова. Идея эта нахо-

дилась не вполне в русле «официальной народности», о драма-

тической ее судьбе свидетельствует история «Кирилло-Мефо-

диевского братства», ставшего своего рода наследником ложи

«Соединенные славяне». Но это более поздний сюжет, он при-

2 Такая диспропорция объясняется, в первую очередь, массовой

«нобилитацией» местного дворянства в 1780-е г., когда около

25 тыс. человек получили дворянский статус. Подробнее об этом

см.: [Западные окраины: 37].

3 До учреждения в Киеве университета центром светского русско-

го образования и печати был Харьков, светский Киев был поль-

ским городом и читал по-польски. См.: [Hamm: 60–62].

78

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

надлежит другой киевской эпохе и тесно связан с историей

университета.

При таком очевидном и безусловном национальном разде-

лении общества и разделении укладов — российского чинов-

ничьего и польского помещичьего, Киев в первой трети XIX в.

был редким примером национальной уживчивости. «Польский

элемент уживался, как редкое исключение, с русским в киев-

ском высшем обществе», — свидетельствует в своих мемуарах

гр. М. Бутурлин [Бутурлин: 590]. Другой мемуарист описывает

киевское «гражданство» как некое сосуществование «русских

и польских семей» без «вопроса о преобладании» [Селецкий: 290]. Впрочем, замечая чуть ранее, что и в университете до

1839 г. резкого разрыва между русскими и поляками не было, этот автор констатирует, что «православие всегда стояло в Кие-

ве выше католицизма» [Там же: 289]. В этом смысле характер-

ны замечания еще одного киевского путешественника: Странным oднaкoж пoкaзaлoсь мне смeшeниe русских с пoлякa-

ми; дaжe и нa гуляньe зaмeтнo, чтo мeжду ими eщe нe сoвeрши-

лoсь oднoрoднoгo срoдствa. Вообще Киев в гражданском быту

носит на себе отпечаток польских нравов: здесь и польская уп-

ряжь со шпорами, один кучер с бичем, без форейтора, управляет

четверкою лошадей, к передним протянуты только длинные воз-

жи. Между жителями чаще слышится польский, нежели русский

язык, и не будь в Kиeвe русской святыни, кoтoрaя в нeм влaдычe-

ствуeт и привлeкaeт к сeбe сeрдцa рoссиян, тoгдa этo был бы нe бoлee кaк зaвoeвaнный oт Пoльши гoрoд. Но мощи св. Угодни-

ков, величественная лавра и Божии храмы до того овладевают

мыслию каждого приезжающего сюда на поклонение, что никто

не обращает внимания ни на крепостные укрепления, ни на поль-

ские нравы, ни на одинокий католический костел, ни на дом кон-

трактов; все это кажется второстепенным, мелким. Твердыня

Kиeвa состoит в рeлигиoзнoй святынe, влeкущeй к сeбe сeрдцa всex рoссиян [Маслов: 61].

Это свидетельство тем более замечательно, что сообщает его

не паломник, но путешественник «за казенной надобностью», основатель «Земледельческого журнала» и один из первых эн-

тузиастов «свеклосахарного производства» С. А. Маслов. И все

Глава 1. Империя и национальное строительство

79

же это свидетельство «русского путешественника». Однако и

в глазах поляков Киев — «архимосковский город» (Олизар),

“czysto ruskie miasto” (Корженевский) (свод польских «визий»

Киева см.: [Биленький]). По духу народной жизни, по общему

городскому облику («позлащенные купола» соборов в окру-

жении «ветхих, полуразрушенных изб») Киев, безусловно,

“czysto ruskie miasto”. И известный «девиз» Хомякова «Пора

Киеву отдаваться русским языком и русской жизнью» [Макси-

мович: 16] относится именно к «образованному сословию» и, собственно, — к учреждению университета.

Университет Св. Владимира был открыт 15 июля 1834 г., в день памяти равноапостольного князя. Этому предшествова-

ло открытие в конце 1832 г. отдельного Киевского учебного

округа. Первый его попечитель Е. Ф. фон Брадке, пытаясь из-

бежать назначения, писал кн. Ливену, тогдашнему министру

просвещения: «Воспитание в западной губернии неизбежно

связано с политикой» [Брадке: 270]. Учреждение университета

в Киеве, безусловно, было акцией политической, и дальнейшая

его история, равно как и отставка Е. Ф. фон Брадке, как раз

и были следствием политического фактора «воспитания в за-

падной губернии». И само учреждение Киевского округа, а затем университета, и назначение на должность попечителя

именно Е. фон Брадке проистекало из событий недавней поли-

тической истории — польского восстания и польской кампа-

нии 1831 г.

Киев всегда мыслился городом пограничным, и с середины

XVII в. там беспрестанно строили крепости. Но в начале

1830-х гг. он воспринимается властью и выстраивается как

своего рода духовный форпост. И неслучайно новый министр

просвещения С. С. Уваров называл Киевский университет

«умственной крепостью» в виду другой — Печерской. Эта

идея «умственной крепости» была воплощена в архитектур-

ном проекте. Здание, строительство которого в 1842 г. завер-

шил В. Беретти, выглядело именно как крепость: замкнутый

четырехугольник с четырьмя фасадами, при том задний фасад

был обращен к жандармским казармам. Военная терминология

здесь не метафора. Университет, в самом деле, мыслился фор-

80

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

постом, передовым идеологическим фронтом. Учреждение

университета было продолжением польской кампании, просто

театр военных действий перемещался в сферу гражданскую, в сторону культуры и образования.

Характерно, что с открытием учебного округа фактически

совпало назначение С. С. Уварова на должность товарища, а затем и министра просвещения. И чуть менее чем через год, 31 октября 1833 г., был утвержден доклад нового министра об

учреждении в Киеве университета. Сам Уваров формулировал

цель и задачи новой институции предельно четко: «…чтобы

в возвращенных от Польши губерниях дать образованию по-

ложительное направление, согласное с общим духом народно-

го просвещения в России». Новый университет был призван

«по возможности сглаживать те резкие характеристические

черты, которыми польское юношество отличается от русского, и в особенности подавлять в нем мысль о частной народности, сближать его более и более с русскими понятиями и нравами, придавать ему общий дух русского народа» [Киев и универси-

тет: 64–65].

Уваров понимает бывшие польские губернии как коло-

нии (ср.: «соединить покоренные племена с племенем победи-

телей») и выстраивает сообразный имперский ряд — от Рима

до Наполеона. Позднейший историк его «поправляет»: «Мало-

россия — страна искони русская не может быть приравнивае-

ма к провинциям, которые покорил некогда Рим» [Там же].

Такое изменение исторической парадигмы, т. е. фактическое

«устранение» Польши — польских нравов, языка, культуры и

гражданского обустройства — из киевского настоящего и, что

важно, из киевского прошлого — собственно и стало опреде-

ляющей чертой Николаевского (а в местной «огласовке» —

бибиковского) Киева. Учреждение русского университета ста-

ло первым и главным шагом на этом пути.

Заметим сразу: политика в Киевском учебном округе и со-

стояние самого университета в годы «попечительства» фон

Брадке коренным образом отличались от последующего вре-

мени «попечительства» кн. С. И. Давыдова и Д. Г. Бибикова.

Глава 1. Империя и национальное строительство

81

Первый попечитель Киевского учебного округа Егор Федо-

рович фон Брадке, казалось, менее всего годился на эту роль

и долго хлопотал, пытаясь отказаться от назначения. За плеча-

ми у него был Горный корпус, затем он служил в школе ко-

лонновожатых, настоящую карьеру сделал в польскую кампа-

нию: начал полковником с Анной 2-й степени, закончил дей-

ствительным тайным советником с золотой шпагой за храб-

рость. Был начальником штаба у гр. Витта, когда тот был на-

значен военным губернатором Варшавы, и администрировал

чрезвычайно успешно:

Как только мы овладели Варшавою, надобно было тотчас ввести

в ней управление, которое совершенно распалось, и обратить воз-

никшую при польском господстве анархию вновь в положитель-

ное благоустройство. Вечером того дня, когда мы вступили в го-

род, у меня работало уже двадцать чиновников, разделенных на

пять отделов [Брадке: 268].

Вероятно, этот успешный польский опыт и стал решающим

фактором при назначении Брадке в Киев4. Позже выяснилось, что Брадке понимал свою задачу скорее как административ-

ную, а не как политическую. Он готов был учреждать, а не

воевать. Он представлял себя последователем гр. Чацкого: Кременецкий лицей стал для него образцом успешного учеб-

ного заведения, и именно на базе Кременецкого лицея был

создан университет Св. Владимира.

Брадке посетил Кременец в первый же год своего попечи-

тельства, и по контрасту с Киевской русской гимназией, кото-

рую застал в чрезвычайном запустении, польский Лицей про-

извел на него сильное впечатление:

4 Впрочем, историки университета, вероятно, под влиянием уни-

верситетских преданий, видели другую причину: «Николай пред-

почитал ставить немцев там, где нужно насаждать “русские поня-

тия”» [Киев и университет: 65]. Ср. характерную сентенцию Мак-

симовича: «И ходят вереницею по университету распространи-

тели русской народности: попечитель фон Брадке, за ним по-

мощник его Гинцель, за ним инспектор студентов Гинглинг, а за

ним помощник его Рутенберг» [Максимович: 86].

82

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

Лицей <…> был устроен знаменитым Чацким, человеком знат-

ным, богатым, всеми уваженным, чрезвычайно образованным

и до фанатизма преданным учебному делу, для успехов которого

он готов был на всякую жертву. <…> Лицей имел назначением

доставлять высшему дворянству соответственное образование

и воспитывать молодых людей верными поданными Русского

императора, но с сохранением народности. Чацкий воспользовал-

ся для того своим сильным значением, которое основывалось от-

части на особливой милости к нему императора Александра, и старался как можно выше поднять Лицей и доставлять ему все

нужные материальные средства. Это и удалось ему: Кременец

явно соперничал с Вильною, и многие профессора были лучше

Виленских. Суетность знати удовлетворялась, добровольные по-

жертвования умножались, собран был капитал в несколько сот

тысяч, и распространялось убеждение, что частный человек обя-

зан жертвовать своими собраниями на умножение собраний Ли-

цея. Т. о. число книг в библиотеке превысило 100 тысяч томов, и кабинеты видимо умножались. Многие ревностные патриоты

стали проводить в Кременце зимние месяцы; маленький дотоле

городок оживился безпрестанными балами и другими увеселе-

ниями. <…> Дошло до того, что на масленицу многие знатней-

шие семейства переселялись в Кременец из Парижа. Много гово-

рили о том, что в Лицее воспитываются фанатики, но в сущности

это было не так. Фанатизм был естественным последствием об-

щественных связей и его питали женщины, имеющие в западных

губерниях великую власть над молодежью. Кременец сделался

любимым местопребыванием польского дворянства, и по смерти

Чацкого стала в тамошнем обществе развиваться мысль о буду-

щей самостоятельной великой Польше, а в сердцах укоренялась

враждебность к метрополии. Самый Лицей немного или почти

вовсе не содействовал этому направлению; напротив, директор

и преподаватели оставались почти совершенно чужды оному

и негодовали на то, что возбуждение умов отвлекало молодых

людей от науки [Брадке: 273–274].

Граф Фаддей Чацкий был фигурой чрезвычайно известной

и, безусловно, харизматической — красноречивый энтузиаст и

проектант, из десятков задуманных им проектов Кременецкий

Глава 1. Империя и национальное строительство

83

лицей был самым успешным5. При назначении его в долж-

ность (он был «визитатором» Виленского учебного округа

и вторым — после гр. А. Чарторыйского — лицом в округе) в трех губерниях было 5 учебных заведений, когда же он умер, учебных заведений насчитывалось 127. Воспитанники готовы

были почитать его как святого:

Я не могу не преклониться перед тенью человека, которого не

дозволяю себе назвать святым лишь потому, что римско-като-

лическая церковь таковым его не признала. Но если нынешнее

поколение наше, столь много претерпевшее ради дорогого отече-

ства, не может забыть, сколь обязано оно Чацкому, укрепившему

в сердцах неугасимое чувство долга, то что же должен чувство-

вать я? Ведь для меня Чацкий был вторым отцом [Олизар: 11].

В противном лагере его считали фанатичным польским пат-

риотом и воспитателем фанатиков, в своем роде ловцом душ.

Это было не вполне так: фанатиком Чацкий не был, он более

увлекался своими проектами и их практическим воплощением, нежели отвлеченной идеей. Но красноречие и влияние его бы-

ли столь велики, что он умел найти средства для воплощения

своих идей. Фактически он сделал богатых поляков филантро-

пами-жертвователями, средства на Лицей собрал огромные и

в очень короткий срок.

Итак, Брадке выбирает Кременецкий лицей как базу для

Киевского университета. Сама по себе мысль сделать из элит-

ного польского лицея русский университет, т. е., фактически, свести на нет Кременец как польскую интеллектуальную Мек-

ку и перевести лицей в православный по духу Киев, — ход

политически чрезвычайно смелый и многообещающий. Одна-

ко Брадке мыслил категориями скорее административного, не-

жели политического порядка. Он понимал себя последовате-

лем Чацкого на этом поприще (так, как он понимал Чацкого: не фанатик, а великий администратор и просветитель). И в са-

мом деле, университет он открыл в рекордные сроки, через

5 Подробнее о гр. Ф. Чацком будет говориться в третьей главе на-

стоящей книги.

84

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

9 месяцев после подписания указа. Он не запрашивал много

средств, перевез из Кременца кабинеты, собрания и про-

фессоров (физиков, математиков и естественников)6. Еще

часть профессоров пригласил из Дерпта, В. Ф. Цыха на кафед-

ру истории — из Харькова (и никоим образом не упоминает в

своих «Записках», почему предпочел его Гоголю7), Максимо-

вича — из Москвы. Ему говорили, что он не сможет набрать

профессоров так быстро, но он отвечал, что только быстро их

и можно набрать8.

15 июля 1834 г. при огромном скоплении дворянства, в ос-

новном, польского состоялся торжественный акт: Съехалось больше, чем съезжается на Контракты в январе меся-

це. За три рубли в сутки <…> нельзя было достать крошечной

комнатки. Многие богатые люди располагались по сараям и в

клетях <…>. До такой степени три западные губернии сочувст-

вовали этому торжеству, — вспоминает Брадке и объясняет энту-

зиазм польского дворянства тем, что в Указе были слова о насле-

довании университета Кременецкому лицею: «Признали мы за

благо, по переводе Волынского лицея из Кременца в Киев, пре-

образовать оный в высшее учебное заведение с надлежащим рас-

пространением и на твердых основаниях, преимущественно для

жителей Киевской, Волынской и Подольской губерний, коих на-

следственное усердие в пользу просвещения упрочило и на бу-

дущие времена благосостояние учебных заведений того

края» [Брадке: 278–279].

Тут, впрочем, можно вспомнить, с каким энтузиазмом и гро-

могласными фейерверками «три польские графа» открывали

первую русскую гимназию в Киеве: митрополит Серапион

6 О дальнейшей киевской судьбе «кременецкого наследства» см.:

[Rolle: 248–258].

7 Не исключено, что здесь сыграла свою роль «ревизия» Нежин-

ского лицея. Вступая в должность, Брадке посетил и Нежинский

лицей, который нашел «в состоянии разложения» [Брадке: 276].

8 Ср. характеристику Брадке у В. Шульгина: «Для Брадке русский, немец и поляк не существовали, а только способные и неспособ-

ные люди» [Шульгин: 27].

Глава 1. Империя и национальное строительство

85

описывал эти торжества с недоверчивой иронией, Брадке —

с простодушным восторгом.

Между тем, впоследствии важнее оказалась другая идея из

того же Указа:

Избрав город Киев, с давних лет к учреждению университета

предназначенный, равно драгоценный для всей России, колыбель

святой веры наших предков и первый свидетель их гражданской

самобытности, Мы повелели учредить в оном университет под

особым покровительством и в память Великого Просветителя Бо-

гом врученной Нам страны.

И сам Брадке акцент этот уловил и замечательным образом

сформулировал в своей речи на открытии университета: Учреждение Университета во имя Св. Владимира, озарившего

Россию светом святой христианской веры, навсегда соединит

в сей стране имя Владимира с именем Николая I, великого возоб-

новителя просвещения в том самом крае, из коего оно разлилось

по всей России [Записка и речи: 14].

Собственно, здесь и определена настоящая идея чрезвычайно

обширной киевской деятельности Николая I и его киевской

политики. Это возобновление просвещения (свет истинной пра-

вославной веры!) в исконном русском крае. В этом смысле

основание университета предстает как религиозная идея, сво-

его рода миссия, продолжение и возобновление православного

царства на отвоеванных у католической Польши землях.

Николай, в самом деле, никаким городом империи не зани-

мался так последовательно и в таких подробностях, как Кие-

вом. В официальной киевской историографии Киев именовали

любимым городом Николая.

Напомним, что Екатерина посетила Киев однажды (и со-

ставила о нем не лучшее впечатление), Павел — тоже однаж-

ды, еще будучи наследником. Впрочем, Павел, из чувства про-

тиворечия, возобновил отмененное Екатериной — по ходу

провинциальной реформы — Магдебургское право. Александр

также проезжал через Киев однажды — по возвращении из

Парижа. Николай впервые посетил Киев в 1816-м, затем —

после коронации в Варшаве и смотра в Тульчине — в 1829-м.

86

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

После польского восстания в 1830–1840-х он бывал в Киеве

практически каждые год–два. Первое, что он сделал, приехав

в Киев в 1830 г. — повелел гражданам заменить польские мун-

диры на обыкновенные гражданские9.

Киевскую политику Николая следует определить как чрез-

вычайно последовательное продолжение и усиление «провин-

циальной реформы». Но, в отличие от секулярного пафоса

екатерининских преобразований, политика Николая приобре-

тает отчетливый характер «религиозной миссии». Т. Г. Яков-

лева в книге «Западные окраины Российской империи» опре-

деляет это отличие в плане «династическое» vs «национали-

стическое»: Екатерина «взяла только свое» (наследие Рюрико-

вичей), Николай ставит вопрос о «русизме», фактической ру-

сификации (см.: [Западные окраины: 77]). Нам представляется, что категории «национализма» носят несколько внешний ха-

рактер по отношению к николаевской политике. В конце 1820-х

и вплоть до середины 1830-х гг. (до фактического «воцарения»

Д. Г. Бибикова в округе) имперская политика в Киеве сосредото-

чена на «возобновлении просвещения», причем «просвещение»

понимается именно как «свет истинной православной веры».

Одновременно с учреждением Киевского учебного округа

закрываются многочисленные польские школы — наследие

Чацкого. В короткие сроки отменяется прежнее гражданское

уложение, суды переводятся с польского языка на русский, закрывается контора Варшавского банка. Магдебургское пра-

во в Киеве было окончательно отменено в 1835 г., и вместо

магистрата в городе, по общеимперскому порядку, была учре-

ждена городская управа. Литовский статут был окончательно

упразднен в 1840-м. Но самой принципиальной акцией в числе

николаевских преобразований стала т. н. «ревизия шляхты».

В результате ее за без малого десять лет была устранена «до-

9 Польские киевские мундиры были зеленого цвета с голубым во-

ротником и оранжевыми отворотами. Справедливости ради, заме-

тим, что от такого сочетания цветов в глазах рябило. Сам Олизар

признавался, что при первой возможности — прикупив крымские

земли — сменил киевский мундир на таврический [Олизар: 125].

Глава 1. Империя и национальное строительство

87

садная демографическая диспропорция». Поскольку количест-

во польских дворян в Киеве традиционно на порядок превы-

шало количество русских дворян, то центральная комиссия

к 1840-му г. исключила из дворянского сословия 64 тыс. шлях-

тичей по всей губернии, — они были причислены к податным

классам однодворцев и граждан. Итог «ревизии» лучше всего

характеризует «прощальная речь» перед дворянами киевского

генерал-губернатора Бибикова:

Когда я приехал, застал здесь, что все были дворяне: помещик

ехал в карете — дворянин, кучер на козлах — дворянин, сто-

рож — дворянин, в кухне стряпал — дворянин, подавал барину

сапоги — дворянин, и когда он рассердясь хотел взыскать с него, тогда служитель отвечал ему: не имеешь права, я тебе равен [Ки-

ев и университет: 27].

В 1830 г. в Киев из Могилева была переведена штаб-квартира

1-й армии, и в городе начинается грандиозное строительство.

После учреждения специального строительного комитета (в ки-

евской истории он получил имя военного губернатора

гр. В. В. Левашова) Киев стал стремительно и организованно

расширяться, перестраиваться и перепланироваться. Николай

входил во все подробности — вплоть до вопроса о вырубке то-

полей в Липках. Строительство велось в двух направлениях.

На Печерске достраивалась крепость и новые казармы для все

более умножающейся армии (население Киева почти удвои-

лось с начала века, и по большей части за счет военных).

И одновременно строился т. н. Новый город — вокруг универ-

ситета. Мещан из военного Печерска переселяли фактически

на пустырь (для переселенцев нарезали уделы на Паньковщи-

не — район нынешних улиц Красноармейской, Горького и

Паньковской). Вокруг университета был создан «Латинский

квартал», и университет в буквальном смысле стал центром

«Нового города», который, согласно градостроительным иде-

ям картезианского века, выстраивается рядом со «Старым го-

родом», но чуть в стороне от него.

Итак, университет становится не только аналогичной Пе-

черской — второй «умственной крепостью», он становится

88

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

градообразующей идеей. Эта идея тоже была замечательным

образом сформулирована на церемонии открытия университе-

та: «Университет даст совершенно другой вид этому горо-

ду, — заявил тогда профессор истории В. Ф. Цых, — бедные

лачужки, теснящиеся одна подле другой в отдаленных частях

города, обратятся в огромные красивые здания; на обширных

пустырях, отделяющих одну часть города от другой, пред-

ставляющих столько неудобств для жителей его, возникнут

прекрасные строения или красивые гульбища» [Записка и ре-

чи: 117]. «Эта часть пророчества Цыха исполнилась в точно-

сти на глазах еще ныне живущего поколения, — заключает

позднейший историк университета. — Жалкий провинциаль-

ный город, состоявший из одних предместий, преобразился

в большой европейский город, главным образом благодаря

своему университету и тем многочисленным учебным заведе-

ниям, которые возникли потом вокруг него» [Киев и универ-

ситет: 64].

Прозвучавшая на открытии университета градостроитель-

ная риторика вроде «Здесь будет город-сад» оказалась не уто-

пическим допущением, а программой. Университет строится

на пустыре. Затем прорезается улица — самая длинная на тот

момент в Киеве — соединяющая университет с историческим

городом. Она получает название Владимирской, становится

магистральной, проходит через Золотые ворота и Софийский

собор до самого Подола. Затем — при участии Николая — вы-

бирается место для будущего Владимирского собора — напро-

тив Университета. Наконец, на исходе николаевского царст-

вования как своего рода итог сооружается памятник святому

равноапостольному князю, и градообразующая «стрелка», свя-

зующая «Новый город» и учрежденный Николаем университет

с сакральными киевскими горами (гора отныне тоже называ-

ется Владимирской), получает свое символическое завершение.

Вся киевская топонимика, определяемая именем Владими-

ра, появляется в николаевскую эпоху. Программная аналогия

и выстраиваемая идея наследования — от Владимира-просве-

тителя к возобновителю просвещения Николаю — была оче-

видна и, в конечном счете, поддержана поздней рифмой.

Глава 1. Империя и национальное строительство

89

В 1896 г., к столетию Николая I, напротив главного фасада

университета Cв. Владимира был установлен памятник его

«учредителю». Университет выпустил к этому событию юби-

лейный стостраничный том, заканчивающийся словами: Здесь именно Император Николай I воздвиг себе памятник «чу-

десный, вечный», «к нему не зарастет народная тропа» [Киев и

университет: 100].

Памятник находился в крайней на тот момент точке Влади-

мирской улицы: в начале ее была Владимирская гора с памят-

ником «Великому просветителю».

ЛИТЕРАТУРА

Биленький: Bilenky S. Battle of Visions. How was Kiev seen in the 1780s – 1840s? // Toronto Slavic Quarterly. № 13. http://www.utoronto.

ca/tsq/13/bilenky13.shtml (Дата просмотра: 21.11.2009).

Брадке: Автобиографические записки сенатора Е. Ф. фон Брадке //

Русский архив. 1875. № 3. С. 257–295.

Бутурлин: Записки графа М. Д. Бутурлина: Ч. VIII. 1832–1836 // Рус-

ский архив. 1897. Т. 8. С. 529–601.

Грибоедов: Грибоедов А. С. Соч. М., 1988.

Гун: Гун, Оттон фон. Поверхностные замечания по дороге в Мало-

россию в осени 1805 года. М., 1806.

Западные окраины: Западные окраины Российской империи. М., 2007.

Записка и речи: Записка и речи, читанные при открытии Имп. Уни-

верситета Св. Владимира 15 июля 1834 года. Киев, 1840.

Иконников: Иконников В. С. Киев в 1654–1855 гг.: Исторический

очерк. Киев, 1904.

Киев и университет: Киев и университет Святого Владимира при

императоре Николае I. Киев, 1896.

Максимович: Максимович М. А. Письма о Киеве. СПб., 1871.

Маслов: Maслoв С. А. Путeвыe зaмeтки при пoeздкe из Moсквы в Kи-

eв, Xaрькoв и Вoрoнeж // Зeмлeдeльчeский журнал. 1839. № 4.

С. 29–62.

Олизар: Мемуары графа Олизара // Русский вестник. 1893. № 8.

С. 3–41; № 9. С. 101–132.

90

И. Булкина. Борьба за «русскую» Малороссию

Селецкий: Записки П. Д. Селецкого // Киевская старина. 1884. Т. 8.

С. 276–445.

Серапион: Серапион, митрополит Киевский. Дневник 1804–1824 /

Подг. текста и предисл. Ф. Терновского // Киевская старина.

1883. Т. VII. С. 88–134.

Чайковский: Записки Михаила Чайковского // Русская старина. 1895.

Т. 84. С. 149–187.

Шульгин: Шульгин В. История Университета Св. Владимира // Рус-

ское слово. 1859. Кн. 10.

Щербина: Щербина В. Київ в 20-х роках XIX століття // Україна, науковий двохмісячник. 1925. № 4. С. 111–118.

Hamm: Hamm Michael F. Kiev: A Portrait, 1800–1917. Princeton University Press, 1995.

Rolle: Rolle Michał. Ateny Wolynskie. W II. Lwow; Warszawa; Krakow, 1923. (Репр.: Киев, 2007).

* * *

Продолжением разговора об имперской политике на национальных окраинах

служит следующий очерк, переносящий читателя на Северо-запад, в Вели-

кое Княжество Финляндское. На материале этнографических сочинений и

монархической публицистики второй половины XIX в. прослежена эволюция

стратегий по формированию общественного мнения в отношении нацио-

нальных меньшинств (финнов и карел). Идея благополучной интеграции

новых подданных в имперское тело постепенно сменяется эскалацией

«конфликтной» стратегии. Консервативные публицисты стремятся оп-

равдать репрессивную политику власти по отношению к подданным, кото-

рые были заподозрены в сепаратистских намерениях. Результаты такой

стратегии оказались самыми плачевными для самой имперской власти.

1. 3. Конструирование конфликта между метрополией

и окраиной Российской империи*

Тимур Гузаиров

Итогом Северной войны стало перекраивание между воевав-

шими империями географической карты. Согласно Ништадт-

скому мирному договору (1721), к России отошли территории

Ингерманландии, части Карелии, всей Эстляндии и Лифлян-

дии. Швеции была возвращена часть Финляндии, завоеванная

в ходе войны, и выплачена компенсация. Новая война 1788–

1790 гг. не изменила имперской карты: территориальные тре-

бования Швеции были отвергнуты Россией. Затем, после но-

вой войны и подписания Фридрихсгамского мирного догово-

ра (1809), к России была присоединена вся Финляндия, таким

образом, деление ее территории на две части — Восточ-

ную (или русскую) и Западную (или шведскую) — было на

географической карте преодолено. Однако заочное противо-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статьи автора: Конст-

руирование этнополитического образа: финские «туземцы» и «вер-

ноподданные» Российской империи // Russian Literature. 2012.

Vol. LXXI. № II. С. 157–171.

92

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

стояние между двумя империями продолжилось внутри «во-

ображаемой» карты, в частности, при изображении финнов

и карелов в литературе и публицистике.

Обратимся к многотомному сочинению «Живописная Рос-

сия. Отечество наше в его земельном, историческом, племен-

ном, экономическом и бытовом значении». Издание было объ-

явлено под редакцией П. П. Семенова (будущего — Тянь-

Шанского), вице-президента Императорского географического

общества1. Второй том альманаха был посвящен репрезента-

ции Северо-Западных окраин Российской империи и состоял

из двух частей: первой — посвященной Великому Княжеству

Финляндскому, второй — описывающей Прибалтийский край.

В задачу издания входило широкомасштабное описание на-

селяющих Россию народов и также, вероятно, определение

места и роли каждой нетитульной нации в составе империи.

Обратимся к двум этно-идеологическим портретам жителей

Великого Княжества Финляндского:

Финны <…> разделяются на две половины: Сумь и Карелу. Сумь

занимает югозападную часть Вазаской губернии, всю Абовскую, большую часть Тавастгусской, весь север Нюландской и запад-

ную часть Выборгской губернии. Карела занимает всю осталь-

ную Финляндию, выходя и за пределы ея — в губернии Архан-

гельскую, Олонецкую и С.-Петербургскую. <…> Вообще Карел

представитель, так сказать, солнечной стороны финского харак-

тера, с его впечатлительностью и живостью. Западный Финн, Емь

и Сумь, служит представителем сосредоточенной молчаливости, упорства и настойчивости. Он не сохранил у себя преданий, ни

песен давней старины [Живописная Россия: 65–66].

Использование шведских/российских топонимов и описание

этно-дифференцирующих черт двух народов выявляют отчет-

ливую идеологическую конструкцию, в основе которой лежит

представление о «правильном» — полноценном и «непра-

вильном» — ущербном подданном. Карел, восточный житель, 1 Издание имеет сложную и не до конца исследованную историю.

Степень реального участия П. П. Семенова в его редактировании

остается невыясненной.

Глава 1. Империя и национальное строительство

93

территория которого вошла в состав Российской империи еще

в 1721 г. и которая непосредственно соприкасается с исконно

русскими губерниями, воплощает истинный, положительный

дух нации, точнее, финского верноподданного. Финн, прожи-

вающий в западной части Финляндии, бывшей территории

Шведской империи, описывается духовно малоразвитым су-

ществом. М. В. Лескинен также отметила, что многие

…российские авторы этнографических описаний <…> не делали

различий между карелами Финляндии и так. наз. русскими каре-

лами (российских губерний), и в таком контексте их симпатии

явно были на стороне «своих» финнов. Описание карел изобило-

вало подобными признаниями: «В отношении к другим <карел> чрезвычайно мягок, любезен и обходителен. Простота, доброта, добродушие <…> могут в сочетании дать симпатичное, милое

лицо, гораздо чаще встречающееся меж карелами, чем между

финнами Центральной и Западной Суоменмаа» (цит. по: [Лески-

нен: 254]).

Таким образом, с точки зрения имперской метрополии, этни-

ческая идентификация и дифференциация коренных жителей

одной окраины, как и характер их описания определяется, в том числе, индивидуальной идеологической маркировкой.

Интересным представляется вопрос о мере воздействия ли-

тературы на сознание чиновников (как читателей этнографи-

ческих описаний), о влиянии «воображаемых» представлений

о народах на реальную политику управления краем в целом.

Во второй половине XIX в., по мере усиления сепаратист-

ских тенденций, на первый план выходит проблема имперской

интеграции завоеванной окраины и финнов как ее жителей.

Политический вопрос изменяет и структуру, и идеологическое

наполнение дихотомии «финны» — «карелы». М. Бородкин, автор сочинения «История Финляндии. Время Императора

Александра II» (1908), указал русскому читателю на неспра-

ведливые, с его точки зрения, решения правительства Велико-

го Княжества Финляндского по отношению к карелам. Исто-

рик констатирует:

<…> главный источник доходов карелов — разносная торговля

в Финляндии — запрещена и к уничтожению ее финляндским на-

94

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

чальством принимаются строгие меры. <…> Подобное стеснение

торговли карелов в пределах Великого Княжества Финляндско-

го <…> окончательно расстраивало их благосостояние и не со-

гласовывалось с тою свободою, которою пользовались уроженцы

Финляндии по производству торговли и промыслов повсеместно

в империи [Бородкин 1908: 449].

Автор ссылается на авторитетные мнения, например, цитирует

суждение капитана Генерального штаба Герца:

Современное финляндское правительство, унаследовав от Шве-

ции религиозную ее нетерпимость, полагает всевозможные пре-

грады всему русскому и православному. <…> Дошедшее до ни-

щеты и остающееся в невежестве карельское православное насе-

ление забыло предания своих отцов; убогие храмы, запущенные

в настоящее время, и разваливающиеся повсюду часовни служат

доказательством, как оскудевает в православных воодушевляв-

шее их прежде святое чувство [Там же: 451].

Обратим внимание на то, что принадлежность карелов право-

славию позволяет авторам почти что отождествить их с рус-

скими. У Бородкина все материалы о карелах и их взаимоот-

ношениях с финнами были приведены в главе XIII, имеющей

знаковое заглавие — «Отношение финляндцев к русским».

Положительный или отрицательный портрет карела, в ча-

стности, служил зеркалом и мерилом оценки взаимоотноше-

ний между метрополией и окраиной, русскими и финнами.

Этнополитические описания формировали резервуар, из кото-

рого черпались материалы как для строительства и репрезен-

тации верноподданнического образа нетитульной нации, так и

для идеологически выгодного объяснения «неправильного», враждебного поведения по отношению к русским представи-

телям империи.

Рассмотрим сюжет об отношении к титульной нации на се-

веро-западной окраине сквозь призму двух сценариев поведе-

ния финнов.

Вернемся к альманаху «Живописная Россия». Вторая часть

второго тома — «Прибалтийский край» — открывается двумя

эпиграфами. Первая сентенция взята из сочинения С. М. Со-

Глава 1. Империя и национальное строительство

95

ловьева, в котором историк определил геополитическое значе-

ние приобретения Россией этой территории:

Долго шла Россия на Восток, дошла вплоть до Восточного океа-

на; но сильно истосковалась наконец по Западному морю, у кото-

рого родилась, и снова пришла к нему за средствами к возрожде-

нию [Живописная Россия: II, 130].

Второй эпиграф — это отрывок из латышской песни, в кото-

рой народ в поэтической форме выражает свое положительное

отношение к русскому:

Русскому я даю свою сестрицу

А сам себе беру литвинку,

Хожу к русским, хожу и к литовцам

Ведь мне зятья, — родня [Там же].

Таким образом, эпиграфы задают определенное про-«импер-

ское» прочтение всей второй части о Прибалтийском крае.

Первая часть, или изображение Великого Княжества Фин-

ляндского, лишена эпиграфов, которые определили бы и сфор-

мировали желаемое читательское восприятие. Однако истори-

ческий очерк о Финляндии предваряется первым финским

эпиграфом, текст которого взят не из народной песни (как в

историческом очерке о Прибалтийском крае). Автор приводит

две строфы из ставшего позднее национальным гимном стихо-

творения Йохана Людвига Рунеберга: «Храни, о Боже, край

родной / Твоей всесильною рукой <…> И нет нигде земли

другой / Нам так же милой, дорогой» [Там же: I, 3].

Поставим вопрос об идеологической составляющей этого

текста и самой личности Рунеберга в структуре первого очерка.

Полное название очерка — «Исторические судьбы Фин-

ляндии и ея отношения к Швеции и России» (ср.: «Балтийский

край в историческом отношении»). Главный смысловой ак-

цент очерка о Финляндии — исторически раскрыть, а точ-

нее — сконструировать модель отношений в конфликтном

треугольнике трех наций. Й. Л. Рунеберг — финский поэт, пи-

савший по-шведски, один из основоположников национально-

го финского движения. Вместе с тем, Николай I пожаловал

ему звание профессора, Александр II наградил орденом

96

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

св. Анны 2-й степени и возвел в степень доктора богословия.

С 1876 г. он являлся почетным членом Российской Академии

Наук. Вероятно, поэт виделся из метрополии фигурой, вопло-

щавшей собой идеальный пример адаптации финна как лояль-

ного подданного. Рунеберг представлялся одним из положи-

тельных финских типов национальной самоидентификации

в империи.

Стихотворение Рунеберга «Наш край» открывает его зна-

менитый цикл «Сказания фенрика Столя», который повествует

о событиях последней русско-шведской войны. Одно из сти-

хотворений названо именем русского полководца — «Куль-

нев» (1848), его, в частности, перевел Я. К. Грот. Напомним, что в течение финской кампании подполковник Я. П. Кульнев

был сначала представлен к чину полковника, а затем генерал-

майора.

До сей поры хранят в домах

Портрет огромной бороды <…>

Мы приняли удар

Его, как молнию из туч,

Который был силен, могуч,

И, невзирая ни на что,

Влюбились мы в него. <…>

Хотя рука его несла

Нам раны и страдания,

Для нас герой он навсегда,

В нем видели себя [Рунеберг: 111; 113; 115].

Текст Рунеберга мог восприниматься, с официальной точки

зрения, как выражение ожидаемых и воображаемых идеаль-

ных чувств и мыслей побежденных финнов по отношению

к покорившему их народу. Этот новый, конструируемый лите-

ратурой, подданный проникнут невольным уважением к жи-

вому символу империи — к русскому полководцу.

С другой стороны, десятью годами ранее Булгарин создал

несколько иную модель отношений русских офицеров в Фин-

ляндии и тамошних «воображаемых» подданных. Булгарин

писал в «Летней прогулке по Финляндии и Швеции в

1838 году»:

Глава 1. Империя и национальное строительство

97

Красота и благонравие здешних женщин, добродушие и госте-

приимство <здесь и далее выделено мной. — Т. Г.> всех вообще

жителей Финляндии, и тихая, безмятежная и дешевая жизнь, от-

сутствие обременительной роскоши привязывают к этому краю

всех Русских, которые имеют истинное понятие о счастии и жиз-

ни <…>. Я говорил со многими образованными офицерами, и все

они хвалят Финляндию. <…> Россия приняла в недро свое на-

род нравственный и спокойный <…> [Булгарин 1838: II, 352–

354].

Соединение таких характеристик, как «тихая, безмятеж-

ная» (жизнь), «нравственный и спокойный» (народ) формиру-

ет общее представление о доброжелательности Финляндии и

финнов. Эти этнографические характеристики, в идеологиче-

ском контексте николаевской эпохи, подтверждали удачную

правительственную политику на окраине империи. Подобная

точка зрения выражена и в «Воспоминаниях Финляндского

уроженца о Родине», которые были сначала опубликованы в

газете «Московские Ведомости», а затем отдельной брошюрой

в 1853 г. Автор, по происхождению шведский финн, писал: После двадцатипятилетней отлучки я снова посетил любимую

родину. Ее жителей я нашел привыкшими к новому порядку ве-

щей с 1808 года, и верно преданными своему новому правитель-

ству, которое со своей стороны попечительностью о своих под-

данных и мудрыми постановлениями со дня на день усиливает

и укрепляет признательность и преданность Финского наро-

да [Воспоминание очевидца: 31].

С последней четверти XIX в. традиционный текст о Великом

Княжестве Финляндском (повествующий о природе, рыбаках, городах и т. д.) дополняется, однако, новым жанром — расска-

зом о социальном конфликте между финном и русским2. Эти

2 Публицист и цензор Ф. Еленев, автор книги «Финляндский совре-

менный вопрос по русским и финляндским источникам» (1891), в предисловии недоумевал: «Для русских, имевших случай жить

в Финляндии, долго оставался нерешенным вопрос: каким обра-

зом мог сложиться в этой провинции русского государства такой

порядок, что государственная власть России явно там попирается, 98

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

истории, публиковавшиеся в российских газетах монархиче-

ской ориентации, позволяют проследить процесс литературно-

го осмысления и конструирования взаимодействия между

метрополией и окраиной империи (см. также: [Витухновская]).

Рассмотрим подробнее одну из стратегий в описании социаль-

ной коммуникации между русскими и финнами.

В 1893 г. 26 октября на страницах военной газеты «Развед-

чик» появляется статья под заголовком «Оскорбление фин-

ляндцами русских офицеров» (это событие было сначала ос-

вещено в «Сыне Отечества», № 254). История получила огла-

ску, когда командир Свеаборгского военного порта получил

рапорты от капитана русского судна Фелькерзама и его стар-

шего инженер-механика Большакова и лейтенантов фон Тран-

зе и Скорупо. В газете дело об оскорблении изложено так: 14 июля Большаков, будучи в городе Котке, зашел в кофейню

Universal-Garded и там, без всякого повода, подвергся оскорб-

лению действием со стороны одного из местных обывателей, городского инженера Борхардта, который подошел к нему и

толкнул его в грудь, а присутствовавший в кофейне, при помяну-

том случае, местный городской фискал (полициймейстер) Стен-

берг, в ответ на просьбу, обращенную к нему Большаковым не-

посредственно после оскорбления и повторенную затем несколь-

ко время спустя вместе с лейтенантами фон Транзе и Скору-

по, <…> — словами и жестами оскорбил помянутых офице-

ров. <…> это уже не первый раз, как грубые нападения произ-

водятся в Финляндии на наших морских офицеров местными

обывателями, без всякого повода со стороны первых. Я разу-

мею при этом оскорбление действием, нанесенное капитану

а русские люди, православная религия и ее служители подверга-

ются систематическим преследованиям и оскорблениям?» [Еле-

нев: 5]. Автор намеревался написать специальное сочинение «Фин-

ляндия и положение в ней русских», в котором он хотел привести

многочисленные примеры оскорбительного поведения финнов по

отношению к русским, относящиеся к 1860-м гг. (В это время

Еленев также посетил Великое Княжество Финляндское). В этом

виде замысел книги остался нереализованным, но в 1893 г. вы-

шло его сочинение «Учение о финляндском государстве».

Глава 1. Империя и национальное строительство

99

2-го ранга Спицыну в Гельсингфорсе в июле 1889 года столяром

Старакампом, и раны ножом, нанесенные там же лейтенанту Ба-

жинову и матросу Арсянинову [Оскорбление русских: 855].

Этот текст, кроме сообщения актуальной информации, закре-

пляет негативный образ финна, который, в том числе, разраба-

тывался тогда в официальной идеологической практике. В

рамках статьи происходит постоянное расширение круга лиц: количественное (от одного до нескольких) и качественное (от

солдата до офицера и капитана корабля). Параллельно сооб-

щаются сведения о степени тяжести наносимых оскорблений: от грубых выражений — к некоторым действиям — до ноже-

вого ранения. От начала к заключению текста риторическая

агрессия нагнетается: сначала оскорбляет один финляндец, затем нападают уже несколько. В описываемые происшествия

постепенно вовлекаются представители разных социальных

слоев финской нации (инженер, столяр, полицейский — этот

список будет расширен за счет других статей; появятся изда-

тель газеты, представители финского корпуса, студент, кучер

и др.). Частный эпизод становится характерным примером

этнополитического конфликта именно потому, что статья на-

сквозь прошита повествовательными клише из тиражируемо-

го набора конструкций на тему «оскорбления русских фин-

ляндцами».

Обратимся к идеологическому проекту газеты «Москов-

ские Ведомости» как одному из главных источников такой

практики. В 1891 г. выходит первый выпуск сборника «Фин-

ляндская окраина России», в 1894 г. — второй и в 1897 г. —

третий. Это, как следует из второй части заглавия, «Сборник

статей, очерков, писем, документов и иных материалов для

изучения так называемого “Финляндского вопроса”». В исто-

рической перспективе данное издание осуществляло идеоло-

гическую подготовку к лишению Финляндии особых привиле-

гий и утверждению на территории Княжества «объединитель-

ных» законов Российской империи. (Попытка уничтожения

автономии была предпринята назначенным в 1898 г. генерал-

губернатором Н. И. Бобриковым, который впоследствии пал

жертвой террористического акта в Гельсингфорсе).

100

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

Первый выпуск сборника открывается перепечаткой статей

М. Н. Каткова. Сборник состоит из опубликованных в «Мос-

ковских Ведомостях» текстов разных авторов, среди них был, например, К. Ф. Ордин, автор книги «Покорение Финляндии.

Опыт описания по неизданным источникам» (1889). В указан-

ном сборнике статьи по историческим, административным, финансовым, таможенным, военным, судебным и другим во-

просам сопровождаются сообщениями из неполитической

жизни.

Как живется Русским в Финляндии (МВ. 1890. № 82. 24 марта).

Нам пишут из Гельсингфорса: <…> Днем по Эспланаде (главной

улице города) шел с женой и ребенком артиллерийский офи-

цер М. <…> Вдруг на них напал какой-то Финляндец и ударил

жену г. М. <…> По жалобе М. дело попало в местный ратгауский

суд, причем выяснилось следующее: 5 марта кузнец Линдель на-

пал на жену офицера М. и ударил ее ключем в глаз. Когда г. М.

хотел свести его в полицию, то он стал сопротивляться. Посажен-

ный, наконец, на извощика, Линдель дорогой сбил с г. М. фураж-

ку. На суде он заявил будто был пьян и ничего не помнит [Фин-

ляндская окраина: I, 236–237].

Описанное нападение характеризуется как внезапное и бес-

причинное, следующие идеологические тексты закрепляют в

памяти читателей эти определения как нормативные и как

доминантные черты национального поведения. Каждый новый

текст повторяет мотивы предыдущего и прибавляет новые

идеологические обертоны к общей теме «оскорбления титуль-

ной нации на окраине империи». Таким образом, в упомяну-

том сборнике планомерно создается единый текст об образе

финна. Другая заметка:

Положение Русских в Финляндии (МВ. 1890. № 104. 17 апреля).

27 марта русский солдат минной роты расположенный в Выбор-

ге, исповедовавшись в православной выборгской церкви, вышел

оттуда и присел на скамейку вблизи церкви. В это время к нему

подошел какой-то Финн и, ударив его ножом в спину, нанес ему

тяжелую рану.

Первая часть статьи укладывается в намеченную фабулу об

оскорблении (вдруг неизвестный финн подходит к русскому и

Глава 1. Империя и национальное строительство

101

наносит ранение). Отличия наблюдаются в выборе ору-

жия (вместо ключа появляется нож) и в изменении статуса

действующих лиц: вместо женщины (жены офицера) постра-

давшим оказывается мужчина (солдат). Количество и сила

оскорблений начинают возрастать. Заметка заканчивается

введением принципиально нового сюжета:

<…> Незадолго пред описанным выше преступлением в Выбор-

ге, Фридрихсгамский городской суд как бы поощрил выборгское

преступление, не найдя виновными Финляндцев напавших с но-

жами на ночной патруль из русских солдат, несмотря на то, что

один из них был задержан патрулем [Финляндская окраина: I, 258].

Правовая незащищенность русских как следствие безнаказан-

ности финляндцев, их пренебрежение к закону становятся

лейтмотивом во всех описаниях. Приведем пример из типич-

ного текста этого жанра — статьи «Бывший моряк. О любви

финляндцев к Русским»:

Доказательством их дружелюбия может служить уже одно то, что

командиры русских судов, при посещении Финляндии, стараются

возможно реже и в меньшем количестве отпускать в городах ко-

манду на берег, — и делается это именно в виду того, что Фин-

ляндцы постоянно заводят неприятности с русскими матроса-

ми, — неприятности, которые не раз заканчивались избиением

матросов. <…> Но почему же этого не делается в Ревеле, Риге и

прочих городах, населенных Немцами? Нет, не в русских матро-

сах тут дело, а в Финляндцах и их ненависти к Русским. <…> Финляндцы при первой возможности стараются сделать Русским

неприятность: не только матросы, но и офицеры не гарантирова-

ны от могущих произойти столкновений, примеров чему было

множество. Смелость Финляндцев при этом происходит, главное, от того, то по большей части они или совсем не страдают за свои

поступки, или отделываются очень легким взысканием. Интерес-

но, между прочим, еще и то, что блюстители порядка, городовые, как-то всегда исчезают именно, когда является в них надоб-

ность [Там же: I, 295].

«Московские Ведомости» создали новую стратегию в описа-

нии межнациональных отношений между русскими и финна-

102

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

ми. Произошел почти полный (за одним исключением) отказ

от изображения позитивного образа финна. В новом историче-

ском контексте оказывается востребованной ранее скрывав-

шаяся от широкой публики негативная информация о кон-

фликтах между титульной нацией и коренным населением.

Это целенаправленно работало на создание представления

о финне-враге, прячущемся под маской подданного. Этот про-

ект разрушал сформированной литературой миф о финнах как

о законопослушной нации. Подчеркнем, что еще в 1880-е гг., например, в очерке о финском народе в альманахе «Живопис-

ная Россия» автор в перечне содержания специально выделил

как этнокультурную черту финнов — «Уважение к закону».

Другой составляющей проекта «Московских ведомостей»

было описание оскорблений финляндцами православной цер-

кви и ее представителей. Богохульство, антихристианская, языческая враждебность финнов являются лейтмотивами этих

статей. Приведем примеры:

Издевательства над православным духовенством (МВ. 1890.

№ 82. 24 марта). <…> отец Казанский сообщил <…> «имя Рус-

ского обратилось в ругательное название», что православному

священнику на улице нередко приходится слышать бранные сло-

ва — «русская собака», — что бывают случаи, что пред похорон-

ным шествием пляшут с неприличными телодвижениями и т. д.

<…> другой подобный же случай произошел в самом Гельсинг-

форсе. По Казарменной улице (в центре города) около 12 часов

дня шел русский священник. Вдруг какой-то Финляндец подхо-

дит к нему сзади и довольно сильно дергает за волосы. <…> На

другой день священника пригласили в полицию. Полицмейстер

города <…> выразил намерение непременно передать дело в ме-

стный, так называемый ратгауский суд. Но оказалось потом, что

это было сказано «сгоряча»: виновного отпустили из полиции без

привлечения к суду, и он успел даже уехать в какой-то другой го-

род [Финляндская окраина: I, 235–236].

Вторая часть текста строится согласно повествовательной

рамке «оскорбления русского воина финляндцами», что про-

является в выборе фразы-клише. От текста к тексту тематиче-

ский репертуар расширяется за счет переосмысления литера-

Глава 1. Империя и национальное строительство

103

турного образа финна и усиления общей отрицательной рито-

рической интонации. Вместо верноподданного финского ры-

бака (из повести Н. В. Кукольника 1845 г. «Егор Иванович Силь-

вановский, или завоевание Финляндии при Петре»), в новом

историческом контексте оказывается востребованным неро-

мантический рассказ о враждебном финском рыбаке, рабочем:

Вопрос о Валаамском монастыре. (МВ. 1890. № 195. 17 июля).

«<…> рыбаки, приезжающие на Валаамские острова с финлянд-

ской стороны часто неприличным и грубым поведением отпла-

чивают за гостеприимство, оказываемое им монастырем. В тех из-

бушках, которые братия построила <…>, иногда выламываются

двери и окна, и производятся другие опустошения. <…> недавно, когда монах, по окончании еды, перекрестился и благодарил Бога

за трапезу, пригласив и финских рабочих поблагодарить Бога, один из рабочих поднялся из-за стола и грубо повернулся спи-

ной к изображению святого, говоря, что он так обнаруживает

свою благодарность» [Финляндская окраина: I, 417].

Сюжет оскорбления государственной религии на окраине им-

перии завершается в статье «Сожжение иконы финскими сол-

датами. (Нам пишут из Гельсингфорса)»: «В киот же вставле-

на была нарисованная тем же или другим солдатом (тут рас-

сказчики расходятся в показаниях) человеческая фигура с ро-

гами» [Там же: II, 453].

В сборнике «Финляндская окраина России» тематический

подбор текстов из неполитической жизни не случаен, а проду-

ман и последователен, он призван отменить положительные

стереотипы и сконструировать негативные.

Стереотипы можно представить в виде идеологических

контейнеров, которые, в зависимости от задачи, наполняются

тем или иным содержанием, разбираются, опустошаются. Тек-

сты из цикла «оскорбление титульной нации на окраине импе-

рии» имеют отчетливо монтажный и мозаичный характер.

Взаимопроницаемость ситуаций и взаимодополняемость всех

акторов формируют общий квазилитературный сюжет с раз-

бойничьей интригой.

Главный вопрос: какую идеологическую пользу для госу-

дарственного строительства представляла избранная страте-

104

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

гия — вывести отрицательный образ «своего» подданного, формируя представление об унижаемом финляндцами рус-

ском воине и оскорбляемой православной вере на окраине

империи?

Создаваемый образ врага позволял использовать его как

риторический аргумент в общественно-политической полеми-

ке между метрополией и окраиной империи, отраженной на

страницах сборника «Финляндская окраина России». Эта

идеологическая практика, подразумевающая противопостав-

ление «свой» ↔ «чужой», открывала возможность начертить

альтернативный, положительный образ финского вернопод-

данного. Рассмотрение всех текстов представленного жанра

позволяет выделить две особенности:

1. «Какой-то финн» посягает словом и делом на два импер-

ских концепта: «православие» (в лице русской церкви и ее

святынь) и «самодержавие», традиционным живым символом

последнего является русский солдат.

2. Образ оскорбляющего финна включает представителей

разных социальных слоев, кроме одного — крестьян, тех, ко-

торые изначально и формируют третий имперский концепт —

«народность».

В первом выпуске сборника опубликована статья «Фин-

ляндский уроженец. Проповедники сепаратизма и финский

простой народ. Письмо к издателю «Московских ведомо-

стей»» (МВ. 1890. № 301. 31 окт.):

Рассказ его <…> рисует характер угрюмого по природе, мало, но

веско говорящего, простого Финна-поселянина. «Ездил я нынеш-

ним летом в Гельсингфорс по своим делам, — так рассказывал

он, — сижу там на скамейке в одной аллее. Со мной рядом сел

один господин. В это время проходил мимо по улице гельсинг-

форсский финский стрелковый батальон. Я говорю сидевшему

рядом со мной:

— Вот наших молодцов учат маршировать, чтоб умели мар-

шировать, когда пойдут в русские лагери.

На это господин сердито отвечает:

— Мы не какие-нибудь русские подданные: у нас свое войско.

Рассердился я от таких слов и говорю:

Глава 1. Империя и национальное строительство

105

— Как так мы не русские подданные? Чьи же мы тогда? Царь

у нас Русский. Что же мы можем без него сделать? Как же мы не

русские подданные?

Рассердился я и ушел прочь, оставил его одного си-

деть» [Финляндская окраина: I, 528].

В идеологической конструкции финские крестьяне оказыва-

ются не простыми подданными, а именно верноподданными, потому они и являются истинными представителями своего

народа, получают право говорить от лица всей нации. В 1900 г., в первый год издания, «Финляндская газета» опубликовала

в двух номерах текст «Русские цари и финский народ. Фелье-

тон». Материалы характерным образом касались исключи-

тельно Александра I и Николая I, отсутствовали Александр II, Александр III, Николай II.

Это тем более знаменательно, что в царствование Николая I Финский Сейм не собирался. Он вообще заседал один раз —

после присоединения Финляндии к России при Александре I в 1809 г. — и затем возобновил активную деятельность в эпо-

ху Александра II с 1863 г. Ср. характерный рассказ «Москов-

ских Ведомостей»:

А приходилось слышать от поселян и такие вопросы: — Зачем

еще дела на сейме рассматриваются? Ведь умел бы Государь и

один решить. Есть ведь у Него там и у Себя довольно советников.

Из этого видно, что простой народ в Финляндии вовсе не претен-

зии, если дела решаются помимо сейма, Самим Государем. На-

против, народ этого именно и желает» [Там же: I, 529].

Интересно отметить общую закономерность: авторы различ-

ных «финских» имперских идеологических проектов в разное

время объявляют идеальной эпохой царствование Николая I.

Автор очерка «Финское племя» в альманахе «Живописная

Россия» в заключение подчеркивает в финнах «уважение к

святости присяги и к закону» и приводит характерный диалог

между царем и приехавшим из Финляндии сенатором. Разго-

вор происходит в эпоху французской революции 1848 г.:

«…что, у вас там волнуются, бунтуют? <…> наш народ знает

106

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

закон, запрещающий бунты: а разве он решится нарушить

закон?» [Живописная Россия: I, 76].

Как видно из приведенных примеров, проект «Финлянд-

ской газеты» учитывал опыт идеологических практик предше-

ствующего века и строился, в том числе, как новая мозаичная

комбинация из старых известных элементов. Акцентированное

обращение к фигуре Николая I позволяло реконструировать

«воображаемый» позитивный опыт совместного проживания, который создавался в ту эпоху.

В «Фельетоне» именно Николаю I преподнесена, например,

«Хвалебная ода старика Лютинена»:

Император Николай Первый, Государь Великий! / Знаменитый, славою богатый, чье Имя и дела далеко превозносятся. // Владыка

обширнаго царства, кроткий, милостивый во всем, кто Ему слу-

жит, / Он помнит бедных, печется о смиренных, сидя на престоле

славы. // Герой в войне, Он был велик, сражаясь в Турции и

в Польше, могуч / Он был для победы, для отраженья сильных

неприятелей [Русские цари: 117, 2].

Первые три строфы по идеологическому наполнению должны

восприниматься в литературном контексте «Народных песен»

В. А. Жуковского, созданных в эпоху становления теории

официальной народности. Первая песнь поэта представляет

текст гимна Российской империи: царь предстает как «Силь-

ный, державный», народ его призывает царствовать «на славу

нам», «на страх врагам». В третьей песне к образу царя добав-

ляются новые черты: «Гордых смирителю <в контексте начала

1830-х гг. строка звучала как отсылка к польским событиям . —

Т. Г. > / Слабых хранителю, / Всех утешителю» [Жуковский: II, 296]. В финской оде царь Николай соответствует изображен-

ному образу монарха из «Народных песен». Это — царь-

батюшка (сильный и заботливый), защитник от внешних вра-

гов и хранитель внутреннего спокойствия. Прагматика идео-

логической соотнесенности между двумя текстами оказывает-

ся актуальной в ситуации нового XX в. и «объединительной»

политики генерал-губернатора Бобрикова. Голосом «старика

Лютинена» истинный финский народ в 1900 г. подтверждает

присягу на верность Российскому императору.

Глава 1. Империя и национальное строительство

107

Имперские идеологи конструируют «новый» образ верно-

подданного финна, который определяется не этнонациональ-

ным самосознанием, а принадлежностью к империи. Харак-

терна в этой связи четвертая строфа: «Суомия! Умей ценить

свое счастье в то время, как наслаждаешься им, как находишь-

ся под Его державою. Преклонись и благодари Государя, ко-

гда Он посылает милость и носит сердце отеческое» [Русские

цари: 117, 2].

Таким образом, к началу XX в. в официальной идеологиче-

ской практике создается собственный миф о финской нацио-

нальной идентичности. Стратегия выстроена в двух направле-

ниях: тексты об оскорблениях русских финляндцами парал-

лельно сопровождаются лубочными рассказами о встрече рус-

ского царя и финского простого народа. Старый, националь-

ный стереотип финна-чухонца заменяется новым, этнополити-

ческим. На имперской ментальной карте появляются два фин-

на — формально подданный (определяемый как «туземец») и

верноподданный Русского царя. Вместе с тем, новая страте-

гия — показ негативного портрета финна, а затем и историче-

ские события — революция 1905 г. и Первая мировая война —

дали возможность показать широкой публике истинное поло-

жение дел в Великом Княжестве Финляндском, в том числе, в царствование Николая I. Крупнейший историк вопроса

М. Бородкин писал: «Если о воссоединении со Швециею бо-

лее никто из финляндцев не думал, то и полного слияния

с Россией никто не желал. Русский элемент был и остался чу-

жеземным и никогда не мог сделаться своим» [Бородкин 1915: 540]. Идеологический проект XIX в. себя полностью изживает

к началу войны 1914 г. — когда уже открыто проявляет себя

«финский» проект XX в.

108

Т. Гузаиров. Конфликт между метрополией и окраиной

ЛИТЕРАТУРА

Бородкин 1908: Бородкин М. История Финляндии. Время Императо-

ра Александра II. СПб., 1908.

Бородкин 1915: Бородкин М. История Финляндии. Время Императо-

ра Николая I. Петроград, 1915.

Булгарин 1839: Булгарин Ф. В. Летняя прогулка по Финляндии и

Швеции в 1838 году. СПб., 1839. Ч. 1–2.

Витухновская: Витухновская М. А. Бунтующая окраина или модель

для подражания: Финляндия глазами российских консерваторов и

либералов второй половины XIX — XX вв. // Многоликая Фин-

ляндия. Образ Финляндии и финнов в России. Великий Новгород, 2004.

Воспоминание уроженца: Воспоминания Финляндского уроженца

о Родине. Университетская Типография. 1853.

Еленев: Еленев Ф. Финляндский современный вопрос по русским и

финляндским источникам. СПб., 1891.

Живописная Россия: Живописная Россия. Отечество наше в его зе-

мельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом

значении / Под ред. П. П. Семенова. СПб.; М., 1882. Т. II. Ч. 1–2.

Жуковский: Жуковский В. А. Полн. собр. соч.: В 20 т. М., 2000. Т. II.

Лескинен: Лескинен М. В. Поляки и финны в российской науке вто-

рой половины XIX в.: «другой» сквозь призму идентичности. М., 2010.

Оскорбление русских: Оскорбление русских офицеров // Разведчик.

1893. № 159. 26 окт.

Рунеберг: Рунеберг Й. Л. Избранное. СПб., 2004.

Русские цари: Русские цари и финский народ. Фельетон // Финлянд-

ская газета. 1900. № 114; 117.

Финляндская окраина: Финляндская окраина России. Сборник ста-

тей, очерков, писем, документов и иных материалов для изучения

так называемого «Финляндского вопроса» / Издал Сергей Пет-

ровский. М. (Вып. 1., 1891; Вып. 2., 1894.; Вып. 3, 1897).

* * *

Власти Российской империи стремились в самых разнообразных формах

использовать творческий потенциал русских писателей для формирования

общественного сознания. Если в предыдущем очерке был рассмотрен случай

эволюции образа «окраинного» народа, который под пером русской консер-

вативно-монархической публицистики превратился во внутреннего врага

режима, то в следующем очерке читатель столкнется с примером прямо

противоположным. Здесь председатель Императорского Русского геогра-

фического общества великий князь Константин Николаевич оказывается

гораздо более либеральным по своим установкам, чем покровительствуе-

мый им А. Ф. Писемский. Будучи участником «литературной экспедиции»

в Поволжье в середине 1850-х гг., писатель не смог удовлетворить ожида-

ниям заказчика, так как счел коренные народы этого региона безнадежно

отсталыми, а цивилизаторские усилия российского центра — бессмыслен-

ными и бесперспективными.

1. 4. Литераторы в роли ориенталистов

на службе у империи: случай А. Ф. Писемского*

Алексей Вдовин

Одним из самых ярких имперских проектов середины XIX в., нацеленных на интеграцию власти и представителей «респуб-

лики словесности», традиционно считается «литературная

экспедиция» 1855–1861 гг. По личной инициативе управляю-

щего Морским министерством великого князя Константина

Николаевича, русские писатели и журналисты А. Ф. Писем-

ский, А. Н. Островский, А. А. Потехин, Г. П. Данилевский и др.

отправились за казенный счет описывать прибрежных (речных

и морских) жителей империи, чтобы доставить необходимые

сведения для будущих реформ системы набора на флот1.

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе».

1 Обстоятельно и красочно фактическую канву предприятия опи-

сал еще в XIX в. один из экспедиционеров — С. В. Максимов [Мак-

симов].

110

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

Интерпретация экспедиции сводится к двум точкам зрения: в советских работах экспедиционеры-демократы (Островский, Михайлов и др.) предстают оппонентами колонизаторской по-

литики властей, а либералы и консерваторы (Гончаров, Поте-

хин, Писемский), разумеется, соглашателями [Черных: 4]. За-

падные историки предложили противоположное и более диф-

ференцированное описание. Вслед за участником проекта

С. В. Максимовым, посвятившем экспедиции мемуарный очерк, они уверены в сотрудничестве и единодушии путешественни-

ков с либеральными бюрократами Морского министерст-

ва [Clay 1989: 2, 7–8; Clay 1995: 45–46]. Обе позиции кажутся

сегодня односторонними, особенно в свете обширного масси-

ва архивных документов, остающихся неизученными и неос-

мысленными.

Во-первых, требуется понять логику действий Морского

министерства, но не как абстрактной структуры, а в лице его

ключевых акторов, связанных с подготовкой экспедиции, —

великого князя, его помощника А. В. Головнина, председателя

Морского ученого комитета адмирала М. Ф. Рейнеке, ответст-

венного за поездку адмирала Ф. П. Врангеля. Во-вторых, не-

обходимо проследить, зачем и при каких обстоятельствах ка-

ждый из литераторов отважился на участие в ней, чего он

ожидал от предприятия, насколько точно выполнил задание

министерства, как взаимодействовал с цензурой журнала

«Морской сборник», где печатались очерки, и наконец, самое

главное — какую картину народных нравов и быта представил

к напечатанию. Только после этого можно вписывать литера-

турную экспедицию в более широкий контекст колониальной

и национальной политики правительства в 1850-е гг. 2

В этой статье мы проанализируем взаимодействие лишь

нескольких акторов, связанных с экспедицией. На примере од-

ного из самых своеобразных ее участников — А. Ф. Писем-

2 Методология исследования, таким образом, опирается на т. н.

ситуационный подход, который позволяет описывать взаимодей-

ствие всех потенциальных акторов в возможной полноте, как это

предлагает А. И. Миллер [Миллер: 31].

Глава 1. Империя и национальное строительство

111

ского — мы покажем, как работал механизм сотрудничества

писателя и власти изнутри, в каких «сбоях» была виновата по-

следняя, а в каких — сам литератор.

Вначале нужно понять, зачем в конце 1855 г. Писемский

отправился в казенную командировку в Астрахань, какие ин-

струкции он получил, что ожидал увидеть, какую картину

нравов малых народов Нижней Волги он представил в Мор-

ской ученый комитет и почему тот отклонил часть его очер-

ков. Эти вопросы ведут к главной проблеме: каково видение

Писемским судьбы малых народов, покоренных империей, и

как оно соотносится с идеологическим и литературным кон-

текстом 1850-х гг.

Любитель комфорта, Писемский вряд ли собрался бы в Ас-

трахань, если бы не материальная нужда. Прослужив несколь-

ко лет чиновником особых поручений при костромском гу-

бернаторе, он вышел в отставку в 1853 г., мечтая о постоянном

литературном заработке и переезде в столицу. Используя ста-

рые связи с министром Перовским, Писемский в 1855 г. обрел, наконец, службу в департаменте уделов, но — без жалованья3.

В это же время через посредство М. П. Погодина Писемский

попадает в поле зрения Константина Николаевича, который

покровительствовал тогда славянофильствующим литерато-

рам круга «Москвитянина»4, включавшего и Писемского.

Летом 1855 г. Константин Николаевич приглашает писате-

ля на фрегат «Рюрик», стоявший в Кронштадте, для чтения

высоко оцененной им повести «Плотничья артель» [Писем-

ский 1936: 82].

К этому времени (начало августа 1855 г.) относятся первые

документированные свидетельства о замысле литературной

3 Ч. Мозер давно назвал материальную нужду основной причиной

поездки [Moser: 67].

4 Подробнее об идеологической позиции великого князя в 1850-е гг.

см. в обстоятельной диссертации: [Воронин: 56–57].

112

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

экспедиции5, который органично вытекал из реформы морско-

го флота. Для его радикальной перестройки во время Крым-

ской войны Константин Николаевич предложил набирать мат-

росов в первую очередь из тех регионов страны, где жители

с детства занимаются рыболовством и судоходством. Для это-

го необходимо было организовать тщательное исследование

этих местностей.

Зачем же для решения этой задачи понадобились именно

литераторы, а не ученые? Декларируемой составляющей ре-

форм, проводимых великим князем, стало широкое привлече-

ние частной инициативы и создание пространства обществен-

ного мнения, или «гласности» (А. В. Головнин). Особую роль

в его расширении должен был сыграть «Морской сборник» и

лучшие литературные и ученые силы страны, которым Кон-

стантин Николаевич покровительствовал (см.: [Lincoln: 139–

167]). Таким образом, в конце августа 1855 г. определился

примерный состав участников, а Потехин и Писемский были

обозначены в циркуляре как сочинители, наиболее подходя-

щие для предприятия [Максимов: 19].

Понятно, что Писемский согласился поехать, поскольку

совпали две причины — благорасположение великого князя и

выгодная возможность получить денежное довольствие хотя

бы на десять месяцев, за которые в итоге он получил 1175 руб.

[Писемский 1936: 613]. Более того, министерское задание, благодаря либерализму великого князя, свелось в итоге лишь

к сбору сведений 1) о быте и промысле приморских жителей, 2) об их судах, 3) об их нравах и характере, поверьях и пр. При

этом инструкция не предписывала строго придерживаться ус-

тановленной формы и порядка изложения. Этим Писемский и

воспользовался.

Еще А. Я. Панаева запустила легенду о том, что Писемский

проездил казенные деньги, не написав ни строчки [Панаева: 225]. В основании столь фантастической версии лежит вполне

5 Первый документ в архивном деле об экспедиции — поручение

Константина князю Оболенскому приискать молодых литерато-

ров [РГАВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Ед. хр. 1069. Л. 1].

Глава 1. Империя и национальное строительство

113

реальная незаинтересованность Писемского в исполнении ро-

ли этнографа, о чем он наверняка мог с иронией рассказывать

по возвращении. Его первые письма из Астрахани также пол-

ны сетований на отсутствие всякого желания писать. Заболев

в дороге, он приехал в город в мизантропическом настроении

и был глубоко разочарован увиденным, совершенно не соот-

ветствовавшим его представлениям о Востоке. «Все это, ми-

лый мой, — уверял он Островского, — г<….> против нашей

полосы, г<….> — люди и даже климат. Теперь мне понятно, почему Московское Царство одолело все прочее» [Писем-

ский 1936: 94]. Писемский имел в виду свои встречи с разны-

ми восточными и южными народами Астрахани: «На каждом

шагу днем встречается то татарин, то армянин, то казак, то кал-

мык, и все это грязное, оборванное, неопрятное» [Там же: 91].

Вокруг этих народностей и строится основное содержание

очерков Писемского, задуманных как цикл («Путевые очер-

ки») и объединенных единой фигурой повествователя и двумя

сюжетно-тематическими линиями. Первая охватывает описа-

ния прибрежной природы и нравов и городского быта (очерки

«Астрахань», «Бирючья коса, «Баку» и «Тюк-Караганский по-

луостров и Тюленьи острова» — все опубликованы в «Мор-

ском сборнике» в 1856–57 гг.). Ко второй линии — «народо-

ведческой» — можно отнести очерки «Татары», «Астрахан-

ские армяне» и «Калмыки», написанные в начале 1857 г. [Пи-

семский 1936: 104–105] и по неизвестным причинам так и не

появившиеся на страницах ведомственного журнала.

В списке статей, поданных авторами в «Морской сборник», но так и не напечатанных, сказано, что 3,5 авторских листа

Писемского остаются в рукописи (датировка — сентябрь

1858 г.: [РГАВМФ: Ф. 410. Оп. 2. Ед. хр. 1069. Л. 310]). Следо-

вательно, речь идет о последних трех очерках о народах Аст-

рахани (их суммарный листаж именно таков), отклоненных

Морским ученым комитетом. Возникает вопрос: почему?

Прежде всего, следует оговорить, что до февраля 1858 г.

«Морской сборник» не подчинялся общей цензуре и цензури-

ровался Морским ученым комитетом. Его председателем и

цензором весной 1857 г., т. е. в момент сдачи очерков Писем-

114

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

ского в журнал, был адмирал М. Ф. Рейнеке [Ливенцев 2002: 19]. Его суровость в отношении очерков Потехина, Островско-

го и Писемского зафиксирована в мемуарах С. Максимова, по-

лучившего доступ к архиву военно-морского флота в 1880-е гг.

Максимов объяснил санкции Рейнеке тем, что ученый комитет

был плохо информирован о специфике экспедиции и не знал, как оценивать поступавшие материалы. Поэтому Рейнеке стал

браковать все статьи, не относящиеся к морскому делу [Мак-

симов: 37]. В неопубликованном продолжении своих воспо-

минаний Максимов существенно скорректировал истинные

причины браковки:

Все они явились урезанными и сокращенными не в силу цензур-

ных условий <…>, а именно по произволу редактора и при том не

того, который подписывал Сборник. <…> Не одобрялись же ста-

тьи или за излишнюю «литературность» формы, или за не подхо-

дящую к специальному органу тему <…>. Необъяснимое нерас-

положение к трудам литераторов пробовали объяснять и мало-

душною обидчивостью на то, что они <…> не заявились в уче-

ный комитет; объясняли и тем недоразумением, которое возника-

ло между органами самого министерства [ОР ИРЛИ: Ф. 218.

Оп. 5. Ед. хр. 29. Л. 110–110 об.].

Архивные дела из РГАВМФ подтверждают факт упомянутого

Максимовым разлада между двумя ведомствами одного мини-

стерства, но относится он не к запрещению очерков Писем-

ского (о них сведений в архиве ВМФ не содержится), а к дру-

гому делу — отклонению очерка Г. П. Данилевского «Чума-

ки». В бумагах Морского ученого комитета сохранилось пись-

мо, в котором Рейнеке приватно объяснял Головнину причины

отказа Данилевскому:

По содержанию [статья] не относится к приморским жителям, как

прочие; но что она именно написана по программе данной автору

от Его Высочества — об этом комитету не было известно. <…> Обо всем этом пишу Вам для того, чтобы предупредить Вас о жа-

лобе, за которую пожалуй ученый комитет опять получит замеча-

ние без справки о причине отказа [РГАВМФ. Ф. 162. Оп. 1.

Ед. хр. 776. Л. 10].

Глава 1. Империя и национальное строительство

115

Опасения Рейнеке не были напрасны: втык комитет получил

лично от Константина, резолюция которого отложилась в ар-

хиве: «Канцелярия Морского министерства сделала в 1855 го-

ду большое упущение, не сообщив Ученому комитету о моем

распоряжении, относительно экспедиции, не передав комитету

всей переписки» [РГАВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Ед. хр. 1069. Л. 268].

Таким образом, жесткие цензурные решения ученого коми-

тета можно объяснить, во-первых, нескоординированностью

действий внутри министерства, а во-вторых, столкновением

двух разных поколений бюрократии. Адмиралы Рейнеке и

Врангель относились к «старой школе», в то время как не ме-

нее важные посты в министерстве при Константине стали за-

нимать молодые (до 35 лет) чиновники — Д. А. Толстой, Д. А. Оболенский, А. В. Головнин и др. (см.: [Lincoln: 145]).

Конфликт между двумя поколениями был неизбежен и мог

приводить к подобным столкновениям.

Очевидность и типичность такого объяснения, как нам

представляется, не должна заслонять самого главного: у Рей-

неке были претензии к содержательной стороне очерков. Его

аргумент («нет ничего про море, слишком литературно») не

работает в случае с продукцией других участников экспеди-

ции — например, «Уральских очерков» М. Михайлова, кото-

рые все же были опубликованы в «Морском сборнике» 1859 г., хотя о судоходстве и рыболовстве в них не упоминалось.

Следовательно, в расчет необходимо принимать также

идеологию статей, влиявшую на решения ученого комитета.

Мы полагаем, что особый взгляд Писемского на татар, армян и

калмыков мог стать дополнительной причиной отказа в пуб-

ликации. Ориенталистские построения писателя могли пока-

заться Рейнеке не просто сомнительными, но и опасными, подрывающими саму идею о цивилизаторской миссии России.

Чтобы это показать, обратимся к текстам.

При описании трех народов — астраханских армян, татар

и калмыков — А. Ф. Писемский воспроизводит широко рас-

пространенные романтические представления о едином и по-

ступательном пути прогресса для всех народов — от младен-

116

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

ческой дикости к зрелой цивилизованности. Однако от очерка

к очерку этот комплекс идей варьируется.

В первом очерке «Астраханские армяне» Писемского по-

ражает засилье в Астрахани армян, которые якобы держат всю

торговлю города в своих цепких руках. Задаваясь вопросом, как этому народу удалось подчинить себе торг в татарском

городе, завоеванном русскими, Писемский находил этому

объяснение в национальном «армянском характере» [Писем-

ский 1858a: 5]. В глазах автора, они — прирожденные торга-

ши, и не случайно поэтому сопоставляются с «жидами»6, за-

хватившими все рынки южных окраин империи [Там же: 4].

Прочитав в книге Иоганна Гмелина «Путешествие по Рос-

сии» (1777) о свадебном обряде армян в Персии XVIII в.

и найдя мало похожего у астраханских, Писемский делает вы-

вод, что, забыв обряды, народ утратил свою самобытность. Та

же самая «утрата национального характера» наблюдается и

в одежде армян [Там же: 9], которая все больше европеизиру-

ется. В подтверждение своей мысли Писемский цитирует са-

тирическую рукописную поэму «Гаспарка», написанную от

имени армянского франта Гаспара:

Вот я новиму пальту,

Дриковому брюку,

Мимо всех армян иду

На карманам руку.

<…>

Галстук с бантику большой,

Кружеву, манжетку,

И булавку золотой,

Бархатний жилетку [Там же].

Исковерканный русский язык, по мнению Писемского, и от-

ражает здесь сознание армян, которые теряют свою культуру и

6 Источником для Писемского послужили очерки известного этно-

графа П. Небольсина: «Физиономия армян общеизвестна: она

чрезвычайно близка к еврейскому типу» [Небольсин: 38]. Об обо-

ротистости армянских торговцев также писал историк Астрахани

Рыбушкин: [Рыбушкин: 66, 68].

Глава 1. Империя и национальное строительство

117

обычаи. Более того, писатель возводит в их национальную

черту будто бы чисто армянское стремление перенимать из

чужой культуры лишь самое броское и «лакированное», при-

водящее в итоге к комичной смеси «наших обычаев и своих

азиатских» в этом «полу-азиатском полу-европейском наро-

де» [Писемский 1858a: 10, 15]. Более важны для Писемского, впрочем, нравственные черты армян, которые предстают

в очерке расчетливыми ростовщиками, мечтающими лишь

о наживе и соединяющими тем самым худшие черты евреев и

немцев7 [Там же: 16].

В своем негативном описании армян Писемский опирался

не только на личные наблюдения, но и на очерковую тради-

цию. Так, у прочитанного им Гмелина лживые, продажные и

алчные армяне в иерархии народов стоят даже ниже жи-

дов [Гмелин: 212]. О стремительной европеизации армян Пи-

семский мог прочитать в книге главного исследователя Каспия

П. Небольсина, который в 1852 г. писал, что армяне «стали

теперь совершенные “прансузы”: щеголяют по парижским мо-

дам и живут на европейский манер» [Небольсин: 41]. Отме-

тим, однако, что в многочисленных очерках о народах Астра-

хани этнографы 1840–50-х гг. не позволяли себе настолько

пристрастных оценочных построений.

Не менее колоритно обрисованы у Писемского и татары —

коренные жители Астрахани. Первое впечатление от внешнего

вида татар вызывает у Писемского лишь негативные эмоции:

«На отделку этих людей природа не употребила никаких мел-

ких инструментов, а рубила себе сплеча» [Писемский 1858b: 2]. Описывая тяжелую и бедную жизнь астраханских татар, 7 Самая пристрастная оценка Небольсина звучит гораздо менее

категорично, чем у Писемского: «Общий характер астраханских

Армян — миролюбие и ласковость, в некоторых случаях — угод-

ливость, в некоторых — гордость и заносчивость, вообще — ве-

селость, расторопность и крайняя изворотливость. Есть в них

приемлемость к внешнему образованию, но незаметно особого

расположения к наукам и высшим умственным занятиям» [Не-

больсин: 51].

118

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

Писемский приходит к выводу, что после калмыков они пред-

ставляют собой самый бедный чернорабочий класс. И каковы

бы ни были «филантропические» стремления имперских про-

жектеров, это бедственное положение едва ли можно попра-

вить, поскольку «зло лежит в самой натуре азиатца» [Писем-

ский 1858b: 5]. Здесь-то Писемский и артикулирует свою клю-

чевую идею: нигде не сходятся так близко два мира — евро-

пейский и азиатский, как в Астрахани, и именно этот кон-

траст, по мысли автора, и объясняет, почему «север одолел

восток и со временем должен его совершенно поглотить» [Там

же]. Слово север тут ключевое (вспомним «Московское царст-

во» из его письма). На самом деле, у Писемского речь идет

о торжестве не Запада и западной цивилизации, а севера, т. е.

некой русской срединной, московской цивилизации, силу ко-

торой составляет русский мужик: «у русского мужика в пятке

больше дарования, чем у целого улуса здешнего» [Писем-

ский 1936: 97]. Причина — в заложенных природой особенно-

стях татар, которые, в изображении Писемского, наделяются

всеми расхожими негативными представлениями об азиатском

характере: леность, фатализм, неспособность к улучшению, пассивность и нравственная апатия [Писемский 1858b: 5].

Этот «азиатский» набор легко найти уже в статьях Белин-

ского (ср. «Россия до Петра Великого»), в которых угадыва-

ются отзвуки «Философии истории» Гегеля, где народы Азии, Африки и Южной Америки были наделены всеми перечис-

ленными свойствами и объявлены неисторическим. В контек-

сте гегелевской теории «всемирно-исторических» и «неисто-

рических народов» особый смысл приобретает финал очерка

«Татары», в котором Писемский воспроизводит эту идею: Мир праху твоему, отживший свое время народ! <…> Историче-

ское значение твое было случайное. Поддерживать и беречь твою

народность все равно теперь, что нагревать мертвый труп [Там

же: 10].

Писемский считает бессмысленными усилия этнографов и фи-

лологов, пытавшихся сохранить «дух малых народов». Они

уже мертвы и, очевидно, обречены на исчезновение, и объяс-

Глава 1. Империя и национальное строительство

119

няется это изначальной природной ущербностью татар, их не-

способностью к развитию. Однако в третьем очерки «Калмы-

ки» Писемский по-другому объясняет отсталость народа. Она

вызвана неблагоприятными географическо-климатическими

условиями и историческими обстоятельствами, которые затор-

мозили развитие калмыцкой цивилизации [Писемский 1860: 10].

В итоге перед нами — две причины и две распространен-

ные в 1840-е гг. теории, объясняющие превосходство одних и

отсталость иных народов и отразившиеся, например, в про-

граммных статьях К. Э. фон Бэра — «Об этнографических ис-

следованиях вообще и в России в особенности» (1846) и

«О влиянии внешней природы на социальные отношения от-

дельных народов и историю человечества» (1848). Возможно, Писемский читал их, а если и не читал, то мог обсуждать эти

идеи с Бэром, с которым познакомился как раз во время экс-

педиции по Каспию и, как упоминается в очерках, часто бесе-

довал с ним на научные темы.

Объясняя отсталость некоторых народов историческими и

природными обстоятельствами, Бэр как раз опровергал широ-

ко распространенное мнение, будто «в этих племенах есть

врожденная злоба или неспособность к развитию» [Бэр: 105], и настаивал на постепенной и осторожной подготовке любой

цивилизаторской миссии.

Как видим, идеи Писемского эклектичны и не представля-

ют стройной системы, восходя к разным популярным в то

время представлениям. В данном случае более важными пово-

дом к ориенталистским размышлениям для Писемского стали

не научные труды этнографов, а художественные воплощения

этой темы.

Таким поводом могла оказаться книга другого путешест-

венника, отправившегося в кругосветное плавание под эгидой

Морского министерства и посвятившего свой труд великому

князю. Речь идет об И. А. Гончарове и его очерках «Фрегат

“Паллада”», за выходом которых начиная с 1855 г. Писемский

пристально следил и сообщал А. Островскому: «Возвратился

из литературного путешествия Гончаров и привез с собой ки-

120

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

пу Записок, не глупы, да не очень и умны и порядочно скуч-

новаты» [Писемский 1936: 80].

Было бы соблазнительно предположить, что крайне скеп-

тический взгляд Писемского на судьбу покоренных Россией

народов и самую возможность цивилизаторской миссии мог

быть полемическим ответом на оптимистическое видение этой

проблемы у Гончарова. Как известно, он возлагал большие

надежды на просветительскую миссию России в Сибири. Та-

кова концепция очерка «Из Якутска», помещенного в «Мор-

ском сборнике» весной 1855 г. Якуты, главный объект описа-

ния Гончарова, предстают здесь как «тихий и вежливый на-

род», который семимильными шагами движется по пути хри-

стианизации и прогресса, а значит, по Гончарову, — воспита-

ния и взросления. Якут, «еще недавно получеловек-полу-

зверь», выступает как главный помощник русских в освоении

этого сурового края, как свидетельство абсолютного успеха

русской цивилизаторской миссии на Дальнем Востоке и га-

рант ее высокого статуса среди других империй. В уместности

и полезности этой миссии у Гончарова, в отличие от Писем-

ского, нет никаких сомнений: русские «учили алеутов и ку-

рильцев жить и молиться, <…> создали, выдумали Сибирь, населили и просветили ее и теперь хотят возвратить Творцу

плод брошенного Им зерна» [Гончаров: 677–678].

Акценты в очерках Писемского расставлены совершенно

иначе. В отличие от Гончарова, Писемский не полагается на

прогресс и цивилизацию, да и под понятием цивилизации

у двух авторов выступают совершенно разные феномены: у Гончарова — европейская, у Писемского — московско-кост-

ромская (в духе славянофилов). Последняя, с его точки зрения,

«поглотит юг», но в концепции Писемского этот факт оцени-

вается двойственно. С одной стороны, это могло бы принести

свет просвещения малым народам, однако они к нему не спо-

собны, и поэтому цивилизаторская миссия, по мысли автора, обречена на провал. С другой стороны, торжество цивилиза-

ции несет в себе и угрозу, поскольку те же астраханские армя-

не стремительно теряют свою самобытность. Но происходит

это, как считает Писемский, по вине самих же народов, неспо-

Глава 1. Империя и национальное строительство

121

собных к культивированию национальных традиций — опять

же вследствие своей нецивилизованности и отсталости. В ито-

ге получается замкнутый круг.

Писемский, вероятно, и сам осознавал некоторую двойст-

венность такой авторской позиции и был недоволен качеством

своих очерков8. Критики и исследователи в целом склонялись

к сходному мнению. Однако каково бы ни было литературное

достоинство очерков, они составляют продуманный в компо-

зиционном отношении цикл с весьма специфической автор-

ской концепцией, которая шла вразрез не только с идеями

Гончарова, но и с магистральной линией востоковедения того

времени. Об этом свидетельствует реакция одного из ориента-

листов на очерк Писемского «Астраханские армяне».

В 1858 г. в «Северной пчеле» на них появилась возмущен-

ная рецензия Герасима Эзова — магистра востоковедения Пе-

тербургского университета и основоположника русской арме-

нистики. Карапет Езян (таково подлинное имя), страшно ос-

корбленный «голословным обвинением целой нации», объя-

вил позицию Писемского анахронизмом, не соответствующим

современному состоянию науки, а автора упрекнул в полном

незнании сороковековой истории армянского народа, который, несомненно, принадлежит к числу «исторических» [Эзов: 1148]. Консервативная точка зрения Писемского, в самом де-

ле, существенно расходилась с пониманием востоковедами

конца 1850-х гг. миссии империи.

Как показывают современные исследования, ориенталисты, во-первых, высоко оценивали потенциал и культуру покорен-

ных азиатских народов, призывая к всестороннему их изуче-

нию, которое должно было только способствовать самопозна-

нию самих русских через «другого»9. Во-вторых, востоковеды

не ставили под сомнение успеха мирной цивилизаторской

8 Свидетельство тому — сетования на творческий кризис в письме

к И. С. Тургеневу в апреле 1857 г.: «Путешествия мои выходят из

рук вон плохи» [Писемский 1964: 149].

9 Такова концепция крупнейшего востоковеда 1850-х гг. В. В. Гри-

горьева. Подробнее cм.: [Knight].

122

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

миссии России, нацеленной на приобщение малых народов

к европейским ценностям10. Просветившись, они должны бы-

ли естественным образом осознать не только значение собст-

венной нации, но и нации, их к этому знанию приобщившей, т. е. русской [см.: Тольц: 272–273].

Можно предположить поэтому, что адмиралу Рейнеке или

другим чиновникам Морского ученого комитета (неизвестно, кто читал рукопись) скепсис и своеобразное русофильство

Писемского могли показаться совершенно неуместными и не-

желательными, не отвечающими пафосу реальной колониза-

торской политики России и подрывающими идею о многооб-

разии империи. Возможную реакцию цензоров комитета мы

можем реконструировать лишь гипотетически — на основа-

нии сохранившегося отзыва капитана 1 ранга, некоего Соков-

нина, который в 1859 г. представил следующий рапорт на по-

ступившую в «Морской сборник» статью о турецком вопросе: Автор этой статьи <…> желал получить не менее 50 руб. за лист, по-моему мнению запрашивает ровно вдвое, ибо эта статья, имеющая главной целию доказать, что самый негодный народ на

свете, — это турки, а все, которые не так думают, — «туркофи-

лы», — вообще говоря не очень интересна, и тем менее, чем бли-

же к концу [РГАВМФ. Ф. 162. Оп. 1. Ед. хр. 831. Л. 70].

Из приписки явствует, что статья была возвращена автору.

Возможно, нечто похожее случилось и с очерками Писемско-

го. Даже если предположить, что причиной их отклонения

явился чисто бюрократический «сбой», сотрудничество мини-

стерства с писателями предполагало лояльность с их стороны

именно в таких тонких вопросах, как идеологически верная

репрезентация цивилизаторской миссии империи. Поскольку

высочайше одобренным литературным образцом стала книга

Гончарова (Константин Николаевич подчеркивал это [Макси-

мов: 24]), полемически направленные против высказанных

в ней идей очерки Писемского воспринимались современни-

10 Связь этих двух, на первый взгляд, противоположных, устремле-

ний была очень тонкой и разнилась от региона к региону [Мил-

лер: 116, 238–239].

Глава 1. Империя и национальное строительство

123

ками как странное отклонение и от официальной идеологии, и от достижений науки, ярким примером чему служит рецен-

зия востоковеда Эзова.

Описанное взаимодействие двух акторов — писателя и чи-

новника из министерства — нуждается, конечно, в более де-

тальной контекстуализации. Нас интересовало, прежде всего, столкновение и несовпадение взглядов конкретного литерато-

ра с магистральным курсом либеральной бюрократии Морско-

го министерства и с научными достижениями эпохи. Вопреки

расхожему мнению о литературной экспедиции, случай

А. Ф. Писемского свидетельствует о том, что взгляды писате-

ля, взявшегося выполнять государственный заказ, оказались

более консервативными, чем точка зрения либералов из Мор-

ского ведомства и востоковедов конца 1850-х годов.

ЛИТЕРАТУРА

Бэр: Бэр К. Об этнографических исследованиях вообще и в России

в особенности» // Записки Имп. Рус. географического общества

1846. Кн. 1. С. 93–109.

Воронин: Воронин В. Е. Государственная деятельность великого кня-

зя Константина Николаевича (до нач. 60-х годов XIX в.). Дисс…

к. и. н. М., 1996.

Гмелин: Гмелин С.-Г. Путешествие по России. СПб., 1777. Ч. 2.

Гончаров: Гончаров И. А. Полн. собр. соч.: В 20 т. СПб., 1997. Т. 2.

Ливенцев: Ливенцев Д. В. Ученый комитет Морского министерства: Его деятельность в области науки и учебного дела в 1847–1891 гг.

Дисс… к. и. н. Воронеж, 2001.

Максимов: Максимов С. В. Литературная экспедиция // Русская мысль.

1890. Кн. 2. С. 17–51.

Миллер: Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. Изд. 2, испр. и доп. М., 2010.

Небольсин : Небольсин П. И. Очерки Волжского низовья. СПб., 1852.

ОР ИРЛИ: Отдел рукописей Института русской литературы («Пуш-

кинский Дом») РАН.

Панаева: Панаева А. Я. Воспоминания / Под ред. К. И. Чуковского.

2-е изд. Л., 1928.

Писемский 1858a: Писемский А. Ф. Астраханские армяне // Библио-

тека для чтения. 1858. Т. 151. Сентябрь. Отд. паг. С. 1–16.

124

А. Вдовин. Литераторы на службе у империи

Писемский 1858b: Писемский А. Ф. Татары // Библиотека для чтения.

1858. Т. 152. Отд. паг. С. 1–10.

Писемский 1860: Писемский А. Ф. Калмыки // Библиотека для чте-

ния. 1860. Т. 158. Отд. паг. С. 1–34.

Писемский 1936: Писемский. А. Ф. Письма. М.; Л., 1936.

Писемский 1964: Письма А. Ф. Писемского // Литературное наслед-

ство. Т. 73. Из парижского архива И. С. Тургенева: В 2 кн. М., 1964. Кн. 2.

РГАВМФ: Российский государственный архив военно-морского

флота.

Рыбушкин: Рыбушкин М. С. Записки об Астрахани. М., 1841.

Тольц: Тольц В. Российские востоковеды и общеевропейские тен-

денции в размышлениях об империях конца XIX – начала XX ве-

ка // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской

империи (1700–1917): Сб. ст. / Ред. Мартин Ауст, Рикарда Вуль-

пиус, Алексей Миллер. М., 2010. С. 266–307.

Черных: Черных Л. В. Литературная экспедиция 1855 года. Автореф.

дисс… к. ф. н. Л., 1950.

Эзов: Эзов Г. Петербургский Дюма и астраханские армяне // Север-

ная пчела. 1858. 12 дек. С. 1148–1150.

Clay 1989: Clay, C. B. Ethos and Empire: The ethnographic expedition of the Imperial Russian Naval Ministry, 1855–1862. PhD Dissertation.

University of Oregon, 1989.

Clay 1995: Clay, C. B. Russian Ethnographers in the Service of Empire, 1856–1862, in: Slavic Review. 1995. Vol. 54. № 1. P. 45–61.

Knight: Knight, N. Grigor’ev in Orenburg, 1851–1862: Russian Orientalism in the Service of Empire? // Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 1.

Lincoln: Lincoln, B. In the Vanguard of Reform. Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1982.

Moser: Moser, Ch. Pisemsky: a provincial realist. Cambridge, Mass., Har-vard University Press, 1969.

ГЛАВА 2

ИДЕОЛОГИЗАЦИЯ ПОГРАНИЧНОГО

ПРОСТРАНСТВА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

И ПУБЛИЦИСТИКЕ XIX в.

2. 1. Польское и русское пространства

В русской истории отношения с Польшей занимают особое место, по-

скольку Польша была единственной колонией, имевшей долгую традицию

собственной государственности и культурного развития. Нарастающее

в XIX веке движение за восстановление польской независимости привело

к обострению «польского вопроса», решение которого стало не только

задачей властей, но и предметом культурной рефлексии. Русские литера-

торы стремились включиться в решение «польского вопроса» — как в каче-

стве официальных представителей русской стороны, так и в качестве

собственно литераторов.

2. 1. 1. Поэтическая география П. А. Вяземского: Россия и Польша*

Татьяна Степанищева

Как показывает материал, амплуа литератора и чиновника не

могут быть разграничены полностью, так как система образов

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Глава составлена на материале статей автора: «Рус-

ское пространство» в сборнике Вяземского «В дороге и дома» //

Humaniora: Litterae Russicae. Труды по русской и славянской фи-

лологии. Литературоведение, VII. Тарту, 2009. С. 394–412; Оппо-

зиция «Россия — Европа» у позднего Вяземского // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. XI. M., 2010. С. 162–182; Стихотворе-

ние Вяземского на Нарвский водопад: еще раз о «чужом слове» // От

слов к телу: Сб. ст. к 60-летию Ю. Цивьяна. М., 2010. С. 295–305.

126

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

и представлений была общей для служебной риторики, эпи-

столярия и поэтической продукции. Пример такой общности

дает биография кн. П. А. Вяземского, на рубеже 1810–20-х гг.

отправившегося служить в Варшаву. На Польшу он смотрел

как на форпост европейского просвещения в России. Позднее, когда надежды на конституцию не оправдались, роль «передо-

вой окраины» в поэтической географии Вяземского перешла

к Остзейским губерниям, где он бывал неоднократно начиная

с середины 1820-х гг.

Характерно, что Вяземский критически отнесся к поэтиче-

ским откликам на польское восстание 1830 г., которых появи-

лось немало. А главной темой его единственного авторского

сборника стихотворений (вышедшего в 1862 г.) стала оппози-

ция «Россия — Европа», апеллировавшая уже не к имперским, а к европейским политическим сюжетам.

Поэт на окраине империи:

Остзейские губернии и Польша

В настоящем разделе мы будем исходить из нескольких ус-

тойчивых представлений о Вяземском, которые, как нам пред-

ставляется, в итоге можно будет скорректировать.

1) Молодой Вяземский (вплоть до конца 1830-х) был реши-

тельным либералом в политике и в поэзии (позднейшие его

взгляды плохо поддаются однозначной интерпретации).

2) Согласно воззрениям Вяземского, поэзия должна иногда

быть «газетой», т. е. отвечать на злобу дня, и собственная по-

этическая продукция князя этим воззрениям часто прямо соот-

ветствовала (он любил литературные баталии, полемику, жур-

нальные битвы, эпиграммы и проч.).

3) «Прибалтийская» тема занимает определенное место

в поэтическом наследии Вяземского.

Вяземский неоднократно бывал в Остзейских губерниях Рос-

сийской империи. Поездки его начались в середине 1820-х гг.

и были обусловлены необходимостью лечения на ревельских

водах. Тогда этот способ поправки здоровья входил в моду сре-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

127

ди российского дворянства. Впервые посетив Ревель в 1825 г., Вяземский потом несколько раз приезжал на воды — вместе

со своей семьей и с семьей Карамзиных. За это время было

написано несколько стихотворений, тематически и сюжетно

связанных с Эстляндией и Лифляндией. Самое известное из

них — «Нарвский водопад»; другие — «Море» (по письму

И. И. Дмитриева Вяземскому определяются обстоятельства

создания — «На Ревельский рейд»), «Ночь в Ревеле», «Пору-

чение в Ревель», «Ольге Сергеевне Пушкиной в день ее отъез-

да из Ревеля», послания в Дерпт В. А. Соллогубу и Н. М. Язы-

кову [Вяземский: III]. «Нарвский водопад» достаточно хорошо

изучен как образец романтической пейзажной лирики, чему

способствовал отклик Пушкина на стихотворение. Другие

тексты изучены хуже.

Мы хотели бы рассмотреть стихотворения, так или иначе

связанные с пребыванием поэта в Остзейских губерниях, в

контексте авторской биографии (поэтической и политической), и на этом материале суммарно описать место западных окраин

империи в картине мира Вяземского. Согласно нашим пред-

положениям, такая контекстуализация поможет уточнить как

эстетические, так и идеологические установки автора. Кроме

того, учет поэтических влияний на Вяземского (вообще очень

податливого на влияния) поможет объяснить эти установки.

Одним из направлений будет сопоставление «польской» и

«балтийской» тем в поэзии Вяземского. Особое положение

Царства Польского и Остзейских губерний в составе Россий-

ской империи позволяет сравнивать не только отношение рус-

ских к событиям в этих областях, но и поэтическую рецепцию

их современной истории. Вспомним, например, что реформа в

Остзейских губерниях 1816–1819 гг. воспринималась как под-

готовка к отмене крепостного права в самой России, а консти-

туционные проекты в Польше — как преддверие русской кон-

ституции. Сходство этих проекций очевидно, и поэтому, как

нам представляется, сравнение будет оправданно.

В 1825 г., когда Вяземский впервые посетил прибалтийские

края, он уже имел опыт оппозиции и опалы. Его служба в Поль-

128

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

ше на рубеже 1810–20-х гг. закончилось неожиданным запре-

том на возвращение в Варшаву и скандальной отставкой. То-

гдашние воззрения и планы Вяземского были весьма либе-

ральными. Он собирался служить делу просвещения: издавать

журнал (замысел обсуждался в переписке с Михаилом Орло-

вым, который, собственно, и был инициатором проекта1), на-

деялся на русскую конституцию (поэтому его переводы офи-

циальных речей с французского на русский были окрашены не

только либеральными чувствами, но и сознанием своей мис-

сии по «изобретению» языка новой, конституционной России).

Для Вяземского польский период был периодом политических

и творческих надежд.

Интересно отметить, что в стихотворениях варшавского

периода «польская» тема у Вяземского не соприкасается с ак-

туальными политическими темами. И это расхождение выгля-

дит особенно примечательно, если вспомнить, что автор в то

время горел конституционными планами. Среди сочинений

варшавского периода (начиная с 1818-го по 1821-й гг.) мы

обнаружим эпиграммы, басни и другие тексты, в которых

можно искать политические подтексты — тем более, что Вя-

земский обозначал при публикации место написания. Везде

под напечатанными стихами можно видеть указание на очень

не-нейтральную Варшаву, но кроме этой пометы знаков «ме-

стности» в тексте нет. То есть при удалении авторской пометы

стихотворение окончательно лишалось точной привязки к ак-

1 Из письма А. И. Тургеневу: «Я было намеревался доставлять

в Россию вести о свободе, весьма умеренной и обузданной, вести

о действиях здешнего Сейма, нам не чуждых, ибо, как ни говори, а они у нас не только что под носом, но часто могут быть и на но-

су, но, как я писал Орлову, в обширной спальне России никакие

будильники не допускаются, и я намерения своего в дело привес-

ти не мог. Эти проклятые потемки, в которых держут нас, неми-

нуемо должны отразиться и на самое Правительство, потому, что

оно молчит, оно думает, что и мы ничего не знаем; рано или

поздно взойдет день незапный и осветит наше противоположе-

ние! Мы идем туда, оно оттуда» [АбТ: 8].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

129

туальным обстоятельствам, приобретало более широкий и

одновременно менее определенный смысл.

Свое пребывание в Польше Вяземский описывал как время, не подходящее для свободолюбивых излияний в стихах, ср.

в письме к А. И. Тургеневу2: Только в письмах моих выкидывает из трубы, а дома все под

спудом. Я сейчас перечитал свое вчерашнее извержение; храни

мою лаву, как золото, если не для себя, так для меня. Я нигде так

весь тут не бываю, как в письмах моих к тебе. Мне самому любо-

пытно будет себя поверять. И когда я сделаюсь Вшивою горкою, в письмах моих вспомню, каков бывал я Везувием. Прости, моя

Гекла, тепленькая гора студеной Исландии! [ОА: I, 263]

При этом само пребывание в суровых условиях, по оценке

Вяземского, влияло на него благотворно:

Меня должно держать на морозе; ум мой гораздо живее при до-

садах и сердце, веселость моя самая плоская: когда я сердит, я

чувствую, что меня что-то подымает; когда я доволен, я опуска-

юсь до толпы. <…> кровь у меня всегда на кипятке, а ум на точке

замерзания.

Варшавской гнили мерзлый пар

Среди зимы родит пожар.

И все это послужит тебе потешными огнями [Там же].

Именно в Польше Вяземский ощущает «мороз», следуя его

метафоре, мороз, который «подымает» его, горячит кровь, провоцирует на высказывание. Но это высказывание, как вид-

но по поэтической продукции Вяземского того времени — не

о Польше.

Процитированный фрагмент письма, возможно, объясняет

отсутствие видимой связи «польской темы» с политической.

2 Н. Я. Эйдельман в «Лунине» неверно приписал Вяземскому реп-

лику: «Везде пробивается зелень конституционного порядка! Она

выживет гниль самовластия и в самой закоснелой пошве. Это —

эпоха человечества, подобная той, которая возникла от новой пре-

красной религии 1800 лет назад...». Вяземский является ее адре-

сатом, а авторство принадлежит А. И. Тургеневу (письмо от 16 фев-

раля 1821 года [ОА: II, 163]).

130

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Польские дела Вяземский воспринимал как пролог к либера-

лизации в России, пребывание в Польше было для него пре-

быванием «на вольном воздухе», после которого придется вер-

нуться домой, в душную, застоявшуюся атмосферу (должно

быть, этот образ объясняет и значительное количество небла-

гоуханных метафор в переписке с Тургеневым); ср., например: Любите Польшу, желайте полякам успехов на поприще, откры-

том им рукою, которая вас держит под замком. Ложное направ-

ление, данное взорам государя здесь, отзовется гораздо сильнее у

вас. Для здешних нет бытия: им остается одно слово. Здесь сказка

сказывается, у нас она сделается. Окажите некоторое теплое уча-

стие в жребии народа, коего Провидение вам вручило, и польза, из сего проистекающая, не будет вовсе бескорыстна. Верьте, ва-

ше грядущее разыгрывается здесь! [ОА: II, 81]

Для Вяземского, как и для его современников, Польша была

своего рода испытательным полигоном российских либераль-

ных реформ, а наблюдение польских дел провоцировало рефлек-

сию, направленную уже на собственно российскую ситуацию.

Обстановка в Польше на фоне тогдашней России выглядела

более привлекательно. В сравнении с русской она как бы и не

подлежала критике — поэтому «польская» тема у Вяземского

появляется не в политической лирике, а в жанре «дорожных

заметок» (см., например, стихотворение «Станция», написан-

ное в 1825 г., т. е. спустя несколько лет после завершения

польской службы). На это же указывает и реплика по поводу

критики в адрес Карамзина, после адресованной Пушкину

просьбы написать что-то в защиту историографа: «Моя плеть

здесь совсем развилась и стала мочалка» [Там же: I, 118].

Можно привести и еще одно авторское высказывание с харак-

терным для князя снижением темы:

Нелединский в одиночку пил против зеркала; мне здесь некому

читать: дайте мне хотя себя почитать по печатаному и против

зеркала охорашиваться и притопыриваться. Я и то хожу как уби-

тый, и пою с Сумароковым:

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

131

Савушка-Сава,

Где твоя слава?

Ой ты, Варшава! [ОА: I, 140]3

Из приведенных высказываний можно заключить, что настоя-

щая поэзия предназначалась Вяземским для российского упо-

требления. Ср. также в письме А. И. Тургеневу от 24 августа

1818 г., из Варшавы:

Один я сижу на сухом хлебе и давлюсь прозою. Иногда вскрикну

стих, но отзыв отвечает мне прозою, и голос онемеет, и я краснею

от стыда, как когда проврешься. Слава Богу, мне редко случается

попадать впросак, и я как можно более василийльвовничаю4.

Очень хорошо, только боюсь по привычке вовсе извасилийльвов-

ничаться. Присылай мне стихов Жуковского: этот магнит поды-

мает меня немного с земли. Впрочем, дай срок: я на горах свобо-

ды такую взгромоздил штуку, что только держись, так Сибирью

на меня и несет. Теперь — ни слова, но надеюсь скоро кончить и

тогда пришлю тебе свой законносвободный и законноположи-

тельный восторг5 [Там же: 116].

«Штука», от которой на автора «Сибирью так и несет», —

очевидно, стихотворение «Петербург»6. Заметим, что стихо-

творения «Варшава» написано не было.

А пока Вяземский в Варшаве, он временно отказывается от

распространения (устного и рукописного) своих стихотворе-

ний на актуальные темы, стремясь к более «резонансным»

3 См. также в письме от 15 сентября того же года: «Меня сбили с

пахвей, и я с рифмою во рту: ни проглотить, ни плюнуть не мож-

но. Надеюсь, однако же, вымывши голову от пудры, освежиться и

доесть свой пирог» [ОА: I, 121].

4 Вероятно, здесь означает писать скверные стихи на случай. Здесь

и далее обыгрывается имя и отчество Василия Львовича Пушкина.

5 Вяземский здесь цитирует свои неологизмы из переводов поль-

ских речей Александра, «законносвободный» — перевод на рус-

ский «либерального».

6 См. об этом [Прохорова]. Нельзя исключить, что автор тут мог

подразумевать и «Негодование». Оно тоже было написано в

Варшаве, а мысль к его сочинению подал Жуковский (т. е. заду-

мано было до 1819 г.).

132

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

выступлениям; см. в связи с не пропущенной цензурой статьей

о Вольтере:

Меня мучит бес печатания. Право, надоело мне ездить к бессмер-

тию по рукописному тракту. Что мне за удовольствие, что внуки

узнают, каков был их дедушка, и дураков будут бить моим име-

нем! Я хочу заживо быть пугалом и бить не на живот, а на

смерть, но животом, а не смертью! [ОА: I, 261]

Вся эта активность разворачивалась на «русском» поле. Поль-

ша для Вяземского — место службы, более приятное в быто-

вом отношении, более европеизированное и чуть более при-

косновенное к европейскому просвещению, чем Россия. Но

сама по себе Польша интересует его мало, лишь в отношении

к русскому прогрессу, а вопрос о национальной самостоятель-

ности Польши становится объектом раздумий лишь однажды.

См. фрагмент из второй записной книжки (за 1813–1855 гг.; курсив наш):

4-го августа 1819 г.

Иные мгновенные впечатления не только живее, но и полнее дол-

говременных размышлений. Я вчера ехал один из шумной Бага-

тели через уединенную, сумрачную рощу Лазенки. Сей одинокий, неосвещенный замок, сие опустение в резкой картине явили мне

судьбу сей разжалованной земли, сего разжалованного народа.

Я часто размышлял об участи Польши, но злополучия ее все-

гда говорили уму моему языком политической необходимости.

Тут в первый раз Польша сказалась мне голосом поэзии. Я ужас-

нулся! и готов был воскликнуть: «Государь, восставь Польшу!

Ты поступишь в смысле природы, если душа твоя встревожена

была ощущением, подобным моему! Но если слепое самолюбие

ставит тебя на степень восстановителя народа, оставь это дело.

Ты не совершишь его во благо. Человеческое несовершенство

проглянет в сем подвиге божественном, и ты вынесешь с попри-

ща своего негодование России и открытый лист на осуждение по-

томства» [Вяземский: Х, 28].

Как можно заключить из этой записи, Вяземский тогда «готов

был воскликнуть», но все-таки не сделал этого. Его либера-

лизм был, как нам представляется, довольно избирательно на-

строен (кажется, в этом он мало отличается от своих совре-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

133

менников. Кстати, соположение этих высказываний рубежа

1810–1820-х и реплик по поводу «польских» стихотворений

Жуковского и Пушкина 1831 г. в несколько ином свете вы-

ставляет отношение князя к «польскому вопросу»). В пере-

писке Вяземского с Тургеневым мы найдем несколько замеча-

ний о варшавских компликациях (о собственной службе боль-

ше, чем о поляках самих7).

Эта избирательность находила отражение и в стихах. Сти-

хотворения с польской темой принадлежат к «жанровой» по-

эзии (юмористической и описательной). В ином случае то, что

написано в Варшаве, имеет лишь минимальные маркеры «поль-

ского» контекста, что позволяет применить их и к другой (рос-

сийской прежде всего) политической ситуации. Так, например, известно, что «Петербург» и «Негодование», «К кораблю» («Ку-

да летишь, к каким причалишь берегам...»), «Первый снег»,

«Сибирякову» и «Уныние» Вяземский написал будучи именно

в Варшаве — но эти стихотворения гораздо теснее связаны

с российскими делами, нежели с польскими, и явно адресова-

ны автором российской публике.

Разумеется, для Вяземского Польша — это часть Россий-

ской империи, но так же ясно из его высказываний, что грани-

ца не была снята: он осознавал и национальные, и культурные, и политико-административные отличия. Польша для поэта

оставалась или поводом для высказывания на общую (чаще —

«русскую») тему, или объектом изображения в «жанровых»

стихотворениях.

В Остзейские губернии Вяземский, как уже упоминалось, впервые попал летом 1825 г. Путешествующему поэту почти

вменялось в обязанность создание рифмованного травелога, поэтому от Вяземского ждали стихов, см. в письме Бестужева

от 30 октября 1825:

Мы начинаем печатать «Полярную» и у ледяного моря нашей

словесности ждем погоды. Стихотворная часть больно слаба у

7 Исключения редки: напр., письмо Тургеневу от 5 сентября 1819 г., и некоторые другие.

134

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

нас. <...> дайте весточку. У Вас Океан есть, у Вас есть, несомнен-

но, и другие достойные Вас пьесы. Мне не верится, чтоб ревель-

ские красоты не воодушевили Ваше перо. Стоит только пошарить

в карманах да переписать [ЛН: 230]8.

Образцы для поэтического изображения «красот Ревеля» (и

вообще Эстляндии и Лифляндии) у Вяземского тоже были —

например, повести того же Бестужева (с которым Вяземский

довольно часто переписывался в 1823–25 гг.), а также стихо-

творения Николая Языкова. Это ближайшие из возможных

русских прецедентов. Очевидно, в числе их был и Байрон —

хотя бы по причастности «морской теме».

О первых поэтических впечатлениях Вяземского от Ревеля

сообщает записная книжка, куда были внесены стихотворения

«Море» и другие, рядом с записями о Байроне [Записные

книжки: 116–120]. Первое упомянуто в письме И. И. Дмитрие-

ва как написанные «на Ревельский рейд»9, что позволяет соот-

нести появление текста именно с ревельскими впечатлениями.

Однако в самом стихотворении никаких специфически «ре-

вельских» деталей мы не найдем.

Это стихотворение, к которому мы однажды обращались

в связи с байроновскими увлечениями Вяземского и элегией

Жуковского «К морю» [Степанищева], начинает целый ряд

текстов на «морскую» тему, в которых обнаруживается как

8 Авторы комментария к публикуемым письмам Бестужева отме-

тили, что стихотворения с таким названием у Вяземского нет.

Это так, однако в его переписке и записях рубежа 1810–20-х гг.

постоянно встречается имя Байрона, чья поэма “Childe Harold’s Pilgrimage” сильно подействовала на Вяземского, принявшегося

переводить ее отрывки. Особенно русского поэта интересовала

четвертая песнь, с ее гимнами свободной морской стихии (см., например, прозаический перевод в письме А. И. Тургеневу от

17 октября 1819 г. — написанном из Варшавы [ОА: I, 330–332]).

9 «Чувствительно благодарю вас за ваше только приписание, а не

за стихи к портрету известного … <пропуск в публикации, в примечаниях указан гр. Хвостов. — Т. С. > Лучше бы вы при-

слали вместо его собственные ваши стихи, написанные, как мне

сказывали, на Ревельский рейд» [Письма Дмитриева: 39].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

135

сюжетная общность, так и мотивное и даже фразеологическое

сходство. «Море» Вяземского стало причиной обмена эписто-

лярными репликами с Пушкиным, ответившим князю и в сти-

хах («Так море, древний душегубец...») — после слуха о том, что арестованного Н. И. Тургенева привезли в Россию мо-

рем [Пушкин: 290–291].

Это стихотворение 1825 г. не было первым обращением Вя-

земского к богатой традиции «морской» поэзии. Еще находясь

в Варшаве, он написал подражание Горацию, 14-й элегии из

первой Carmina ( O navis referant in mare…) — «Куда летишь?

К каким пристанешь берегам…» [Вяземский 1986: 124–125].

Появление стихотворения о море в Ревеле, конечно, легко объ-

ясняется впечатлениями от местного ландшафта, с Варшавой

такое объяснение не сработает. Однако для варшавского сти-

хотворения оно и не нужно — горациев корабль уже совре-

менниками прочитывался как политическая аллегория. Вязем-

ский довольно сильно отошел от источника в своем вольном

переложении (продолжении), и как раз в сторону политизации

и актуализации стихотворения (см. об этом: [Степанище-

ва 2013]).

Интересно то, что увлечение Байроном началось у Вяземского

как раз в Варшаве, по его собственному признанию — под

влиянием поляка Моравского:

Моравский ничего полновесного не сделал; но, как Жуковский, дал шиллеровское выражение языку польскому и воюет с класси-

ками за романтиков. Он поэт в душе. К сожалению моему, его

упекли в генералы и дали бригаду вне Варшавы. Он меня влюбил

в Байрона и читал мне его [ОА: I, 336]10.

Стихотворение «Куда летишь? К каким пристанешь бере-

гам…» было написано в Польше. Корабельная и морская темы

10 В том же письме, от 25 октября 1819, цитата по-французски:

“Roule tes flots, ocean azuré, roule tes eaux profondes! — Vaisseau leger! Vaisseau propice! Tu voles sur l’onde écumante! Peu m’impor-te le rivage, où tu me conduis, pour vu que ce ne soit pas le mien! Salut, salut, o vagues bleuâtres! O, mon pays natal, adieu!” [OA: I, 338].

136

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

у Вяземского, по нашему мнению, постоянно маркированы

как политические (ср. реплику в письме к Тургеневу после

стихотворения: «… мне на роду написано быть конституцион-

ным поэтом» [ОА: I, 252]). Варшавский «корабль» был поли-

тическим стихотворением, но без видимой привязки к местно-

сти — что, кажется, подтверждает наши выводы.

Ревельское «Море» тоже оказалось не пейзажным стихо-

творением, и байроновский контекст, конечно, немало тому спо-

собствовал. Увлечение Вяземского «Чайльд-Гарольдом» способ-

ствовало модификации морской топики — она стала постоян-

ным кодом для гражданской и рефлективной лирики. Ср. иро-

нический пассаж в письме Тургеневу из Ревеля от 8 сентября

1825 г.: «Жаль мне, что ты не читал моих писем из Ревеля: многия были в твоем духе, особливо же когда, как приморский

житель, говорил я о судне. Судно было моим пифическим тре-

ножником, и несколько дифирамбов с него слетело» [АбТ: 20].

С другой стороны, следует отметить, что море в поэзии Вя-

земского также сильно окрашено «в тона» Жуковского (с его

элегией «Море» явно прослеживается тематическая связь —

элегическая, рефлексивная составляющая сюжета).

Стихотворение «Нарвский водопад», о котором довольно

много писали в связи с исследованиями поэтических принци-

пов «школы гармонической точности», также следует рас-

сматривать как, с одной стороны, текст аллюзионный и алле-

горический (ср. авторское замечание в письме к Пушкину: водопад — «не что иное, как человек, сбитый внезапною стра-

стью»), а с другой — как реплику на державинский «Водопад»

со всеми его политическими подтекстами. Отметим попутно, что приметное выражение «сердитая влага» из описания водо-

пада впервые было использовано Вяземским в варшавском

переложении Горация.

Теперь обратимся к тем стихотворениям, которые были

связаны с Остзейскими губерниями, но не связаны с «мор-

ским» тематическим комплексом, — это послания и шуточные

стихотворения. Среди них — «Послание с Николаем Карамзи-

ным в Ревель» («Николай, как Олай заторчит пред тобой...») —

написанное как пародия, но позднее воспринятое как непаро-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

137

дийное и поэтому подвергшееся пародированию в «Искре».

Пример послания — послание к Языкову («Я у тебя в гостях, Языков, я в княжестве твоих стихов...»): в нем реализована та

модель поэтического сюжета Вяземского, которую можно

описать как «русское присвоение/завоевание» (ср.: «Он твой, сей Дерпт германо-росский», «вновь Дерпту задал Юрьев

день», «Державина святое знамя ты здесь с победой водру-

зил»)11. Заметим, что из двух «дерптских» русских поэтов —

Языкова и Жуковского — был выбран Языков, потому что его

муза явно имела больше «русских черт», чем «немецкая» муза

Жуковского. В поэтической картине мира Вяземского истин-

ный русский стихотворец должен быть экспансивен, должен

завоевывать и подчинять себе пространство, а не подчиняться

его давлению и «страсть как легко» привыкать, по слову само-

го Вяземского в адрес Жуковского-придворного.

Если говорить о биографии поэта не литературной, но жи-

тейской, то вне поэзии Ревель казался ему удобным местом

для жизни (так же, как в свое время Варшава и Польша): Я своим Ревельским пребыванием очень доволен и не прочь по-

селиться в Ревеле года на два, даже и вступить там в службу. Там

жить дешево, здорово; там не деревня, но и не столица, не Фран-

ция, но и не Россия. Образованное общество, служба благород-

ная; есть свой быт, есть море, есть солнце, которое что-то осве-

щает. Возвратившись сюда, ступай в Ревельские губернато-

ры [АбТ: 19].

В схожих выражениях Вяземский описывал и свою жизнь

в Польше.

Таким образом, как мы пытались показать, Остзейские гу-

бернии для Вяземского были — так же, как в свое время

Польша — поводом для лирического высказывания на другие

темы, содержательная связь же поэтических текстов и про-

странства, давшего толчок к их появлению, была косвенной.

Стихотворения «натурные» были на самом деле аллегориче-

11 Более подробно этот сюжет будет описан ниже, в параграфе, по-

священном анализу оппозиции «Россия — Европа» в сборнике

стихотворений Вяземского «В дороге и дома».

138

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

скими (точнее — в духе Горация), а остальные обыгрывали

сюжет присвоения/завоевания, или были стихами на слу-

чай (как адресованные О. С. Пушкиной или гр. Соллогубу).

Сказанное выше может быть подтверждено и другими

примерами, но, как мне кажется, эти наблюдения уже сейчас

позволяют нам сделать некоторые выводы и скорректировать

приведенные нами вначале тезисы:

1) Либерализм Вяземского был достаточно избирательным

и касался преимущественно российской жизни. При сопри-

косновении с другими народами и их культурами Вяземского

интересовало прежде всего их отношение к России и русско-

му, в случае с поляками — возможная польза от конституци-

онного проекта императора Александра (возможность на

практике проверить российскую теорию). Эстляндия и Лиф-

ляндия, похоже, вообще не воспринимались им как «проблем-

ный» регион.

2) Лирические отклики Вяземского на животрепещущие

проблемы современности появлялись в описываемую эпоху (с

конца 1810-х до 1840-х) несколько реже, чем мы привыкли

думать. Литературная проблематика, безусловно, волновала

его, но для нее отводилось пространство эпистолярное и от-

части журнальное. Значение же общественно-политической

проблематики, связанной со статусом имперских окраин, не

приходится преувеличивать.

3) «Балтийская» тема в поэзии Вяземского сама по себе, на-

сколько нам сейчас видится, не существует. Реалии этого ре-

гиона появляются либо в рамочных конструкциях (маркеры

места и повода создания), либо в связи с устойчивой темой

«русского присвоения/завоевания». Поэтому, наверное, не-

удивительно, что Вяземский как поэт не пользовался большим

кредитом у формирующейся эстонской читательской аудито-

рии. К концу XIX века в эстонских изданиях появилось всего

два перевода из Вяземского — причем с одного, и не вполне

оригинального текста — аполога «Человек и мотылек».

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

139

В следующей части речь пойдет о позднем (и единственном) поэтическом

сборнике Вяземского, в котором отразились, в частности, интересующие

нас представления поэта о русском пространстве, о его специфике в срав-

нении с пространством внешним, прежде всего европейским. Основной

сюжет, заявленный уже в заглавии сборника, разворачивается на его стра-

ницах в череде местных зарисовок и поэтических картин. Сначала речь

пойдет об отражении базовой оппозиции на всех уровнях сборника, затем

мы сосредоточимся на описании именно поэтической картины России в

книге Вяземского.

Оппозиция «Россия — Европа» в поэтическом сборнике

П. А. Вяземского «В дороге и дома»

Почти 80 лет назад Л. Я. Гинзбург в статье «Вяземский-лите-

ратор» отметила, что эта ипостась ее героя практически не

изучена: его имя «механически связывает имена Карамзина, Жуковского, Пушкина — в конечном счете сам Вяземский ку-

да-то “проваливается”, и “замечательным писателем” оказыва-

ется не столько он сам, сколько Карамзин или Пушкин» [Гинз-

бург 1926: 102]. С тех пор ситуация, конечно, изменилась, но

работы о Вяземском-писателе по-прежнему малочисленны и

фрагментарны.

Изучение осложняется не только объемом творческого на-

следия Вяземского, значительным числом необработанных

архивных материалов, но особенностями его личности, кото-

рая препятствовала осмыслению его историко-культурной ро-

ли. Для Вяземского характерна крайняя разноречивость идей и

идеологических посылок, не только сменявших друг дру-

га (тут понятие «духовной эволюции» много позволяет при-

мирить), но и существовавших почти одновременно. Безраз-

личие автора явно не может служить объяснением подобных

противоречий: Вяземский не был эстетом, в поэзии более все-

го ценил «нравственное применение», часто использовал ее

как инструмент в полемике, создавал «иллюстрации в стихах»

ко всем идеям, когда-либо близким ему. В этом отношении

литературное творчество Вяземского вполне адекватно отра-

жает разноречивость убеждений и позиции автора в целом.

140

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Названные факторы объясняют односторонность и фраг-

ментарность большинства исследований о Вяземском-литера-

торе. Например, в работах советского времени князь был опи-

сан как вольтерьянец — с его высказываниями и примерами из

сочинений, в постсоветских (в частности, в последней биогра-

фии поэта [Бондаренко]) — как искренне веровавший, но из-

редка заблуждавшийся, тоже с многочисленными примерами.

Так же обстоит дело и с политическими воззрениями Вязем-

ского: прежде ранняя оппозиционность заслоняла его поздний

консерватизм, теперь — наоборот.

Эти противоречия естественны, хотя они и осложнили изу-

чение Вяземского. Но соседство противоположных по смыслу

суждений в рамках не только одного периода, но и одного тек-

ста все-таки должно было привлечь внимание исследователей.

Попытку целостной интерпретации предпринял Е. А. Тод-

дес в замечательной статье «О мировоззрении П. А. Вяземско-

го после 1825 года» [Тоддес]. Он описал социально-политиче-

ские воззрения поэта с точностью, которая оказалась недос-

тупна новейшим биографам (В. Бондаренко статья даже не

была учтена, судя по списку литературы [Бондаренко: 677]).

Тоддес построил свое исследование в основном на публици-

стике и эпистолярии Вяземского, хотя привлек и некоторые

его стихотворения.

По мнению автора статьи, «западничество» («отрицатель-

ный патриотизм») и «русофильство» выступают у Вяземского

как «выражение политической оппозиционности» [Тоддес: 127]. В отличие от М. И. Гиллельсона [Гиллельсон], Тоддес

считает такую позицию Вяземского не компромиссной, а соз-

данной «внутри себя» постоянным «напряжением двух на-

чал» [Тоддес: 129]. Это подтверждается реакцией современни-

ков на высказывания князя: они воспринимались не как урав-

новешивающие или компромиссные, а как парадоксальные

(ср. реплику А. И. Тургенева: «Впоследствии ты сам себе про-

тиворечишь»). Вяземский постоянно конструировал «некую

равнодействующую между западническим и русофильским

направлениями» своей мысли [Там же: 130]. В 1830-е гг. об-

щественно-политический смысл русофильства и западничест-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

141

ва изменился, они потеряли свое оппозиционное содержание, а русофильству был противопоставлен «демократический

дух», в Россию «принесенный извне». Вяземский, чье полити-

ческое мировоззрение было основано на константной оппози-

ции «Россия — Европа», в новых обстоятельствах сблизился с

официальным направлением — «вплоть до полного, по-види-

мому, совпадения в стихотворении “Святая Русь”», заметил

Е. А. Тоддес [Тоддес: 132]. Хотя очевидно, что в собственных

глазах Вяземский не менялся, по-прежнему мыслил себя от-

дельно от официальной власти. И это несовпадение внешней

оценки с внутренней осложняло отношения поэта с новым по-

колением литераторов, с эпохой в целом. Судьба Вяземского

в этом отношении сходна с судьбой других «карамзинистов».

На наш взгляд, концепцию Тоддеса можно применить к бо-

лее широкому кругу явлений. Во-первых, она может быть рас-

пространена на поэтическое творчество Вяземского, а во-вто-

рых, на более поздние его высказывания. Мы хотели бы пока-

зать, что подобный парадоксализм проявлен у позднего Вя-

земского на уровне основных поэтических оппозиций: «Рос-

сия — Европа», «свое — чужое», «прошлое — настоящее».

Иллюстративным материалом нам послужит единственный

прижизненный сборник Вяземского «В дороге и дома» (далее

в тексте статьи — ВДД).

Сборник вышел в 1862-м, через год после празднования

50-летия литературной деятельности Вяземского, которое вы-

звало резкую реакцию в демократической печати. Эпиграммы

В. Курочкина и Д. Минаева в «Искре» сильно задели поэта и, как ему казалось, его поколение, его эпоху в целом. Поэтому

сборник должен был стать не просто итогом, а ответом недру-

гам и программным выступлением от имени самого поэта и

его ушедших соратников12.

12 Здесь следует отметить, что распространенное мнение, будто

сборник целиком был подготовлен к печати М. Лонгиновым, можно считать несостоятельным после работ К. А. Кумпан [Кум-

пан 1986; Кумпан 1990]. В них К. А. Кумпан сослалась на ряд ар-

хивных документов, доказывающих непосредственное участие

142

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

О полемической авторской интенции свидетельствует пер-

воначальный состав сборника — основную его часть должны

были составить «Заметки», поэтические фельетоны (ср. заме-

чание комментатора: «...вначале оно <издание> носило публи-

цистический оттенок» [Кумпан 1986: 436]). Потом замысел из-

менился: число стихотворений выросло, «Заметки» были пе-

ренесены во вторую часть («Дома»), а первую, «В дороге», составили «стихотворения, как напечатанные прежде, так и

неизданные, которые написаны во время переездов автора по

России и по чужим краям» [ВДД]. Таким образом, есть осно-

вания рассматривать сборник «В дороге и дома» как итоговый

и принципиально значимый для автора.

Открывающее книгу стихотворение «Коляска» (<1826>) выполняет функции авторского предисловия13, определяет

облик повествователя и жанрово-тематический состав сборни-

ка. Герой предстает новейшим Чайльд-Гарольдом, который

покидает «великолепный желтый дом» столицы ради «вольно-

го мира воздушной степи» и «свободного пути свободных

птиц». Отъезд необходим герою, чтобы «войти в самого себя», потому что в нынешнем веке мы «выжало» из человека я, Вяземского в подготовке издания (авторизованные копии текстов

в наборной рукописи, автографы в архиве Лонгинова, переписка

поэта и издателя). Доскональная история формирования ВДД

ждет своего часа, для нас достаточно того, что Вяземский сам оп-

ределил состав книги. К. А. Кумпан отметила явную текстологи-

ческую недостоверность лонгиновского издания: издатель не все-

гда соблюдал авторскую волю, изменял стихи без согласования с

автором, иногда неверно читал рукописи. Отчасти это было обу-

словлено крайне неровным участием Вяземского в подготовке

книги. Кроме того, такая эдиционная практика была в традициях

того времени, и Вяземский не оспаривал поправок Лонгинова —

см. об этом [Кумпан 1990: 170]. Хотя текстология ВДД и недос-

товерна, мы будем цитировать тексты по сборнику, только в слу-

чаях разноречий обращаясь к более авторитетным изданиям.

13 Имело в первой публикации заголовок «Отрывок из путешествия

в стихах. Глава 1. Коляска», в ВДД — подзаголовок «Вместо пре-

дисловия» — т. е., всегда мыслилось как вступительное/вводное.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

143

и потому что «жить и мыслить в то же время» герой не спосо-

бен (точнее, на родине это невозможно).

Предположение о соотнесенности образа повествователя с

байроновским героем нуждается в более тщательном доказа-

тельстве, однако в пользу его говорит то, что для Вяземского

фигура Байрона была актуальна еще в 50–60-е (примерно

к 1864 г. относится стих. «Байрон (Дорогою)»), не говоря про

20-е годы14. Заявленная во вступлении особенность «путеше-

ствия в стихах»15 — сатиричность («Не миновать уж вам /

Моих дорожных эпиграмм! / Сатиры бич в дороге кстати...»)

— в высокой степени свойственна байроновской поэме. Также

можно отметить, что у Вяземского, как и у Байрона, ирония

оказывается одинаково направлена и на «свое», и на «чужое».

Ирония Вяземского направлена на сам текст:

Друзья! боюсь, чтоб бег мой дальный

Не утомил вас, если вы,

Простя мне пыл первоначальный,

Дойдете до конца главы

Полупустой, полуморальной,

Полусмешной, полупечальной,

Которой бедный Йорик ваш

Открыл журнал сентиментальный,

Куда заносит дурь и блажь

Своей отваги повиральной.

Все скажут: с ним двойной подрыв,

И с ним, что далее, то хуже;

Поэт болтливый, он к тому же

Как путешественник болтлив!

<курсив наш. — Т. С.>

14 Вяземский впервые познакомился с поэзией Байрона в 1819 г., стал его горячим поклонником и более всего любил как раз

“Childе Harold’s Pilgrimage”, пытался переводить отрывки из не-

го, побуждал к переводу Пушкина и Жуковского; в 1827 г. опуб-

ликовал в «Московском телеграфе» стих. «Байрон» (1825), позд-

нее вошедшее в «Деревня. Отрывки».

15 Такой подзаголовок был дан автором стихотворению при первой

публикации в «Московском телеграфе» в 1826 г.

144

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Нет, дайте строк: стихов разбега

Не мог сперва я одолеть,

Но обещаюсь присмиреть.

Теперь до нового ночлега

Простите... ( продолженье впредь).

Мы не можем сейчас говорить об авторском порядке стихов

в сборнике, однако начало отдела «Россия» компоновалось, возможно, под влиянием поэмы о Чайльд-Гарольде16. В пер-

вой песне герой, покидая родину, отзывается о ней критически

и иронически; у Вяземского в «Коляске» — сатира на столич-

ную жизнь, а в первом стихотворении отдела — «Станция» —

сатирическое описание русских дорог и почтовой службы.

В целом порядок размещения отделов и стихотворений

внутри них не соответствует ни известным маршрутам путе-

шествий Вяземского, ни хронологии написания отдельных

текстов. Поэтому авторская композиция сборника — при ее

тщательном изучении по сохранившимся документам — за-

служивает отдельного внимания. Мы пока можем выдвинуть

гипотезу, что ряд стихотворений первого отдела — «Нарвский

водопад», «Ночь в Ревеле», «Море» («Как стая гордых лебе-

дей...»), «Ночь» («Купаясь в синеве эфира...») — также аллю-

зионно соотнесен с началом «Паломничества Чайльд-Гарольда».

Во-первых, водопад, по словам самого поэта, «человек, взбитый внезапною страстью» (письмо Пушкину от 29 авгу-

ста — 6 сентября 1825 [Пушкин: 223]), ср. созданье тайной

бури, дикий, величавый, противоречие природы, ворвавшись

в сей предел спокойный, один свирепствуешь в тиши etc. — все

это черты байроновского героя, каким его восприняли в кругу

Вяземского. Во-вторых, несколько стихотворений объединены

«морской темой», которая у Вяземского, как нам случалось

говорить, была связана, с одной стороны, с Байроном, а с дру-

16 Отдельного исследования заслуживает вопрос о влиянии «Евге-

ния Онегина» на отдельные тексты ВДД (например, «Станция» и

«Коляска») и на замысел сборника в целом. Вопрос напрашивает-

ся сам собой после указания на возможное воздействие Байрона

(не говоря уже о цитате из вступления к «Онегину» в «Коляске»).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

145

гой — с Жуковским. Эпизод отплытия Чайльд-Гарольда про-

извел на Вяземского большое впечатление уже при первом

знакомстве с поэмой (ср. об элегии «Погасло дневное свети-

ло...» из письма А. И. Тургеневу от 27 ноября 1820 г.: «Не я ли

наговорил ему эту Байронщизну...» [ОА: II, 107]), а элегия

Жуковского «Море» отозвалась почти во всех «морских» сти-

хотворениях Вяземского17. Хотя герой Вяземского не отплы-

вает, а отправляется в путешествие в коляске, сама ситуация

«путешествия в стихах» представляет параллель к байронов-

ской поэме18.

Оставим эти соображения пока на уровне гипотезы, хотя

они и имеют прямое отношение к нашей основной теме.

Первая часть книги состоит из шести отделов: «Россия»,

«Восток», «Швейцария», «Германия», «Италия», «Франция и

Англия»; вторая часть делится на два отдела: «Разные стихо-

творения» и «Заметки»19. Очевидно, что в первой части пер-

17 Стоит отметить, что сюжет «Нарвского водопада» варьирует

сюжет элегии Жуковского: если море «отражает» небо, то водо-

пад — «не зерцало их <небес> лазури», «терзает лоно, где родит-

ся, / И поглощается в себе» (не гармония неба и моря, а противо-

речие их и отчуждение героя от природы).

18 Можно предполагать, что примечание Вяземского при первой

публикации «Коляски» также соотнесено с авторским примеча-

нием к «Паломничеству»: ср. замечание Байрона о Чайльд-Га-

рольде в дополнении к предисловию — «я все-таки, несмотря на

многочисленные признаки обратного, утверждаю, что это харак-

тер вымышленный»; и замечание Вяземского: «Разумеется, что это

путешествие вымышленное: ученый не найдет в нем статисти-

ческих сведений, политики — государственных обозрений <...> и

проч. Не для них оно писано, а для благосклонных охотников до

путешествий за тридевять земель, в тридесятое царство и поко-

ряющихся правилу: н е л ю б о , н е с л у ш а й , а в р а т ь н е

м е ш а й » [Вяземский 1986: 488]. Если учесть значимость для

русского поэта поэмы Байрона, то, при условии его знакомства с

текстом предисловия, аллюзия вполне закономерна.

19 Вторая часть параллельна первой: она также основана на проти-

вопоставлениях «свое — чужое» и «прошлое — настоящее» с ха-

рактерной для Вяземского позитивной оценкой первого члена

146

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

вый отдел — «Россия» — противопоставлен остальным пяти.

При этом соотношение второй оппозиции с первой выглядит

достаточно сложно. Как минимум чуждым Европе будет здесь

раздел «Восток» (единственный из пяти, не означенный име-

нем страны). Он в наименьшей степени быто- и природоопи-

сателен (за исключением стих. «Палестина»), большинство

стихотворений в нем посвящены встреченным в путешествии

знакомцам поэта, а сам Восток скорее литературен (опять же, за исключением усиленно экзотической «Палестины»).

В первом отделе собраны, кроме «морских», стихотворе-

ния, посвященные прошлому («Дом И. И. Дмитриева», «До-

рожные думы» — три текста), поэтические зарисовки, в кото-

рых смешаны ностальгия и легкая ирония («Метель», «Русская

луна», «Степь», куплеты «Ухаб», поэтическое обозрение

«Очерки Москвы»). «Россия в дороге» противопоставляется

столице, с первой связаны два локуса, традиционно символи-

зирующие свободу: море и степь. К «высоким» стихиям здесь

добавляется «низкая» — ухабистые дороги (стих. «Русские

проселки», «Ухаб. Обозы» и следующий за ним «Ухаб»). Море

и степь метафорически уподоблены:

Степь широко на просторе

Поперек и вдоль лежит,

Словно огненное море

Зноем пышет и палит («Степь», 1849).

Земное пространство уподоблено здесь водному: «Обозы, на

Руси быть зимним судоходством / Вас Русский Бог обрек...»;

«сей снежный океан... Кибитка-ладия... ныряет». Так же в сти-

хотворении «Степь» смешаны время и пространство: «Беско-

нечная Россия / Словно вечность на земле!», а жаркая пыль

сравнивается с вьюгой и метелью. Описание России строится

на парадоксах и оксюморонах:

Пусто все, однообразно,

Словно замер жизни дух;

оппозиции. Однако соотношение их с оппозицией «Россия — Ев-

ропа» будет неоднозначным.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

147

Мысль и чувство дремлют праздно,

Голодают взор и слух.

Грустно! Но ты грусти этой

Не порочь и не злословь:

От нее в душе согретой

Свято теплится любовь.

Степи голые, немые,

Все же вам и песнь, и честь!

Все вы — матушка Россия,

Какова она ни есть!

Ср. также в «Русские проселки»:

Кому на казнь даны чувствительные нервы

(Недуг новейших дней), тому совет мой первый: Проселком на Руси не ездить никогда.

По сравнению с этими дорогами меркнут Бородинское сраже-

ние, крушение поездов и пожар на пароходе:

... это случаи, несчастье, приключенье!

А здесь — так должно быть, такое заведенье,

Порядок искони нормальный, коренной...

В последнем примере можно усмотреть авторскую иронию, но

в стихотворении «Степь» схожий эпизод лишен иронии.

Ср. также в последнем стихотворении отдела — «Памяти

живописца Орловского»:

Север бледный, Север плоский,

Степь, родные облака —

Все сливалось в отголоски,

Где слышна была тоска,

Но тоска — струя живая

Из родного тайника,

Полюбовная, святая,

Молодецкая тоска20.

20 Подобное — в стих. «Дорожные думы»: «Мне любо это заточе-

нье <в кибитке>, / Я жизнью странной в нем живу».

148

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

«Очерки Москвы» построены на том же приеме, на парадоксах: Твердят: ты с Азией Европа,

Славянский и татарский Рим,

И то, что было до потопа,

В тебе еще и ныне зрим

<...>

В тебе и древний мир, и новый

<...>

Ворвался Манчестер в Царьград,

Паровики дымятся смрадом, —

Рай неги и рабочий ад!

Это мнение приписано условному коллективному персона-

жу ( они), который, как можно ожидать, будет противопостав-

лен повествователю. «Допотопность» Москвы представлена

иронически (старая столица, «в кичке и душегрейке», «как

будто за сто лет, живет себе на Маросейке и до Европы дела

нет»). Однако далее поэт солидаризуется с мнением этого пер-

сонажа: «Все это так — и тем прекрасней! Разнообразье —

красота». «Допотопность» предстает как верность прошлому и

своим обычаям. Некоторая корявость физиономии знаменует

русскую индивидуальность на фоне приписываемого Европе

стремления к нивелировке:

Здесь личность есть и самобытность,

Кто я, так я, не каждый мы

<...>

Нет обстановки хладно-вялой,

Упряжки общей, общих форм

<...>

Недостатки, возведенные в достоинства, оказываются консти-

туирующими чертами России в стихах Вяземского: Величье есть в твоем упадке,

В рубцах твоих истертых лат!

Есть прелесть в этом беспорядке

Твоих разбросанных палат.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

149

Обычное противопоставление Москвы и Петербурга здесь за-

менено оппозицией Москва — Европа/ Петербург/ современная

цивилизация вообще. Финальный катрен стихотворения: Здесь повсеместный и всегдашний

Есть русский склад, есть русский дух,

Начать — от Сухаревой башни

И кончить — сплетнями старух

— уравнивает Москву с Россией, представляет ее единственно

русским городом в империи (заметим, что других городов в

этом отделе, как и во всем сборнике, нет; остальную Россию

воплощают только «стихии» — степь, море, Волга, сама по-

добная морю). Таким образом, образуются окказиональные ва-

рианты основных оппозиций: Россия — Европа, Россия — Пе-

тербург, Россия — современная цивилизация. Они будут орга-

низовывать смысловое пространство всего сборника.

Вернемся еще раз к первым строкам стихотворения (« ты

с Азией Европа, славянский и татарский Рим»). Москва урав-

нивается с Римом, Европой, Азией, Манчестером, Царьградом

и Парижем, а с другой стороны она означена «Маросейкой»

с «душегрейкой». Первое — оболочка, второе составляет суть

и пахнет «русским духом». Эту поэтическую конструкцию

можно счесть проявлением русофильства Вяземского, тако-

вым оно и является. В его изображении Россия парадоксальна, исполнена разительных недостатков, которые следует причис-

лить к достоинствам. При этом Москва (= Россия) Вяземского

сходна с Европой — но превращенной.

Наше предположение выглядит странным, но обратимся ко

второму члену оппозиции, к собственно Европе. В «европей-

ских» отделах первой части сборника почти все стихотворе-

ния, за исключением «пейзажной лирики», и почти все поэти-

ческие сюжеты основаны на присвоении Европы Россией или

русскими. Причем начинается эта тема присвоения еще в отде-

ле «Россия» — в стихотворении «К Языкову, из Дерпта» (1833): Я у тебя в гостях, Языков!

Я в княжестве твоих стихов

<...>

150

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Я в Дерпте, павшем пред тобою!

Его твой стих завоевал:

Ты рифмоносною рукою

Дерпт за собою записал

<...>

Державина святое знамя

Ты здесь с победой водрузил!

<...>

Он твой, сей Дерпт германо-росский!

(Заметим, что Языков на момент создания этого текста нахо-

дился в России, а ко времени формирования сборника был уже

давно в могиле).

Второй отдел первой части, как мы отмечали, скорее про-

ходит по разряду «чужого», нежели «Европы». «Восток», сле-

дуя за «Россией», в какой-то степени служит пограничным

между этим отделом и «европейскими». Восточная экзотика

вводится довольно умеренно, через уже привычные моти-

вы (см., напр., стих. «Ночь на Босфоре» — кипарисы, минаре-

ты, каики на воде, «перл восточных дев», нега и т. п.). Боль-

шинство текстов отдела адресовано русским знакомым, кото-

рых поэт встретил в своем путешествии на Восток. И в этих

стихотворениях доминирует мотив «русского завоевания» или

«присвоения»; напр., два стихотворения к В. П. Титову, рус-

скому посланнику в Константинополе, или стихотворение кн.

В. А. Столыпиной, которой адресованы еще три стихотворе-

ния из раздела:

В дому твоем для нас Россия.

Здесь все, чем нам она мила:

Креста предания святые

И слава Русского орла,

И языка родного звуки,

Чтоб сердцу сердца весть подать...

(«15 июля 1849. В. П. Титову»)

Все так же сбор родной дружины,

Обычай старины любя,

Радушно на брегу чужбины

По-русски празднует тебя («15 июля 1850. Ему же») Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

151

К Балканам гордым вас уносит

Нетерпеливая мечта,

А лозунг ваш, — когда кто спросит:

«Святая Русь и красота!»

Вам только показаться стоит

И враг не побежит назад;

Нет, Турков всех себе присвоит

Один ваш огнестрельный взгляд.

Вы амазонкою Славянской

Садитесь храбро на коня

И вас княгиней Забалканской

Провозглашает песнь моя («В поход!»).

Таким образом, в «восточном» отделе на пять стихотворений

без адресата («экзотика», преимущественно с морской темой) приходится шесть адресованных соотечественникам, представ-

ленным в том или ином смысле «покорителями Востока». Поэ-

тический Восток у Вяземского — это «обрусевший Восток».

В «европейских» стихах других отделов мы также можем

обнаружить доминирующий мотив (а часто и тему) освоения

«чужого», «присвоения Европы»:

Не может чуждой Славянину

Быть Чехов славная земля.

<...>

... братья мы и предков кровью,

И первобытным языком:

Должны быть братья и любовью,

И просвещеньем, и добром.

Обманут слух чужим наречьем

И с башен, с стен твоих, с церквей —

Родным Кремлем и Москворечьем

Все ластится к душе моей («Прага»)

Великий Петр! Твой каждый след

Для сердца русского есть памятник священный —

И здесь, средь гордых скал, твой образ незабвенный

Встает в лучах любви, и славы, и побед

(«Памятник Петру I в Карлсбаде»)

152

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

А ваш Карлсбад! При вас живая сцена,

Где Петербург, Париж, Афины, Вена,

Берлин и Лондон, все на русский лад

Вам вторили... («Русской крылатой дружине»)

У вас по-русски здесь — тепло и хлебосольно

<...>

Хоть вы причислены к Германскому союзу,

Германской чинности вы сбросили обузу

<...>

<Чай> По православному, не на манер Немецкий

<...>

Но Русью веющий, но сочный, но густой

<...>

<В самоваре> льются и кипят всех наших дней преданья, В нем Русской старины живут воспоминанья...

(«Самовар», с эпиграфом из Державина

о «дыме отечества»)

Своею выставкой богата

Неистощимая земля:

Здесь грановитая палата

Нерукотворного Кремля («Горы под снегом»)

Землячки милые, с родимой стороны

Переселенки в край невянущей весны,

В сердечной простоте радушного приема,

На дальней стороне, у вас мы были дома

(«Прощание с Ниццею»).

Сюжеты приведенных отрывков могут быть сведены к двум

вариантам: поэт встречает в Европе Россию, в лице русских, освоивших «чужое» пространство и превративших его в

«свое», русское; или поэт сам осваивает Европу, видя или про-

зревая в европейском русское. Ср. также:

Вдруг Русским на меня повеяло дыханьем

С вершин, белеющих под снежною грядой

И грустно помянул я север дальний мой

(«Дорогою из Ниццы в Канны»).

Нет, скорбью, о мой Рим, сроднился я с тобой!

Сочувствие к тебе и внутренней, и чище:

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

153

Родное место есть мне на твоем кладбище

<...>

Здесь Рим сказался мне, здесь понял я в слезах

Развалин и гробниц его и плач, и прах («К Риму»).

Когда, пресытившись природой южной,

Родных воспоминаний след ловлю

И чувствами мне освежиться нужно

И в душу север просится — люблю

<...>

Бродить в саду и думой дальной

Иных дорожек хладный грунт топтать

И в осени, красавице печальной,

Черты давно знакомые встречать (“Giardino publico”).

Причем экспансию в Европу осуществляют не только русские

люди, но и неодушевленные (при этом одушевляемые) предме-

ты — деревья, символизирующие «русскость», береза и рябина: Нам здесь <в Швейцарии> и ты, береза, словно

От милой матери письмо («Береза»).

Тобой, наш Русский виноград,

Меня потешила чужбина

И я землячке милой рад

<...>

И в душу глубоко и мило

Дней прежних запах нанесло («Рябина»).

Заметим, что «Русский виноград» в последнем отрывке подоз-

рительно отзывается давнишним «российским черносливом», только теперь это уже не пародия, а ностальгия. Также прони-

кает в Европу и знаменитая русская зима:

Из-за льдистого Урала

Как сюда ты невзначай,

Как, родная, ты попала

В бусурманский этот край?

Здесь ты, сирая, не дома,

Здесь тебе не по нутру

(«Масляница на чужой стороне», 1853).

154

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Теперь она побеждает немцев, как когда-то победила французов: Не суметь им, немцам этим,

Поздороваться с тобой.

<...>

Если немца взять врасплох,

А особенно зимою,

Немец — воля ваша! — плох.

В сборнике есть ряд стихотворений, посвященных «местам па-

мяти» (связанным с жизнью или смертью близких Вяземско-

го). Эти места тоже становятся «своими» и, как следствие,

«русскими». Например, «Зонненштейн» — где лечился безум-

ный Батюшков, «Баден-Баден» и «Баденские воспомина-

ния» — где умерла Наденька Вяземская в 1840 г., а в 52-м умер

Жуковский, «Леман» и «На берегу Леманского озера» — где

Жуковский переводил «Шильонского узника»; «Эперне» —

посещение которого стало поводом для воспоминания о Дени-

се Давыдове (о самом городе едва упомянуто).

Отказ усвоить «русское» (напр., сохранить память о знаме-

нитых русских, приезжавших в Европу) становится поводом

для критических выпадов поэта, ср. стих. «Фрейберг»: Но знал ли кто в глуши немецкой школы,

Что в юноше богатый клад сокрыт

<...>

Но и теперь его трудов и славы

Здесь отклика пришелец не найдет.

Молва о нем здесь тупо-молчалива;

Попыткам всем, всем розыскам назло,

Его следа нет и в пыли архива:

Глухим забвеньем имя заросло.

Описанная выше идеологическая конструкция реализовалась, конечно, не только в рамках сборника 1862 г. Приведем при-

меры из более поздних поэтических опытов Вяземского. В

1864 г. он написал два стихотворения императрице Марии

Александровне («Государыне Императрице» и «Ея Импера-

торскому Величеству»). В первом описана базилика Сан-Мар-

ко, которую посетила императрица: «Вам памятней всего Сан-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

155

Марко стены, / Они всего вам родственней, милей». Базилика

построена в византийском стиле, и потому неудивительно, что

воспринимается как «свой» храм:

Здесь Запада с Востоком примиренье,

И нам не чужд сей иноверный храм.

Оппозиция «Россия — Европа» предстает здесь как антитеза

восточной и западной церквей, Востока и Запада. И Запад, Ев-

ропа оказываются «своими», говорящими на «родном языке»: И на душу родным Кремлем повеет,

И сотворишь по-русски крестный знак.

И так и ждешь, что «Иже Херувимы»

Раздастся песнь на языке родном —

Чужой европейский город снова поэтически «нострифицирован».

В том же году 1864 г. Вяземский написал стихотворение

«Марии Максимилиановне, принцессе Баденской»: Вас, с хладной полночи красавица младая,

По-русски встретила Венеция и мы:

И теплые сердца, и стужа нам родная,

И снег родной, фата прабабушки зимы.

Сан-Марко с площадью под инеем и снегом

Вам древней красотой напомнил о Москве,

А гондолы, скользя меж льдин поспешным бегом, Как в санках на рысях катались по Неве.

Меняясь звуками и складом русской речи,

Вы дни минувшие одушевили вновь;

И все в один привет слилось для нашей встречи: И русская зима, и русская любовь.

Князь, видимо, был так впечатлен морозом в Венеции, что и

в третий раз использовал тот же сюжетный ход — в стихотво-

рении Федору Ивановичу Тютчеву:

Вот и крещенские морозы!

Точь-в-точь на невском берегу:

Метет метелица по Пьяце,

Как на Царицыном лугу.

156

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Еще более показательна история с виллой Бермон. На этой

вилле в Ницце провел свои последние дни цесаревич Николай

Александрович (в апреле 1865). В том же году Вяземский на-

печатал брошюру «Вилла Бермон», где, в частности, было ска-

зано:

Несомненно, горестное впечатление и воспоминание, глубоко

в душу запавшие, навсегда оставила нам Ницца. Но не менее то-

го, или именно поэтому, навсегда и сроднилась она с нами <кур-

сив в этой цитате наш. — Т. С. >. Силою событий вторгается и за-

писывается она в нашу народную летопись. Отныне принадле-

жит она русской истории <...> больно думать, что сей дом мо-

жет со временем попасть Бог знает в какие руки <...> Нет! Место

русское, святое место <...> не может, не должно оставаться чуж-

дым России. Оно ее собственность, законная, ценою страданий и

слез благоприобретенная собственность. Почему бы России не

купить этого дома, с принадлежащею ему землею? <...> Благо, что в Ницце уже есть русская церковь, можно бы на земле, при-

легающей к дому, устроить и кладбище для православных <...> мало ли еще какие богоугодные назначения могут обрусить и ос-

вятить это место [Вилла Бермон: 16–17].

Призыв Вяземского «обрусить» кусок чужой земли оказался

услышан: русское правительство купило виллу. Правда, потом

она была разрушена, и часовня оказалась возведена на ее мес-

те, а не устроена в той комнате, где умер цесаревич.

Итак, в стихах первой части сборника Европа предстает как

объект своеобразной «русификации»: она «завоевывается» или

«осваивается» русскими (на уровне поэтического сюжета) или

описывается через сравнение с Россией (на уровне метафор и

мотивов). То, что не поддается такой «русификации», стано-

вится объектом сатирического изображения («Масляница на

чужой стороне», «Фрейберг», «Горные вершины», «Немецкая

природа»). «Память о России» становится маркером приемле-

мости Европы (ср. забвение в «Современных заметках», 1854:

«Отдохнув от непогод, / забывается Европа: / Ей двенадцатый

наш год — / Как преданье до потопа»).

Однако «истинная Россия», по Вяземскому, также освоила

Европу и «помнит» о ней. «Европеизация» России по Вязем-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

157

скому — усвоение культуры, то есть тоже присвоение чужой

памяти. Миссия европеизации делегирована русским писате-

лям (ср. планы 1823 г. затеять журнал с критическими обзора-

ми и переводами иностранных книг — чтобы «разливать по

России свет Европейский», из письма Жуковскому от 9 января

1823 [РА]). На уровне текста это реализуется в тиражировании

сравнений вроде « НН — это русский NN»; примеров множест-

во (из ВДД — первые два):

Батюшков — «песнями и скорбью наш Торквато» («Зоннен-

штейн»);

Дмитриев — «давно минувших лет то Рембрандт, то Светоний»; обладатель «Гогарта игривого карандаша»;

Dahin, dahin, Жуковский — наш Торквато!

Dahin, dahin, наш Тициан — Брюллов! (“Kennst du das Land?”, 1836);

Давыдов — «Анакреон под доломаном», «сродни Парни»; Н. Полевой — «Чем занимается теперь Гизо российский?» (иро-

нически);

Из письма А. И. Тургеневу: после «Славянки» и Элегии «На

смерть королевы Виртембергской» Жуковский «может с Шилле-

ром сказать:

И мертвое отзывом стало

Пылающей души моей»

(7 авг. [1819], цит. по: [Вяземский 1984: 376]); Жуковский «кисть Рафаэля словами перевел» («Дрезден», 1853); Из письма В. А. Жуковскому: «Ты на солнце европейском (разу-

меется, буде не прячешься за Китайскую свою стену) должен

очень походить на Байрона, еще не раздраженного жизнью и

людьми. Я (буде на солнце Европейском созреют и улучшатся

мои средства) на какого-нибудь B. Constant...» [РА: 182].

Из авторского предисловия к собранию сочинений: «Жуковский, мой благосклонный, но, когда нужно, и строгий судья, сказал, что

могу присвоить себе стих Буало:

Et mon vers, bien ou mal, dit toujours quelque chose.

Кажется, можно приблизительно перевести на русский язык сей

стих следующим образом:

158

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

И стих мой, так иль сяк, а что-нибудь да скажет.

<…> я думаю, что определение Жуковского довольно верно. Оно

мне и в похвалу, и в укор» [Вяземский: I, XXXIII]; Из письма к А. С. Пушкину: «Я в стихах Франклин на француз-

ском языке: сдается какое-то чужеязычие» (4 августа 1825 г., Ре-

вель);

Из письма А. И. Тургеневу и Жуковскому, 29 сентября [1826]:

«Возьмите меня к себе: мне душно здесь! Прежде все как-то были

мы в ожидании чего-то; теперь мы как сироты Жан-Поля» [АбТ: 40].

Как видно, русское «освоение Европы» по Вяземскому до-

вольно специфично — это усвоение литературной традиции и

«высокой культуры» в целом. На этом уровне противопостав-

ление России и Европы снимается:

... все сподвижники высокого служенья

Во имя грамоты, добра и просвещенья,

Простые ратники и светлые вожди,

Которые идут с хоругвью впереди, —

Все дети мы одной и доблестной дружины,

Что путь единый нам и лозунг нам единый,

Что можем мы себя одной семьей почесть,

Где братьям и меньшим при старших место есть

<...>

Вот истинный союз любви международной,

Всем обязательной и каждому свободной

(«Берлин. Барону Мальтицу»).

Для «русского европейца» граница между Россией и Европой

становится несущественной; ср. в письме к Жуковскому от

25 ноября 1842:

Дюссельдорф сливается прекрасными оттенками с Белевым. <...> Ты жил для России, живи теперь для себя и это будет жить для

России. Можно быть русским и не приписанным к русской зем-

ле» [Переписка с Жуковским: 39].

Конечно, нельзя уравнивать Вяземского в 1842-м и в начале

60-х. Однако противопоставление двух типов отношения Рос-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

159

сии к Европе открывает, как нам представляется, и некоторые

оттенки поздней позиции князя:

Мой патриотизм держится школы Петра Великого. Надобно быть

решительно китайцем, или решительно европейцем, оградить се-

бя наглухо от Европы непроходимою стеною, или растворить во-

рота, а заваливать дорогу кирпичиками да указиками — все это

ребячество и ничтожные усилия слабости [Переписка с Жуков-

ским: 39].

Хотя речь здесь идет о правительственной политике, опреде-

ляет свое отношение к Европе в этом письме именно Вязем-

ский: «указики» — реальная российская политика, «стена»

или «растворенные ворота» — два оптимальных варианта от-

ношений России с Европой. Оба одинаково приемлемы, но

первый из них после Петра остался в прошлом. «Китайская

стена» позволяла сохранять «русский дух», но теперь она раз-

рушена, возврата к прошлому нет, и потому единственно воз-

можным вариантом отношений России к Европе становится

вариант «растворенных ворот». Это, собственно, и есть одно

из автоописаний противоречивой позиции Вяземского (о нем

Е. А. Тоддес в своей статье не упоминает, но оно вполне укла-

дывается в его концепцию).

Итак, противопоставление Европы и России в системе ми-

ровоззрения Вяземского является опорным, одним из цен-

тральных для самоопределения, но оно не безусловно. «Святая

Русь», символизируемая Москвой истинная Россия — ретро-

спективный идеал, отдельные проявления которого можно об-

наружить и в настоящем. Однако память о нем, память об ис-

тории российской современности чужда:

Мы совершенно подкидышем как-то отыскались раз под капус-

тою. Не только дедов, но и отцов своих не знаем. А многие ут-

верждают еще, что любят отечество, и, может быть, любят по-

своему. Да и как и что любить? Истории, преданий своих не зна-

ют, языка не знают, нравов, обычаев также, русского духа и раз-

нюхать не могут. Для иного отечество его департамент, мини-

стерство, для другого — и это еще благоразумнее — его Саратов-

ская деревня, для некоторых — военная слава России. Но тут еще

нигде нет отечества. А многие еще нас укоряют, что мы не лю-

160

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

бим отечество, или не так его любим, потому что иное осуждаем, другому огорчаемся (из письма Жуковскому, 4 ноября 1844 г., СПб. [Переписка с Жуковским: 50]).

Из приведенной цитаты видно, что для Вяземского настоящее

«отечество» — это прошлое, это не министерства, не военная

слава, даже не саратовская деревня, а предания, история, «рус-

ский дух». Патриотизм, таким образом, должен заключаться

в сохранении прошлого, верности его идеалам, а не в участии

в современной жизни. Это допускает и в определенной мере

даже предписывает истинному патриоту отъезд за границу, см.

в том же письме:

О как я завидую тебе, что ты во Франкфурте. Там ты в своем уе-

динении, в святыне счастья своего более в России и для России, нежели был бы здесь. Тютчев справедливо говорит, что за грани-

цею живешь Россиею, только и толков, что о ее величии, о ее бу-

дущем, хотя и ругают ее, но и это ругательство дань удивления

зависти, страха — а приедешь в Россию et ella disparait complète-ment de votre horizon [Там же].

Это письмо, по нашему мнению, поясняет сюжетные особен-

ности более поздних «европейских» стихотворений в сборнике

Вяземского: «осваивая» или «завоевывая» Европу, поэт и его

герои создавали «настоящую Россию». А «Россия настояще-

го», неспособная сохранить свое прошлое, становилась дурной

копией Европы — что тематизировано во многих стихотворе-

ниях второй части сборника, преимущественно в стихотвор-

ных фельетонах из раздела «Заметки».

Таким образом, оппозиция «Россия — Европа» в позднем

творчестве Вяземского и, в частности, в сборнике «В дороге и

дома» оказывается динамической. Элементы оппозиции вза-

имно трансформируются, а на высшем уровне оппозиция во-

обще снимается. Поэтические «обрусенная Европа» и «евро-

пеизированная Россия» вместе противостоят современным

реальным Европе и России. Заново представляя свою творче-

скую биографию в сборнике «В дороге и дома», Вяземский

стремился отделить свое поколение и «своих» от нового, «чу-

жого» — не только во времени, но и в пространстве.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

161

«Русское пространство» в сборнике

Выше мы уже отметили, что сборник П. А. Вяземского

1862-го г. оказался первой его поэтической книгой (собрание

сочинений он уже не успел увидеть в печати). В отличие от

многих друзей-поэтов (Жуковского и Пушкина, например), Вяземский не стремился к публикации своих сочинений кни-

гами. Очевидно, что столь запоздалое появление сборника —

в эпоху, когда поколение автора уже не только сошло с лите-

ратурной сцены, но и почти вымерло; когда «век поэзии»

в русской литературе сменился временем прозы — должно

было иметь настоятельные причины. И они нуждаются в по-

яснении прежде, чем мы обратимся к анализу «русского про-

странства» в сборнике.

На призывы друзей подготовить полное издание своих сти-

хотворений Вяземский ответил в «Автобиографии» так: Вы хотите, чтобы я написал и свой портрет во весь рост. То-то

и беда, что у меня нет своего роста. Я создан как-то поштучно, и вся жизнь моя шла отрывочно. Мне не отыскать себя в этих об-

рубках… Чем богат, тем и рад. Фасы моей от меня не требуйте.

Бог фасы мне не дал, а дал только несколько профилей [Вязем-

ский: Х, 290].

Эта метафора подразумевает поэтическую «разноречивость»

Вяземского, не стилевую, а жанрово-тематическую. Она была

связана с творческими установками поэта, с его представле-

ниями о собственном амплуа. В литературе Вяземского при-

влекало «выражение общежития» — как в высоком смыс-

ле («дух времени»), так и в низком («обиходная литература»,

«газета»). Свое творчество он относил преимущественно

к «обиходной литературе»: писал, откликаясь на злобу дня, и

самые резкие свои сочинения (эпиграммы, куплеты, сатиры на

лица) характеризовал как «беглые выражения минуты, внезап-

ного впечатления», «отпечатление» которых «на умы также

есть минутное» [Записные книжки: 159]. Вяземский объяснял

свое творческое амплуа особенностями личности: 162

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Я термометр: каждая суровость воздуха действует на меня непо-

средственно и скоропостижно <…> Я сравниваю себя с термо-

метром, который не дает ни холода, ни тепла, но живее и скорее

всего чувствует перемены в атмосфере и умеет показывать верно

ее изменения [Записные книжки: 344–345].

Видимо, поэтому, как признавался Вяземский, стихи были ему

интересно лишь в процессе написания, а потом становились

гадко. Настоящим местом для таких «беглых выражений ми-

нуты» была периодика, а не книги21.

Что же заставило Вяземского изменить мнение об эдици-

онной валентности своих стихов? В начале 1860-х сборник

поэта из пушкинского круга, сборник, в который вошли сти-

хотворения еще 1820-х гг., воспринимался как явный анахро-

низм. Демократическая печать откликнулась на публикацию

эпиграммами, которые, очевидно, раздражили князя и подтол-

кнули к выступлению. Он решил, по выражению М. Н. Лон-

гинова, редактора и издателя сборника, «стать адвокатом в

своем деле» (цит. по [Кумпан: 165]), дать отпор оппонентам, защитить себя, свое поколение и свою эпоху. Полемическая

направленность определяла жанровый диапазон задуманной

книги. Ее должны были составить «Заметки» — короткие са-

тирические стихотворения и эпиграммы.

Расхождения Вяземского с современностью носили как по-

литический, так и культурно-этический характер. Исходным

пунктом их было умственное направление России, оценка и

интерпретация которого предполагала соотнесение с европей-

ской историей и современностью. Поэтому его стихи на злобу

дня оказались тесно связаны с проблемой русско-европейских

21 См., например, в «Автобиографическом введении» к собранию

сочинений: «Друзья мои убеждали меня собрать и издать себя...

Когда был я молод, было мне просто не до того. Жизнь сама по

себе выходила скоропечатными листками <курсив наш. —

Т. С. >. Типография была тут в стороне, была ни при чем. Вообще

я себя расточал, а оглядываться и собирать себя не думал» [Вя-

земский: I, 1]. Конечно, тут речь идет не о периодике, но показа-

тельно, что для самоописания выбрана именно такая метафора.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

163

отношений, что привело к изменению авторской концепции

сборника. Он и композиционно, и тематически оказался вы-

строен на ключевой для автора оппозиции «Россия — Евро-

па». Вяземскому, видевшему в себе наследника пушкинской

эпохи, вольнодумцу, много лет проведшему в добровольной

опале, позднее — высокопоставленному чиновнику и государ-

ственному деятелю, наконец, путешественнику, явно было что

сказать невоздержанной молодежи об отношениях России и

Европы.

При соположении стихотворений разных лет, написанных

в разных обстоятельствах и под разными «впечатлениями ми-

нуты», вырисовывается еще одна черта поэта, сравнившего се-

бя с термометром. Это способность, по выражению Е. А. Тод-

деса, если не к противоположным, то к, по меньшей мере, раз-

ным решениям одной идеологической темы22 [Тоддес: 123].

Как нам представляется, подобные разноречия можно обнару-

жить и в поэтическом решении «русской темы» в сборнике

ВДД.

«Зарубежные» части первого отдела («Восток», «Герма-

ния», «Швейцария», «Италия», «Франция и Англия») основы-

ваются на сюжете «присвоения чужого» Россией или русски-

ми. Этот сюжет встречается и в ряде стихотворений Вяземско-

го, не вошедших в ВДД. Более подробное описание вариаций

этого сюжета было представлено выше. Здесь укажем для при-

22 Более подробное изложение концепции Е. А. Тоддеса см. выше.

Здесь приведем замечание исследователя, важное для описания

«русского пространства» в сборнике: «…самостоятельное разви-

тие национальной темы не характерно для текстов Вяземского, но

посредством двух корреспондирующих противоположностей мо-

жет выражаться реакция на какой-либо “вненациональный” по-

литический или идеологический “раздражитель”, не обусловли-

вающий сам по себе рефлексии именно такого рода. Можно было

бы сказать, что основное противопоставление выступает не в кон-

ститутивной, а в прагматической функции» [Тоддес: 125]. Иными

словами, Вяземский был западником или славянофилом в зави-

симости от обстоятельств. Однако определял степень этой зави-

симости он сам, а не официальная власть.

164

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

мера на одно стихотворение из раздела «В дороге» — «Осьмое

января 1853», особенно показательное для «европейской те-

мы» в ВДД.

Оно находится в подразделе «Франция и Англия» (состоя-

щем, что примечательно, только из трех стихотворений): ос-

новная часть текста обращена к Д. Н. Блудову и посвящена

воспоминаниям о петербургском праздновании годовщины

«Арзамаса», а в финале герой предается лирической резинья-

ции и в резких красках описывает революционные события

2 декабря 1851 г. в Париже23, противопоставляя «свирепство

черни злобной» и «кровавую бредню» «великого народа, ко-

торый сам себя великим возгласил» — своим «милым помин-

кам по веселой старине», когда поэт и его друзья, «другой

эпохи старожилы», «скрепляли двух эпох разорванную связь».

Франция в стихотворении присутствует лишь как фон для

воспоминаний, причем фон контрастный, негативный.

Итак, в стихах первой, «дорожной» части сборника ВДД

Европа предстает на сюжетном уровне как объект русского

«завоевания» или «освоения» и описывается через сравнение

с Россией на уровне мотивов и метафор. В оппозиции «Рос-

сия — Европа» позитивно оценивается первая часть, а вторая

раскрывается через нее, через сравнение с ней. Несходство

Европы с Россией становится объектом порицания, в европей-

ских же красотах поэт обнаруживает русские черты. Лириче-

ский герой-путешественник, таким образом, выступает здесь

с позиции «русофила».

Перейдем теперь к русской теме, к представлению русского

пространства в ВДД. «Русские» стихи представлены в обеих

частях сборника — «В дороге» и «Дома», что задает двойст-

венность объекта. В первую попадают тексты, представляю-

23 Сюжетный переход осуществлен при помощи нехитрого ритори-

ческого приема:

Я выхлебал до дна латинской кухни кашу,

До дна я осушил страданий горьких чашу,

И вместо сцен родных осьмого января, В Париже я застал второе декабря [ВДД: 210].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

165

щие Россию с «внешней» точки зрения героя-путешественни-

ка, смещенной разрывом с привычной обстановкой (см. в «Ко-

ляске»: «Хоть телу мало в ней простора, но духом на просторе

я» [ВДД: 4]). Во втором разделе собраны стихотворения, на-

писанные «дома».

Дорога для героя — освобождение от «ярма привычек», способ «обновиться существом» и броситься в «новые сти-

хии». Он покидает «великолепный желтый дом» столицы, что-

бы «войти в самого себя»:

Несется легкая коляска,

И с ней легко несется ум

<…>

Так! Отъезжать люблю порою,

Чтоб в самого себя войти,

И говорю другим: прости! —

Чтоб поздороваться с собою.

(Не понимаю, как иной

Живет и мыслит в то же время,

То есть, живет, как наше племя

Живет, — под вихрем и грозой.

Мне так невмочь двойное бремя:

Когда живу, то уж живу,

Так что и мысли не промыслить;

Когда же вздумается мыслить,

То умираю наяву.

Теперь я мертв, и слава богу!) [Там же: 5–7].

Русское пространство видится герою пространством свободы: И недоступные обзору

Из глаз бегущие края,

И вольный мир воздушной степи,

Свободный путь свободных птиц,

Которым чужды наши цепи;

Рекой, без русла, без границ,

Как волны льющиеся тучи;

Здесь лес обширный и дремучий,

Там море жатвы золотой —

Все тешит глаз разнообразно

Картиной стройной и живой,

166

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

И мысль свободно и развязно,

Сама, как птица на лету,

Парит, кружится и ныряет

И мимолетом обнимает

И даль, и глубь, и высоту.

И все, что на душе под спудом

Дремало в непробудном сне,

На свежем воздухе, как чудом,

Все быстро ожило во мне [ВДД: 4].

«Добровольная ссылка» в коляске для героя Вяземского —

освобождение от служебной лямки, притворства, жизни «в чу-

жих красках», «светской барщины» и т. п. Они остаются при-

надлежностью «домашней» России. Склонность поэта к «раз-

норечиям» заметна и здесь. Путешествие оказывается и «зато-

чением» в подвижной тюрьме, и освобождением от «заточе-

ния» в повседневной рутине.

Начало сборника ВДД («Коляска. Вместо предисловия») явственно проецируется на «Паломничество Чайльд-Гароль-

да» и эпизоды «Путешествия Онегина»24, что мы отметили

выше и что задает образ лирического героя, сюжетное разви-

тие и стилевое решения поэтического путешествия. Однако

ироническая (по отношению к покидаемому «дому») интона-

ция, заданная во вступлении, в разделе «Россия» быстро сме-

няется лирической и даже патетической:

Пусто все, однообразно,

Словно замер жизни дух;

Мысль и чувство дремлют праздно,

Голодают взор и слух.

Грустно! Но ты грусти этой

Не порочь и не злословь:

24 Параллель ясная: лирический герой, обуреваемый жаждой осво-

бождения, покидает родину, которая представляется ему в самом

мрачном виде; ее сатирический образ создается нагромождением

характерных деталей, описание насыщено субъективностью, при

этом лирический герой постоянно отвлекается от сатиры на реф-

лексию и авторефлексию.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

167

От нее в душе согретой

Свято теплится любовь.

Степи голые, немые,

Все же вам и песнь, и честь!

Все вы — матушка Россия,

Какова она ни есть! [ВДД: 65]

Вяземский (вполне традиционно) противопоставляет «дом»–

Петербург всей остальной России. Действительно, «душный»

«желтый дом»25 — это столица. Пока герой находится внутри

России, для него она делится на идеализированную «дорож-

ную» и сатирически изображаемую «домашнюю». После пере-

сечения героем границы русское пространство, обозреваемое

«из далека», теряет дифференциацию («снаружи» Россия пре-

красна, и canale Grande сравнивается с Невским проспектом, что, по Вяземскому, является возвышающим сравнением).

Только взгляд изнутри обнажает сложность русского про-

странства, причем проявляется она в свойственных поэту «раз-

норечиях». Выше была процитирована «Коляска», где герой

превозносит путешествие, но в стихотворении «Дорогою» (не

вошедшем в сборник) та же дорожная тема дана в противопо-

ложной трактовке:

Я на себя сержусь и о себе горюю.

Попутал грех меня оставить сень родную,

Родных привычек нить прервать, пуститься в путь, Чтоб темно где-нибудь искать чего-нибудь.

Счастливый уголок моей уютной дачи,

25 Каламбурная игра с формулой «желтый дом» здесь очевидна. Ко-

нечно, стихотворение было написано в 1820-е гг., задолго до

«России в 1839 году» де Кюстина, и представления о Петербурге

как столице «империи фасадов» желтого цвета еще были (веро-

ятно) принадлежностью устной культуры, а не авторитетного

текста. Но примечательно, что яростный оппонент французского

путешественника вставил стихотворение с этими строками (те-

перь ассоциативно связанными и с Кюстиновым сочинением) в свой сборник 1862 г. — когда уже никто не заподозрил бы его

в оппозиционных настроениях.

168

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

Досуг — я променял на почтовые клячи,

На душную тюрьму, на маль-пост: то-то пост

И пытка!

[Вяземский: XI, 297].

Ср. также стихотворение «Кибитка» в «Зимних карикатурах»: А подвижной сей каземат,

А подвижная эта пытка,

Которую зовут: кибитка,

А изобрел нам зимний ад [ВДД: 39].

В нем стоит отметить и совершенно иное отношение героя

к русскому морозу, который был так любезен Вяземскому

в Венеции:

Нет, воля ваша, господа!

Когда мороз дерет по коже,

Мне теплая постель дороже,

Чем ваша прыткая езда [Там же: 38].

Кроме колеблющихся оценок в разных текстах, «русское про-

странство» у Вяземского может в пределах одного текста на-

деляться оксюморонными характеристиками («безобразно, од-

нако прекрасно»). На этом построен сюжет стихотворения

«Очерки Москвы» (вынуждены повторить приводившиеся вы-

ше цитаты):

Твердят: ты с Азией Европа,

Славянский и татарский Рим,

И то, что было до потопа,

В тебе еще и ныне зрим

<...>

Величье есть в твоем упадке,

В рубцах твоих истертых лат!

Есть прелесть в этом беспорядке

Твоих разбросанных палат [Там же: 49].

Этот же прием видим в стихотворении «Памяти живописца

Орловского»:

Север бледный, Север плоский,

Степь, родные облака —

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

169

Все сливалось в отголоски,

Где слышна была тоска,

Но тоска — струя живая

Из родного тайника,

Полюбовная, святая,

Молодецкая тоска [ВДД: 79].

Тут же дана парадоксальная характеристика русских дорог

как действенного средства пробуждения патриотически-

ностальгических чувств в путешественнике: «Не увидишь, как

проскачешь / И не чувствуешь скачков, / Ни как сердцем слад-

ко плачешь, Ни как горько для боков» [Там же].

В русском характере, как и в русском пространстве, досто-

инства являются продолжением недостатков. Безобразие рус-

ской физиогномии Вяземский описывает как самобытность и

оригинальность, противопоставленные европейской нивели-

ровке26:

Здесь личность есть и самобытность,

Кто я, так я, не каждый мы

<...>

Нет обстановки хладно-вялой,

Упряжки общей, общих форм [Там же: 50].

В России Вяземского обнаруживаются, с другой стороны, и

черты европейского — на уровне приобщения к высокой куль-

туре. Русские писатели — такие же «подвижники высокого

служенья / Во имя грамоты, добра и просвещенья», что и ев-

ропейские, они входят в один «союз любви международ-

ной» (стих. «Берлин. Барону Мальтицу» [Там же: 101–106]).

Сама Россия, хотя и наделена некоторым сходством с Евро-

26 Даже прямо сатирические стихотворения вроде «Зимних карика-

тур» нельзя, кажется, расценивать как «западнические». Во-пер-

вых, карикатура предполагает гиперболизацию характерных черт; во-вторых, в том же разделе мы видим противоположное реше-

ние темы русских зимних дорог; наконец, укажем на намерение

Вяземского «многое исправить» в этом стихотворении и внести

его в сборник лишь после исправлений (впрочем, не реализован-

ное).

170

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

пой, сохраняет свое лицо, и в этом ее преимущество. Память

о прошлом («в тебе и древний мир, и новый»), по Вяземскому, единственный способ сохранения культурного пространства.

Так выглядит «русское пространство» с точки зрения героя

«в дороге». Россия «домашняя», изнутри — показана во вто-

ром разделе сборника, и там она выглядит иначе.

В первой части отдела, «Разные стихотворения», собрана

преимущественно рефлективная и медитативная лирика вне

жанровых определений: «Былое», «Бессонница», «Друзьям»,

«Остафьево», «Вечер», «Лес горит», «Тропинка». В начале по-

мещены четыре стихотворения, образующие тематическое

единство: «Любить. Молиться. Петь», «Молитва ангелу-хра-

нителю», «Молитва» и «На церковное строение». Кроме того, среди «Разных стихотворений» есть стихотворения «на слу-

чай» — приветствия в стихах или песни-поздравления (Блудо-

ву, Крылову, Жуковскому, Иванову).

«Дом», «домашнее» русское пространство, в первом отделе

сборника связанное с Петербургом, здесь определяется совер-

шенно по-другому. Дом лирического героя — не столица, а имение, не Петербург, а Остафьево. Однако действительно

домашним пространством становится метафорическое про-

странство памяти. Поэтический сюжет интериоризуется: В себя ли опущу я взор свой безотрадный —

Все те ж развалины, все тот же пепел хладный

Печально нахожу в сердечной глубине;

И там живым плодом жизнь не сказалась мне

(«Сознание» [ВДД: 232]);

Житейских битв волненье и тревога

Меня смущают: духом я пуглив —

И вчуже мне, с домашнего порога,

Далеких гроз ужасен дикий взрыв

(«Уныние» [Там же: 228]);

Всегда искал я целей новых

И не достиг ни до одной;

Ценою опытов суровых

Я дослужился на покой

(«Желание» [Там же: 270]).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

171

Он строится уже не на пространственных, а на временных

оппозициях. Постоянная тема «Разных стихотворений» — те-

чение времени, несущее утраты:

Когда припомню я и жизнь, и все былое,

Рисуется мне жизнь как поле боевое,

Обложенное все рядами мертвых тел,

Средь коих я один как чудом уцелел

(«Битва жизни» [ВДД: 224]);

Я пережил и многое, и многих,

И многому изведал цену я;

Теперь один влачусь в пределах строгих

Известного размера бытия.

Мой горизонт и сумрачен, и близок,

И с каждым днем все ближе и темней;

Усталых дум моих полет стал низок,

И мир души безлюдней и бедней

(«Я пережил…» [Там же: 226]).

Как в дорожном отделе, здесь появляются стихотворные по-

священия друзьям. Но они по преимуществу оказываются по-

смертным приношением (см. «Песнь на юбилей И. А. Крыло-

ва», «Песнь на день рождения В. А. Жуковского», «Приветст-

вие В. А. Жуковскому», пара стихотворений «А. А. Иванову»

и «На смерть А. А. Иванова»), т. е. становятся не данью друж-

бе, а отсылкой к прошлому, апелляцией к памяти. Поэт таким

образом воскрешает забытое или забываемое, восстанавливает

«эпох разорванную связь». Все это, опять же, переводит ос-

новную сюжетную коллизию ВДД в область не пространства, а времени.

Однако связь ключевой пространственной оппозиции «Рос-

сия — Европа» с оппозицией «прошлое — настоящее» может

быть прослежена. Как мы отметили, превосходство России, согласно Вяземскому, обусловлено ее укорененностью в про-

шлом, в истории. Именно прошлое для поэта и есть настоящий

«дом», т. е. действительно «свое» пространство.

По сути, в двух частях ВДД выстроены разные образы «до-

ма». Бежав из «великолепного желтого дома», герой сначала

открывает Россию дорожную (оксюморонно-прекрасную), за-

172

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

тем за границей убеждается в превосходстве России, а по воз-

вращении прозревает свой истинный «дом» — locus amoenus, пропитанный воспоминаниями о блаженном былом, а не по-

глощенный скаредным настоящим.

Последнему посвящен последний подраздел сборника —

«Заметки». Они, из замысла издания которых вырос сборник, оказались в итоге лишь финальной частью (впрочем, после

этих довольно злобных эпиграмм автор поместил «Слово при-

мирения»). Эпиграммы, адресованные «наследникам Белин-

ского», «красным», любителям односторонней гласности, со-

временным журналистам, как бы возвращают читателя вместе

с героем в «великолепный желтый дом» Петербурга, который

теперь противопоставлен «своему» пространству Остафьева.

Но Петербург во второй части двоится, как Москва в пер-

вой: неназванный Петербург в «Заметках» — современное зло, в подразделе же «Разных стихотворений» мы находим стихо-

творение «Петербургская ночь» («Дышет счастьем, сладостра-

стьем упоительная ночь…»), в котором городской пейзаж ре-

шен в «венецианском ключе»:

Дышет счастьем,

Сладострастьем

Упоительная ночь!

Ночь немая,

Голубая,

Неба северного дочь!

Блещут свежестью сапфирной

Небо, воздух и Нева,

И, купаясь в влаге мирной,

Зеленеют острова.

Весел мерные удары

Раздаются на реке

И созвучьями гитары

Замирают вдалеке27 [ВДД: 274].

27 Стихотворение посвящено, очевидно, певице Judith Pasta (1798–

1865), в 1840 г. посетившей с гастролями Петербург. Интересна

высокая оценка ее пения в этом стихотворении Вяземского, кото-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

173

Подобно тому, как в первой части сборника Венеция уподоб-

лялась Петербургу, теперь Петербург уподобляется Вене-

ции (ставшей «местом памяти»). То же происходит и с немец-

кой природой (см. два примера — «К ***» и «Немецкая при-

рода»): она становится дорога поэту, потому что именно там

ему светила «знакомая звезда». Ироническая окраска первого

стихотворения сборника на ту же тему снимается — благодаря

введению темы личной памяти:

Я немецкую природу,

Любуясь жизнью и счастлива,

Добрых немцев быт люблю,

Как добрый немец без забот,

Их сердечность, их природу,

Она себе, за кружкой пива,

Даже страсть их к буттерброду Du lieber Augustin поет.

Постигаю и делю.

Легко здесь жить с природой дружно;

<…>

Но вот в чем трудность и напасть:

Но увы, меня не встретит

Переродиться в немца нужно,

Там знакомая звезда,

Чтоб на немецкий лад попасть

Мне приветно не посветит,

(«Немецкая природа» [Там же: 144]).

Сердце сердцу не ответит.

Как в счастливое тогда

(«К ***» [ВДД: 279]).

Подведем некоторые итоги. Как нам представляется, в поэти-

ческой картине мира Вяземского любой объект (человек, на-

ция, страна, культура, даже вещь) может существовать в двух

модусах — «историческом» и «неисторическом», то есть мо-

жет иметь свою историю (прошлое, память) или не иметь, быть вне ее. Безусловно позитивно оценивается первый. Если

объект лишен истории, его право на существование подверга-

ется сомнению либо негации. Поэтому в сборнике ВДД есть

два «дома» (современный Петербург, безличный, беспамят-

ный, наполненный злом и поглощенный политикой; и блажен-

ные Остафьево и прочие «места памяти») и две Европы (со-

временная, забывающая свою историю и «русскую славу» —

рый был опытным ценителем оперного искусства — притом, что, по замечаниям современников, лучшие годы певческой карьеры

Пасты миновали уже к 1830-м гг.

174

Т. Степанищева. Поэтическая география Вяземского

и за то проклинаемая поэтом28; и другая Европа — ассоции-

рующаяся с высокой культурой, к которой причастны и рус-

ские, она только и имеет право на существование29).

Эта абсолютизация памяти и истории в сборнике снимает

пространственное наполнение оппозиции «Россия — Европа».

Ключевая оппозиция получает метафорический характер, а ее

содержание определяется в соотношении с другими значимы-

ми оппозициями («прошлое — настоящее», «история — отсут-

ствие корней». Обращение оценки «русского пространст-

ва» (идеализирующий взгляд извне и иронический взгляд из-

нутри), как нам представляется, делает сборник ВДД первым

опытом русской эмигрантской поэзии — притом, что Вязем-

ский никогда не был действительно эмигрантом.

ЛИТЕРАТУРА

АбТ: Архив братьев Тургеневых. Вып. VI: Переписка Александра

Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Пг., 1921. Т. 1: 1814–1833 годы.

Бондаренко: Бондаренко В. Вяземский. М., 2004.

ВДД: Вяземский П. А. В дороге и дома. СПб., 1862.

Вилла Бермон: Вяземский П. А. Вилла Бермон. СПб., 1865.

Вяземский: Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. СПб., 1878–1896. Т. I–XII.

Вяземский 1984: Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика /

Сост., подгот. текстов, вступ. статья и коммент. Л. В. Дерюгиной.

М., 1984.

Вяземский 1986: Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. ст. Л. Я. Гинз-

бург; сост., подгот. текста и примеч. К. А. Кумпан. Л., 1986.

Гиллельсон: Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский: жизнь и творчество.

Л., 1969.

28 Ср.: «… belle France — Тамбовская губерния» (цит. по: [Лит.

наследство: 120]).

29 Ср. в письме: «Англия — рай человеческий, рай рукотворный, умотворный, как Италия — рай небесный. Только эти две страны

и стоят чего-нибудь, а все прочее хоть потопом залей» (цит.

по: [Лит. наследство: 119]).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

175

Гинзбург 1926: Гинзбург Л. Вяземский-литератор // Русская проза.

Л., 1926.

Записные книжки: Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848) /

Изд. подгот. В. С. Нечаева. М., 1963.

Кумпан 1986: Кумпан К. А. <Примечания> // Вяземский П. А. Стихо-

творения / Вступ. ст. Л. Я. Гинзбург; сост., подгот. текста и при-

меч. К. А. Кумпан. Л., 1986.

Кумпан 1990: Кумпан К. А. История издания поэтического сборника

Вяземского «В дороге и дома» // Русская литература. 1990. № 1.

Лит. наследство: Дурылин С., Нечаева В. П. А. Вяземский и Фран-

ция // Литературное наследство. Т. 31/32. М., 1963.

ОА: Остафьевский архив кн. Вяземских. СПб., 1899. Вып. I–II.

Переписка с Жуковским: Переписка П. А. Вяземского и В. А. Жу-

ковского (1842–1852) / Вступ. ст. и подгот. М. И. Гиллельсона //

Памятники культуры. Новые открытия. 1979. Л., 1980.

Письма Дмитриева: Письма И. И. Дмитриева к П. А. Вяземскому

1810–1836 годов (Из Остафьевского архива). СПб., 1898.

Прохорова: Прохорова И. Е. «Петербург» П. А. Вяземского: публи-

цистика и историософия // Русская литература в мировом куль-

турном и образовательном пространстве. Т. 2, ч. 1: Литература

XIX – начала ХХ веков: новые взгляды и концепции. СПб., 2008.

Пушкин: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 17 т. М.; Л., 1937–1949. Т. XIII.

РА: Русский Архив. 1900. № 1.

Степанищева: Степанищева Т. След Жуковского в поэтической сис-

теме Вяземского // Пермяковский сборник. М., 2010. Ч. 2. С. 165–

181.

Степанищева 2013: Степанищева Т. П. А. Вяземский — переводчик

оды Горация // Сборник научных статей к 60-летию проф. Б. А. Ка-

ца [ в печати].

Тоддес: Тоддес Е. А. О мировоззрении П. А. Вяземского после 1825 го-

да // Пушкинский сборник. Рига, 1974. Вып. 2.

* * *

В этом параграфе читатель возвращается к рубежу 1820–30х гг., когда

польский вопрос в русском общественном сознании обострился в высшей

степени. Соответственно, его рефлексия в словесности, прежде всего

в поэзии, также пережила резкий подъем. Ранние отклики на польское

восстание были, как показывает исследование, частью прерывистого диа-

лога, который вели в николаевскую эпоху власть и просвещенное сообщест-

во, диалога, в котором одна из сторон могла игнорировать или вовсе за-

прещать высказывания второй. Поэты, выступая от лица просвещенного

сообщества, не оставляли попыток включиться в дело государственного

управления. Вне зависимости от ориентации литератора (как проправи-

тельственной, так и оппозиционной), попытки внести коррективы на идео-

логической карте империи цензурой регулярно пресекались.

2. 1. 2. Место Польши в составе империи:

поэтические версии 1830–1831 гг. *

Роман Лейбов, Александр Осповат

Стихотворение В. Туманского

на польское восстание 1830–1831 гг.

Утром 26 ноября 1830 г., приехав в Михайловский манеж на

развод от третьего батальона Преображенского полка, Нико-

лай I объявил о восстании в Варшаве и предстоящем походе

в Польшу:

Я уже сделал распоряжение, чтобы указанные мною войска дви-

нулись к Варшаве, а если будет нужно, то пойдете и вы, моя гвар-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статей авторов: К польской теме у Хомякова // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию

Сергея Геннадиевича Исакова. Тарту, 2011. С. 44–52; Первый от-

клик русской поэзии на польское восстание 1830–1831 гг. // Natales grate numeras? Сб. ст. к 60-летию Г. А. Левинтона. СПб., 2008.

С. 331–337.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

177

дия, пойдете наказать изменников и восстановить порядок и ос-

корбленную честь России.

По рассказам очевидцев,

[е]динодушный взрыв негодования охватил мгновенно всех при-

сутствующих, раздался восторженный крик: «веди нас против мя-

тежников; мы отмстим за оскорбленную честь России». Целовали

у государя руки, ноги, полы, при криках «ура» [Шильдер: 322–

324].

В этот момент император резко переменил тон. Он

…напомнил офицерам, его окружавшим, что не все поляки на-

рушили клятву верности, что должно карать зачинщиков мятежа, но не мстить народу, прощать раскаявшихся и не допускать нена-

висти [Там же: 324].

Согласно другим источникам, риторическим украшением речи

в Михайловском манеже явилась апелляция к единству двух

славянских наций. В депеше, которую барон П. де Бургуэн, по-

веренный Франции в Петербурге, отправил своему министру

О. Себастиани 27 ноября / 9 декабря, заключительная реплика, обращенная к преображенцам, читалась так:

И все же сохраняйте спокойствие, в особенности не питайте нена-

висти к полякам. Не забывайте, что они наши братья, братья по

крови [Rappelez-vous qu’ils sont nos frères (Krownie bratia — frères du même sang)]. В том, что случилось, я виню не Польшу; главные

виновники — впавшие в заблуждение молодые люди, а большин-

ство населения никак к этому не причастно [Schiemann: 453]1.

Сходным образом передавались слова Николая I в газете

Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча:

Прошу вас, господа, Поляков не ненавидеть: они наши братья.

В мятеже виноваты немногие злонамеренные люди. Надеюсь, что

с Божиею помощью все кончится к лучшему [СП: 2 дек., № 144].

1 Коснувшись этого эпизода в своих позднейших мемуарах, де Бур-

гуэн упомянул лишь о «примирительном духе» нескольких «рус-

ских фраз», «точный перевод» которых ему немедленно сообщи-

ли «ближайшие друзья» [Bourgoing: 537].

178

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

Именно этой политической установки Николай I держался в

течение ближайших полутора месяцев — вплоть до получения

известия о том, что 13/25 января 1831 г. польский сейм принял

решение детронизировать династию Романовых2. Ср., напри-

мер, пассаж из высочайшего Манифеста от 12 декабря 1830 г.: Мы готовы карать вероломство; но хотим отличить невинных от

преступников, хотим миловать и слабых, по слепоте или боязни, следующих противозаконному влечению. <...> Россияне! пример

Царя Вашего будет вашим руководством: правосудие без мще-

ния, неколебимость в борьбе за честь и пользы Государства без

ненависти к ослепленным противникам, любовь и уважение к тем

из подданных Наших Царства Польского, кои верны данной Нам

клятве; готовность к примирению со всеми, кои возвратятся к

долгу [СП: приб. к № 149]3, —

и признание, прозвучавшее во время аудиенции, данной 14 де-

кабря прибывшему из Варшавы переговорщику:

...потребуйте от диктатора [генерала Юзефа Хлопицкого], чтобы

он покарал виновных, то есть тех, которые убили своих началь-

ников и нарушили все требования дисциплины; вы мне окажете

величайшую, какую только можно, услугу, потому что, повторяю

вам, роль палача отталкивает меня, и я хочу пользоваться лишь

своим правом миловать [Шильдер: 328]4.

Публикой, однако, владело совершенно иное настроение. По

формулировке из отчета надзорной инстанции за 1830 г., 2 В тот же день, 13/25 января, в Варшаве прошла манифестация, посвященная памяти казненных декабристов, во время которой

впервые было поднято белое знамя с красным крестом и надпи-

сью на двух языках: Wimię Boga za nasza i waszą wolność; Во имя

Бога за нашу и вашу вольность.

3 Этот Манифест был составлен Д. Н. Блудовым (товарищем мини-

стра народного просвещения, временно управлявшим Министер-

ством юстиции), который сообщил его текст — с указанием соб-

ственноручной правки императора — при письме жене в Берлин

от 12/24 декабря [РА: 1872. № 7–8. Стб. 1296–1300].

4 Ср. еще: [Военский: 665].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

179

…большинство становилось на сторону русских патриотов, кото-

рые жаждут не только пролития крови, но и истребления части

польской нации и полнейшего порабощения последней [РПН: 70]5.

Эту агрессивную эмоцию транслировал и стихотворный текст, обративший на себя наше внимание.

Спустя много лет, комментируя двустороннюю переписку

своих родителей за 1830–1831 гг. (см. примеч. 4), графиня

А. Д. Блудова высказалась в том смысле, что порывы «состра-

дательного сердца» императора распространялись на весь ход

«междоусобной войны, где обе стороны имели право (хотя, конечно, неодинаковое) на его попечение». Далее следовало

отступление:

Не так мягко, однако, относились Русские вообще к Полякам

в это время. Тому свидетельство стихи Пушкина «Клеветникам

России», которые повторялись всеми с увлечением, и стихи го-

раздо большего негодования ( кажется, Туманского), которые

помню только отчасти и которые, кажется, не напечатаны. Они

кончаются обращением к Государю:

Скажи — и Польши уж не будет

И имя Польши свет забудет;

И на развалинах ея,

Красою юною блистая,

Восстанет Русь передовая,

Дщерь неизменная твоя.

Стихи сильны и хороши, а чувство для нас, Великороссов, пре-

увеличенное и беспощадное, весьма естественно для Малорос-

сиянина [РА: 1874. Кн. I. Стб. 738. Курсив оригинала].

Ввиду того что этот текст дошел нас в опосредованном виде и

неполном объеме (розыски автографа, авторитетной публика-

ции или хотя бы надежной копии не принесли результата), 5 Оригинал по-французски. Отметим прямую перекличку этого ме-

ста и прогноза Пушкина, данного в письме Е. М. Хитрово от 9 де-

кабря 1830 г.: «...начинающаяся война будет войной до истреб-

ления — или по крайней мере должна быть таковой» (перевод

[Пушкин: XIV, 422]; оригинал по-французски [Пушкин: XIV, 134]).

180

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

издатели литературного наследия известного элегика В. И. Ту-

манского помещают его в раздел Dubia с предположительной

датировкой «1831 год», вытекающей из контекста записи Блу-

довой (см. [Туманский: 23; Шемшученко: 106–108]). Сейчас

у нас есть возможность до некоторый степени прояснить этот

вопрос.

В конце февраля 1831 г. А. И. Тургенев, пребывавший то-

гда в Лондоне, разжился у посольских литературными новинка-

ми — «Борисом Годуновым» («Таланту много и что-то шекспи-

ровское; но не конченное» [РО ИРЛИ: Ф. 309. № 350. Л. 23 об.]), второй частью «Стихотворений Александра Пушкина»6 и не-

которыми альманахами. Тогда же в его руки попали «стихи

Туманского», которые он переписал в дневнике со своими но-

тисами:

<На правом поле>

Реки: нет Польши и не будет, Marseillaise de la legitimité, назвал бы

И имя Польши мир забудет! Figaro стихи Тум<анского> И это пишет одесский либерал — один из сынов «передовой» Руси, но разве той, которая должна возникнуть на развалинах Польши: И на развалинах ея

Красою юною блистая,

Возникнет Русь передовая,

Дщерь неизменная твоя!

26 нояб<ря> 1830 г.

Заметим, что так еще чувствовала Русь передовая в конце 1830 го-

да, после происшествий Парижа и Бельгии, и что этот Туманский

был одним из подозреваемых в либерализме 1825 года. <...> Поэт

проврался в стихе: «Злодеям казнь и мщенью — мщенье». Стало, поляки мстили за что-нибудь! — вероятно, не за благодеяния7.

6 Сделанные Тургеневым выписки из пушкинских сочинений при-

ведены в [Гиллельсон: 27–29].

7 [РО ИРЛИ: Ф. 309. № 325. Л. 38 об.] (запись от 26 февраля 1831 г.).

См. в письме Тургенева брату Николаю (в Бат) от 1 марта 1831 г.:

«Одесский либерал Туманский написал сильные стихи на прися-

гу русских в Петербурге, но в духе Дибичевых манифестов. Я на-

деюсь, что Пушкин и Вяземский молчат» [Там же. № 350. Л. 24].

Под присягой здесь разумеется та «клятва верности», которой

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

181

Весьма существенным обстоятельством является то, что в

дневнике Тургенева сохранилась дата стихотворения Туман-

ского; перед нами, таким образом, самый ранний поэтический

отклик на польское восстание, появившийся через несколько

часов после сцены в Михайловском манеже. В целом совпадая

с «блудовским» текстом (добавляя к нему только один стих),

«тургеневский» представляется более аутентичным хотя бы

потому, что он восходит к современной копии, а не записан по

памяти через сорок с лишним лет. В пользу «тургеневского»

текста косвенно свидетельствует и наиболее любопытное раз-

ночтение.

Тургенев:

Реки: нет Польши и не будет, И имя Польши мир забудет!

И на развалинах ея

Красою юною блистая,

Возникнет Русь передовая,

Дщерь неизменная твоя!

Злодеям казнь, и мщенью — мщенье<!>

Блудова:

Скажи — и Польши уж не будет

И имя Польши свет забудет;

И на развалинах ея

Красою юною блистая,

Восстанет Русь передовая,

Дщерь неизменная твоя.

Мы имеем в виду начальную лексему того стиха, которым

открываются обе записи. Славянизм реки (воззвание к монар-

ху) не только связывает ямбы Туманского с одической тради-

цией, но и дает возможность сразу установить их литератур-

ную генеалогию. Ср. в «Стихах на присоединение польских

провинций Курляндии и Семигалии к Российской империи», офицеры отреагировали на первую часть речи императора; И. И. Дибич — главнокомандующий русской армией в польском

походе.

182

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

сочиненных Иваном Дмитриевым по случаю третьего раздела

Польши (1795):

Рекла — и царства вдруг не стало!

И сильных вождь оцепенел!

«Где Польша? — вздрогнув, размышляет, —

Где ж будет, — в ужасе вещает, —

Российским подвигам предел?»

Нигде!.. Царица несравненна!

По сердцу ты народ нашла;

С тобой нам целая вселенна

Для храбрых подвигов мала... [Дмитриев: 313]8

К приметам новой эпохи в сохранившемся фрагменте Туман-

ского можно отнести разве риторическую фигуру Руси пере-

довой, которая служит для обозначения авангардного отряда9, занимающего польские земли и выдвигающегося к границе

между Россией и Западом. Актуальность этого мотива в ситуа-

ции, когда Николай I всерьез задумывался о карательной экс-

педиции и во Францию, признавшую королем Луи-Филиппа, и в Бельгию, провозгласившую независимость от Голландии, как раз и подчеркнута в тургеневской записи.

Пуская по рукам столичных друзей10 свою «марсельезу леги-

тимизма», Туманский, по всей вероятности, не рассчитывал

предать ее тиснению. Автор стихотворения в буквальном смы-

сле оказался большим роялистом, чем Николай I, и к тому же

цензура до времени вообще не разрешала ни воспевать буду-

щую русскую победу, ни проклинать польских мятежников, бдительно отслеживая намеки и парафрастические обороты.

8 См. еще в его «Стихах Графу Суворову-Рымникскому, на случай

покорения Варшавы» (1794): «“Карай!” — рекла императрица — /

И се... се польская столица / Тобой, Алкид, сокрушена...» [Дмит-

риев: 297].

9 В переносном значении (‘прогрессивный’) слово передовой стало

распространяться не ранее середины XIX в. [Виноградов: 962].

10 Туманский приехал из Одессы в Петербург осенью 1830 г. [Да-

нилов: 418–420].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

183

9 декабря 1830 г. Санкт-Петербургский цензурный комитет за-

претил стихотворение Туманского «Стансы», представленное

для публикации в альманах «Северные цветы на 1831 год»: За тучей тучу ветер гонит,

Дух сил за ратью рать повлек;

Земля, в изнеможенье, стонет,

Как пред кончиной человек.

Теперь не суетную лиру

Повесь на рамена, певец!

Бери булат, бери секиру,

Будь гражданин и будь боец!

Текст «Стансов», сохранившийся в цензурном деле (см.: [РО

ИРЛИ: Ф. 244. Оп. 16. № 55. Л. 2]), имеет одно, но весьма по-

казательное отличие от текста первой прижизненной публика-

ции11, в котором стих, открывающий нашу цитату, читается:

«За тучей тучу Запад гонит...» Иными словами, в начале дека-

бря 1830 г., предвидя возможные компликации, Туманский (сам

или по совету Дельвига) заменяет сигнальное слово Запад на

нейтральное ветер — но и эта уловка не спасает дело.

Первый же печатный рифменный отклик на польское вос-

стание принадлежит кн. П. И. Шаликову. Его «Стихи на новый

1831 год» строго следовали инструкции, полученной преоб-

раженцами в Михайловском манеже:

Но, Россияне! Царский глас

Раздался в сердце вашем снова!

Он всемогущ, он свят для вас,

И ваша грудь уже готова,

Под знаменами правоты,

Великодушия и чести,

Рассеять гибельны мечты

Победным мужеством без мести [МВ: 2].

11 См. Современник. 1837. Т. VIII. С. 271–272; а также [Туманский: 192; Поэты 1820–1830: 297]. О цензурной истории «Стансов»

в примеч. В. Э. Вацуро см. [Поэты 1820–1830: 733].

184

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

Стихотворение Хомякова

о «переменах в Царстве Польском» 1830 г.

1. Текст, о котором пойдет речь, имеет весьма любопытную

эдиционную историю. Она началась 30 декабря 1830 г., когда

в Санкт-Петербургский цензурный комитет была представлена

рукопись, намеченная для публикации в газете «Литературные

Прибавления к Русскому Инвалиду»:

«Прошу вас поляков не ненавидеть»

(Незабвенныя слова возлюбленного нашего Монарха).

Внимайте! Голос истребленья!

За громом гром, за криком крик!

То звуки дальнего сраженья;

К ним слух воинственный привык.

Вот ружей звонкие раскаты;

Вот пешей рати мерный шаг;

Вот натиск конницы крылатой;

Вот пушек рев на высотах;

И крик торжеств, мне крик знакомый,

И смерти стон, мне плач родной.

О замолчите, битвы громы!

Остановись, кровавый бой.

Потомства пламенным проклятьям

Да будет предан тот, чей глас

Против славян славянским братьям

Мечи вручил в преступный час.

Да будут прокляты сраженья,

Одноплеменников раздор

И перешедший в поколенья

Вражды бессмысленной позор.

Да будут прокляты преданья,

Веков исчезнувших обман,

И повесть мщенья и страданья,

Вина неисцелимых ран.

И взор поэта вдохновенный

Уж видит новый век чудес.

Он видит!.. Гордо над вселенной

До свода синего небес

Орлы славянские взлетают

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

185

Широким дерзостным крылом,

Но мощную главу склоняют

Пред старшим Северным Орлом.

Их тверд союз, горят перуны,

Закон их властен над землей

И будущих боянов струны

Поют согласье и покой.

На этой рукописи сохранились карандашные пометы: одна

служила подписью — «А. Хомяков», вторая указывала на ис-

точник взятой в эпиграф фразы императора — «№ 144 Сев<ер-

ной> Пч<елы>» [Егоркин, Шляпкин: 128–130].

Эпиграф стихотворения Хомякова отсылает к описанной

выше сцене, произошедшей 26 ноября 1830 г. в Михайловском

манеже. В передаче «Северной пчелы» — единственного оте-

чественного издания, сообщившего информацию об этом эпи-

зоде, — заключительная реплика императора, как уже отмеча-

лось, приобрела такой вид:

Прошу вас, господа, Поляков не ненавидеть: они наши братья.

В мятеже виновны немногие злонамеренные люди. Надеюсь, что

с Божиею помощию все кончится к лучшему.

Понятно, что в преддверии военных действий против поль-

ских инсургентов Цензурный комитет не взял на себя ответст-

венности решать вопрос о публикации сочинения, пафос кото-

рого отнюдь не отвечал господствовавшему в публике наст-

роению «неумолимых русских патриотов», мечтавших, как за-

свидетельствовано в отчете III Отделения за 1830 г., о повто-

рении «суворовской резни» в Варшаве [РПН: 70]. Дело пошло

на самый верх, и личное распоряжение Николая I « Не дозво-

лять» [Хомяков 1969: 552; коммент. Б. Ф. Егорова] отразилось

в резолюции, вынесенной 23 января 1831 г: «Стихотворение

не разрешено, как относящееся к переменам в Царстве Поль-

ском» [Егоркин, Шляпкин: 129].

До сих пор считалось, что оригинальный текст этого стихо-

творения увидел свет только в 1861 г. (по смерти автора): сна-

чала в Москве под заглавием «Ода» [Хомяков 1861: 30–31], затем в Лондоне под заглавием «1831» [РПЛ: 211–212] (в обо-

186

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

их случаях без эпиграфа). Однако на самом деле впервые — за

подписью автора — оно напечатано в газете «Русский Инва-

лид, или Военные ведомости»12 17 сентября 1831 г. [РИ:

№ 236. С. 914]13. Помещенное в ряду оперативных откликов

русской лиры на подавление восстания, стихотворение Хомя-

кова лишилось эпиграфа и получило заглавие «На войну

с Польшею». Именно по тексту газетной публикации был сде-

лан немецкий перевод для тут же вышедшей брошюры “Der Polen Aufstand und Warschau’s Fall 1831. In drei Gedichten von A. Puschkin, W. Shukowski und A. Chomjakow” (St. Petersburg, in der Buchdruckerei der Kaiserlichen Akademie der Wissenschaf-ten. 1831; цензурное разрешение 22 сентября)14. Здесь нелиш-

не привести перевод стихотворения Хомякова (выполненный, как и оба других, по-видимому, А. Е. Вульфертом15) вместе с

обратным переводом на русский:

Der Polenkrieg

Vernehmet der Zerstörung Stimme!

Kanonendonner, Feldgeschrei!

Es eilt der Krieg, im wilden Grimme,

Auf blutgetränkter Spur herbei.

Hört Ihr der Flinten grell Geschmetter,

Des Fussvolks Marsch, gemessnen Schritts,

Seht Ihr die Reuter nah’n im Wetter,

Und hoch das dröhnende Geschütz?

Aus Todesgsrau’n erhebt des Sieges

Triumph ein kampfgewohnt Geschlecht!

12 «Русский инвалид», как и «Литературные Прибавления к Рус-

скому Инвалиду», издавался А. Ф. Воейковым.

13 Точная библиографическая справка дана в воспоминаниях

А. Д. Блудовой [РА 1875: I: 137], на что обратил в свое время вни-

мание В. Ледницкий [Lednicki: 159, note 1].

14 В эту брошюру вошли также переводы пушкинской инвективы

«Клеветникам России» и «Русской песни на взятие Варшавы»

Жуковского.

15 См. [Пушкин. Письма: 430; коммент. Л. Б. Модзалевского].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

187

Verstumme, Donnerruf des Krieges,

Halt ein, Du mörderisch Gefecht.

Des Fluches Flämme regne nieder

Auf des Verräthers finstres Grab,

Der Slaven gegen Slavenbrüder

Das erste Schwert der Zwietracht gab.

Verflucht sey dieses bittre Höhnen

Verwandter Stämme, diese Schmach,

Die sich vererbt der Nachwelt Söhnen

Bis auf des Weltgerichtes Tag.

Verflucht der Vorzeit dunkle Sage,

Die Enkeln Feindschaft Überträgt,

Und mit des Rachschwerts Völkerplage

Die niegeheilten Wunden schlägt. —

Allein des Sehers Auge weidet

Sich an den Wundern bessrer Zeit,

Wo Licht aus Finsterniss sich scheidet

Und schlichtet den verjährten Streit.

Der Slaven mächt’ge Adler steigen

Mit kühn gedehntem Flügelpaar

Empor, und ihre Häupter neigen

Sich vor des Nordens ältrem Aar.

Fest sey ihr Bund, ihr Stolz: der Friede,

Und das Gesetz: ihr Heiligthum;

Dann preist in schönerm Bardenliede

Die Nachwelt edler Eintracht Ruhm.

A. Ch.

Польская война

Услышьте глас уничтоженья!

Гром пушек, полевой крик!

Спешит сюда война в яром гневе,

По кровавому следу.

Вы слышите резкий треск кремней,

Марш пехоты, размеренный шаг,

Вы видите, как конники близятся в бурю,

Грозя воздетым оружием?

188

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

Из смертных областей победа

Поднимает род, привычный к войне.

Умолкни, громовой зов войны,

Остановись, убийственная схватка.

Пусть пламя проклятия прольется

На сумрачную могилу изменника,

Который первым дал в руки славянам

Меч раздора против братьев славян.

Да будет проклята эта горькая издевка

Родственных племен, этот позор,

Что наследуется потомством

До Страшного суда.

Да будут прокляты темные предания старины,

Передающие внукам вражду,

И мечом мести, бичом народов,

Поражающие незаживающие раны. —

Но глаз зрителя услаждается

Чудесами лучших времен,

Когда свет отделяется от тьмы

И усмиряет давнюю распрю.

Могучие славянские орлы воспаряют ввысь

Отважно простирая крылья,

И их головы склоняются

Перед старейшим орлом севера.

Пусть крепок будет ваш союз; ваша гордость — мир, А закон — ваша святыня;

Тогда воспоет в прекраснейшей песне бардов

Потомство славу благородного согласия.

2. Кому бы ни принадлежало заглавие «Ода» (введенное в из-

дании 1861 г. и утвердившееся в современной эдиционной

практике), оно имеет под собой основание: топика, стилистика

и интонационный рисунок этого стихотворения внятно отзы-

ваются витийственной поэзией. Вместе с тем очевидно, что

интересующий нас текст активно участвует в том процессе

«разложения» высокой лирики XVIII в., который Тынянов от-

носил ко второй половине 1820-х – началу 1830-х гг. Одно-

временно с Тютчевым, деформирующим («фрагментизирую-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

189

щим») философскую оду, Хомяков ревизует логико-риториче-

скую схему старой батальной оды.

Описывая в первой строфе «дальнее сраженье», которое чи-

татель опознает как метонимию русско-польской войны, автор

демонстративно выводит из текста не только оценочные дефи-

ниции (в роде «кичливого ляха» и «верного росса» в «Клевет-

никах России») или маркированные местоимения («мы»/«на-

ши» vs «вы»/«ваши»), но даже нейтральные этнонимы. Этот

прием «минус-номинации» усилен заключительным восклица-

нием ( Остановись, кровавый бой), не подразумевающим сим-

патию ни к одной из противоборствующих сторон.

Вторая строфа расширяет поле обзора за счет подключения

темы давней внутриславянской распри — но в совершенно

особом модусе. Субъект речи подвергает обструкции как соб-

ственно историю русско-польского конфликта, так и беско-

нечную повесть мщенья и страданья, т. е. всю мифологию

взаимной ненависти, разработанную совместными усилиями

одноплеменников. Травматизирующей памяти противопостав-

лено здесь целительное забвение.

Этот сознательный отказ от историзма (и в одическом, и

в романтическом его изводах) подготавливает переход к уто-

пической аллегории, рисующей будущий союз орлов славян-

ских. Дело прежде всего идет о России и Польше, гербами ко-

торых являлись соответственно двуглавый и белый орлы. Та-

кое сходство геральдики русская военная лирика 1830–1831 гг.

предпочитала либо вовсе игнорировать («… И на развалинах

Варшавы / Воссел уже Орел двуглавый» — Авраам Норов), либо, напротив, обыгрывать с солдатской прямотой («… И бе-

лого Орла в гнезде его карая / Орла двуглавого на чад его

спускал» — Федор Глинка); еще одна трансформация данного

мотива — «двуглавый орел» терзает «хищного врана» (Иван

Паршов). Хомяков же, прорицая воссоединение орлиной се-

мьи под эгидой старшего С еверного брата, скорее всего вто-

рит популярным уже в то время декларациям раннего пансла-

визма. Напомним хотя бы о двадцатом сонете из поэмы сло-

вацкого пастора Яна Коллара «Дочь Славы» (“Slávy dcera”, 1824), содержание которого — с опорой на французский пере-

190

Р. Лейбов, А. Осповат. Место Польши в составе империи

вод в “Revue Britannique” (1828. T. 17) — следующим образом

резюмировано в статье, появившейся в июне 1831 г. в москов-

ском журнале:

Исполинская дщерь Славян, могущественная Россия, <…> когда

соединишь ты в одну рукоять эти разметанные ветви одного кор-

ня, когда сольешь в один поток эти расплесканные волны одной

крови? [Телескоп: 400–401; подробнее см.: Зайцева: 113–115].

ЛИТЕРАТУРА

Виноградов: Виноградов В. В. История слов. М., 1999.

Военский: Военский К. А. Император Николай I и Польша в 1830 го-

ду (Воспоминания подполковника Фаддея Вылежинского) // Ис-

торический вестник. 1903. № 5.

Гиллельсон: Гиллельсон М. И. От арзамасского братства к пушкин-

скому кругу писателей. Л., 1977.

Данилов: Данилов В. Историко-литературные заметки. I. Неизданные

стихотворение и письмо В. И. Туманского // Русский филологи-

ческий вестник. 1912. Т. LXVIII, № 4.

Дмитриев: Дмитриев И. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1967.

Зайцева: Зайцева А. А. Ян Коллар и русско-чешские литературные

связи первой половины XIX века // Литература славянских наро-

дов. М., 1967. Вып. 8.

Егоркин, Шляпкин: Егоркин А. И., Шляпкин И. А. Литературные дела

Цензурного комитета // Пушкин и его современники: Материалы

и сообщения. Пг., 1918. Вып. XXIX–XXX.

МВ: Московские ведомости. 1831. 3 янв. № 1.

Поэты 1820–1830: Поэты 1820–1830-х гг.: В 2 т. Л., 1972. Т. 1.

Пушкин: Пушкин A. C. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1940.

Пушкин. Письма: Пушкин. Письма. Л., 1935. Т. III.

РА: Русский архив.

РИ: Русский инвалид.

РО ИРЛИ: Рукописный отдел Института русской литературы РАН

(Пушкинский Дом).

РПЛ: Русская потаенная литература XIX столетия. Отдел первый.

Стихотворения. Ч. 1 / С предисловием Н. Огарева. Лондон, 1861.

РПН: Россия под надзором: Отчеты III Отделения, 1827–1869. М., 2006.

СП: Северная Пчела. 1830.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

191

Телескоп: Телескоп. 1831. № 11.

Туманский: Туманский В. Л. Стихотворения и письма / Ред., биогра-

фич. очерк и примеч. С. Н. Браиловского. СПб., 1912.

Хомяков 1861: Стихотворения А. С. Хомякова. М., 1861.

Хомяков 1969: Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969.

Шемшученко: Шемшученко Ю. Наш друг — Туманский / К 200-ле-

тию со дня рождения. Киев, 2000.

Шильдер: Шильдер Н. К. Император Николай I: Его жизнь и царст-

вование. СПб., 1903. Т. II.

Bourgoing: Souvenirs d’histoire contemporaine: Épisodes militaires et politiques / Le baron Paul de Bourgoing. Paris, 1864.

Lednicki: Lednicki W. Puchkine et Pologne: A propos de la trilogie anti-polonaise de Pouchkine. Paris, 1928.

Schiemann: Schiemann Th. Geschichte Russlands unter Kaiser Niko-laus I. Berlin, 1913. Bd. III.

* * *

Следующий параграф посвящен анализу концепции всемирной империи, которую выдвинул Тютчев в стихотворении с красноречивым заглавием

«Русская география». Эта идеологическая конструкция продолжала общую

историософскую концепцию, построение которой начинается в тютчев-

ском творчестве на рубеже 1830-х гг., а затем с перерывами длится до

самой смерти поэта. В «Русской географии» Тютчев представил подроб-

ный очерк пространства грядущей славянской державы. Выбор погранич-

ных объектов должен был представить будущую империю как постоянно

расширяющееся пространство.

2. 1. 3. «Русская география» Ф. И. Тютчева*

Роман Лейбов

— Теперь я поведу тебя посмот-

реть <...> границу, где оканчивается моя

земля. <…>

Прошедши порядочное расстояние,

увидели, точно, границу, состоявшую из

деревянного столбика и узенького рва.

— Вот граница! — сказал Ноздрев. —

Все, что ни видишь по эту сторону, все это

мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, все мое.

Мертвые души, гл. IV

Среди так называемых «политических» стихотворений Тютче-

ва одно из наиболее цитируемых в наше время — «Русская

география» (далее — РГ):

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». В основание параграфа положена статья автора: Из

тютчевских «пророчеств»: «Русская география» // Humaniora: Litterae Russicae. Труды по русской и славянской филологии. Ли-

тературоведение, VII. Тарту, 2009. С. 379–393.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

193

Москва, и град Петров, и Константинов град —

Вот царства русского заветные столицы...

Но где предел ему? и где его границы —

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временам судьбы их обличат...

Семь внутренних морей и семь великих рек...

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...

Вот царство русское... и не прейдет вовек,

Как то провидел Дух и Даниил предрек [Тютчев 1987: 1521].

Текст этого стихотворения дошел до нас в автографе (РГАЛИ.

Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 2), имеются также списки в составе

родственных собраний (Мурановский альбом, альбом М. Ф. Би-

рилевой) [Тютчев 1934: II, 292].

Текст при жизни автора не был опубликован и, насколько

нам известно, не получил сколько-нибудь широкого распро-

странения (в отличие от других сходных по прагматике стихо-

творений, напечатанных или циркулировавших в рукописях).

Впервые РГ была опубликована в подготовленном вдовой

поэта и А. Н. Майковым издании 1886 г. с датировкой «1848».

Датировка эта, однако, была снята в издании 1900 г. Дальней-

шая традиция, восходящая к первому научному собранию сти-

хотворений Тютчева под редакцией Г. И. Чулкова, восстанав-

ливает датировку майковского издания, слегка раздвигая ее

границы («1848–1849»). Как указывают авторы «Летописи

жизни и творчества Тютчева», текст датируется «по содержа-

нию, близкому к идеям трактата “Россия и Запад”» [Летопись: 84]. Такая мотивировка представляется нам совершенно не-

достаточной: если нижняя граница обоснована хотя бы дати-

ровкой майковского издания, то верхняя кажется еще более

гипотетической, поскольку изложенные Тютчевым в трактате

соображения отнюдь не подвергались радикальному пере-

смотру в последующие годы.

1 Далее стихотворения Тютчева цитируются по этому изданию без

ссылок.

194

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

Концепция будущей всемирной империи, яркой манифе-

стацией которой представляется РГ, вызревала у Тютчева не

вполне очевидным для наблюдателя образом еще в Германии; исходными точками тут следует считать два ранних текста: 1. «Как дочь родную на закланье…» (традиционно датиру-

ется 1831 г.). Здесь нынешней братоубийственной войне сла-

вян противопоставляется будущая гармония ( наша общая сво-

бода), причем истинной целью русских, приносящих в жертву

«единородного польского орла», является не сохранение на-

личного государственного устройства Империи ( коран само-

державья), а будущее единство (описываемое предельно неот-

четливо, но с показательными для нашей темы библейскими

аллюзиями: славян родные поколенья под знамя русское со-

брать). Развернутая в РГ географическая/топонимическая те-

ма здесь не представлена вообще (упомянута лишь Варшава) —

будущее видится как некоторый путь рассеянных славянских

колен к таинственной мете, в обетованную землю, не полу-

чающую, однако, пространственной локализации.

2. Эта схема претерпевает через десять лет значимые транс-

формации. В послании В. Ганке (первая редакция — 1841) по-

является, во-первых, экскурс в общеславянскую историю, вновь описанную как рассеяние колен, раздробленность: Веки мы слепцами были —

И, как жалкие слепцы,

Мы блуждали, мы бродили,

Разбрелись во все концы...

Во-вторых, появляются отсутствующие в первом тексте внеш-

ние враги:

Иноверец, иноземец

Нас раздвинул, разломил —

Тех обезъязычил немец,

Этих — турок осрамил...

В-третьих, пророчество о будущем единстве впервые дано

в виде пространственного описания, включающего гидронимы, названия горных хребтов и перечисление славянских столиц: Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

195

О, какими вдруг лучами

Озарились все края!..

Обличилась перед нами

Вся Славянская Земля!..

Горы, степи и поморья

День чудесный облистал, —

От Невы до Черногорья,

От Карпатов за Урал... 2

Рассветает над Варшавой,

Киев очи отворил,

И с Москвой Золотоглавой

Вышеград заговорил...

В-четвертых, что существенно для РГ, пророчество о будущем

единстве передоверяется здесь некоторому третьему лицу: в данном случае ученому авторитету, озарившему славянский

мир словом о будущем единстве3.

Эти ранние тексты слишком изолированы, чтобы на их ос-

новании можно было делать заключения об эволюции полити-

ческой концепции Тютчева, однако мы знаем, что чуть позже, во второй половине 1840-х гг., поэт в других жанрах активно

развертывает сходные темы. Обычно (начиная с биографии

И. Аксакова) тютчевские политические стихотворения рас-

сматриваются как единство без учета фактора эволюции. Ме-

жду тем, такая эволюция явно имелась, причем подчинена она

была как внутренней логике развития историософской тют-

2 Последняя формула выстраивает пространство по двум осям: «Се-

вер — Юг» и «Запад — Восток». Интересно, что тютчевский

«грядущий день» наступает с севера и запада ( от Невы… от Кар-

патов), что поддержано в следующей строфе порядком перечис-

ления славянских столиц (Варшава — Киев).

3 Сходное передоверение пророчества находим в ст. «От русского

по прочтении отрывков из лекций г-на Мицкевича» (1842, впер-

вые опубл. по-русски в 1979) — ср. французский заголовок-адре-

сацию “Épître à l’Apôtre”. Здесь, однако, как и в первом «поль-

ском» стихотворении, пространственная тема уходит на второй

план, и грядущая цельность ныне «раздробленного племени»

вновь трактуется исключительно абстрактно.

196

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

чевской концепции, так и внешним соображениям, связанным

с текущей политической ситуацией.

Не касаясь сейчас политических взглядов Тютчева как они

выражены в трактатах (написанных в 1840-х – начале 1850-х гг.) и письмах (а также в зафиксированных современниками уст-

ных суждениях), обратим внимание на интересующий нас

пласт лирики и на разработку в нем пространственно-геогра-

фической темы.

Здесь, прежде всего, заметны два всплеска активности: пер-

вый падает на интересующее нас время, второй — на послед-

ние годы жизни поэта (начиная с 1867). При этом речь не идет

об ослаблении в промежутке интереса Тютчева к проблеме

чаемого славянского единства, однако поэтических высказы-

ваний на эту тему в его наследии 1855–1867 гг. нет4.

На рубеже 1840-х и 1850-х гг. также можно выделить два

цикла, посвященных будущему империи. Первый цикл отно-

сится к 1849–1850 гг., ко времени кризиса вокруг «восточного

вопроса». Прежде всего, это «Рассвет» (1849). Здесь впервые

в утопическую «славянскую/русскую географию» вторгается

константинопольская тема (опробованная в двусмысленном

пророчестве «Олегова щита» еще двадцать лет назад, во время

русско-турецкой войны 1828–1829 гг.). «Рассвет» развивает

центральную метафору послания «К Ганке», но пророчество

о будущем лишается «родовой» славянской прикрепленности.

Заметим также, что в этом цикле (в отличие от политических

записок) будущее утопическое образование никогда не имену-

ется империей. Здесь оно выступает как «Русь» и подхваты-

вающий ее призыв «Восток», причем конфессиональное един-

ство выдвигается на первый план:

Вставай же, Русь! Уж близок час!

Вставай Христовой службы ради!

Уж не пора ль, перекрестясь,

Ударить в колокол в Царьграде?

4 Характерно, что в стихах 1860-х гг. польское восстание трактует-

ся не как всеславянская, но как внутрирусская тема.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

197

Раздайся, благовестный звон,

И весь Восток им огласися!

Тебя зовет и будит он, —

Вставай, мужайся, ополчися!

В доспехи веры грудь одень,

И с Богом, Исполин Державный!

О Русь! Велик грядущий день,

Вселенский день и Православный!

Пафос конфессиональной экспансии здесь замещает превали-

рующую в более ранних текстах идею воссоединения разроз-

ненного славянского целого. Характерна здесь и смена мо-

дальности — к императиву; в этом отношении «Рассвет» так-

же наследует императивности финала послания к Мицкевичу.

Следующий императивный текст5, написанный в 1850 г. и

опубликованный в 1854 г. в «Современнике» (т. XLIV) — «Про-

рочество». Значима тут (как и в написанном одновременно

стихотворении «Нет, карлик мой, трус беспримерный…») ак-

туализация предсказания о падении Порты к трехсотой го-

довщине захвата турками Константинополя.

Здесь характерен уже опробованный в ранних стихах ход: предсказание будущего передоверяется некоторой неназван-

ной анонимной авторитетной инстанции:

Не гул молвы прошел в народе,

Весть родилась не в нашем роде —

5 Отметим, что императивы в послании к Мицкевичу, «Рассвете»

и «Пророчестве» отчетливо указывают на инвариантный сюжет.

В первом тексте анафорически трижды повторен призыв «вос-

прянь», во втором — тоже трижды — «вставай», в последнем

императив обращен к императору и варьирует ту же тему: «Пади

пред ним, о царь России, — И встань как всеславянский царь!».

Думается, неуместность императивного обращения к монарху на-

ряду с чрезмерной смелостью внешнеполитических рекомендаций

остановила внимание императора, который, согласно конфиден-

циальному отношению генерал-адъютанта Н. Н. Анненкова ми-

нистру народного просвещения А. С. Норову, «изволил послед-

ние два стиха собственноручно зачеркнуть и написать: “Подоб-

ные фразы не допускать” » [Тютчев 1965: II, 361].

198

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

То древний глас, то свыше глас:

«Четвертый век уж на исходе, —

Свершится он — и грянет час! <…>»

Однако тогда же, в первой половине 1850 г., написан неоза-

главленный текст (датирован по указанию в издании 1868, также нуждающемуся в уточнении), вновь возвращающий к те-

ме чаемого славянского единства и опять вводящий важную для

обсуждаемого стихотворения тему «центральных городов»: Тогда лишь в полном торжестве

В славянской мировой громаде

Строй вожделенный водворится,

Как с Русью Польша помирится, —

А помирятся ж эти две

Не в Петербурге, не в Москве,

А в Киеве и в Цареграде...

Славянская раздробленность, таким образом, должна быть

преодолена возвращением к двум столицам, но не новым, а ис-

конным. Отметим, что тут, в отличие от послания к Ганке, список «столиц» замкнут сакральной двойкой. Сюжет приоб-

ретает черты мифа — повествования о древнем расколе и за-

ветном единстве, достижимом не посредством конкретных

действий, которые приведут к водворению вожделенного

строя, но через локусы, где совершится чаемое примирение.

Важна модальность этих текстов 1848–1850 гг., их проро-

ческая семантика (выраженная императивами или будущим

временем). Совершенно очевидна также их связь с другими

текстами рубежа 1840-х – 1850-х гг., развивающими противо-

поставление России и охваченного революцией (resp. хаосом, распадом) Запада («Море и утес», «Уж третий год беснуются

языки…») — Тютчев не одинок здесь (ср., например, «Святую

Русь» Вяземского, переписывающегося в конце рассматривае-

мого периода с Тютчевым из заветного Константинополя). От-

метим и другое: хотя тема славянских столиц разрабатывается

с начала 1840-х гг., корреспондирующие в рифмах РГ столи-

цам границы будущего царства не обсуждаются. Очерк про-

странства грядущей славянской державы начинается с указа-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

199

ния на ее сакральные центры, точки соприкосновения с внеш-

ним миром расширяющейся империи не определены.

1851 и 1852 гг., когда развивался восточный кризис, не от-

мечены у Тютчева поэтической активностью географической

темы (что особенно заметно на фоне, в целом, неплохой об-

щей продуктивности в это время). Откликов не вызывает и

черногорское восстание 1852 г. (ср. более поздние поэтиче-

ские реплики Тютчева на подавление восстания киприотов).

Лишь решающий 1853 г., когда Россия вступает в войну, дает

два текста — один («Неман»), актуализирующий сюжет про-

тивостояния России и Запада, впервые вводит значимую тему

водной границы, другой («Спиритическое предсказание»; да-

тируется авторами «Летописи» ноябрем 1853 [Летопись: 188]) тематически ближе всего к РГ и может быть истолкован как ее

конспект (проспективный или ретроспективный — неизвестно): Дни настают борьбы и торжества,

Достигнет Русь завещанных границ,

И будет старая Москва

Новейшею из трех ее столиц.

Совершая летом 1853 г. поездку в Европу, Тютчев, раздосадо-

ванный отсутствием в Париже достойной аудитории для своих

пророчеств, раскрывает перед Гречем (пребывающим также

в Париже) мысли о неизбежности большой европейской вой-

ны (лейтмотив и более поздних тютчевских рассуждений о по-

литике) [Осповат 1989: 470–473]. Одержимость Тютчева мыс-

лями о Востоке в это время фиксирует и Блудов в письме Вя-

земскому [Тютчев в письмах: 257]. Характерно, что в 1854 г.

в печати появляются два написанных ранее тютчевских тек-

ста («Пророчество» и «Рассвет»6).

6 О публикации «Пророчества» см. выше в прим. 5. «Рассвет»

опубликован дважды — в XLIV т. «Современника» и в москов-

ском сборнике «С нами бог! вперед... Ура!» (заметим, что в сбор-

ник 1854 г. ни одно из этих стихотворений не вошло). Как нам

представляется, отсутствие в составе этих публикаций РГ может

косвенно поддерживать гипотезу более поздней датировки тек-

ста. Если говорить о возможной датировке РГ в будущем науч-

200

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

Как кажется, актуализация темы границ русского царства

в это время позволяет по крайней мере предположить и более

позднюю датировку РГ, тем более, что примерно к этому вре-

мени относится и один из неопубликованных тютчевских на-

бросков, обнаруженный А. Л. Осповатом, любезно обратив-

шим на него наше внимание (РО РГБ. Ф. 308. Оп. 1. Ед. хр. 16.

Л. 1)7. Здесь, помимо находящегося внизу листа списка фран-

цузских поэтов и прозаиков (от Рабле и Маро до Ж. Санд и

де Мюссе), расписанных по эпохам правления (он и позволяет

датировать черновик по упоминанию Наполеона III временем

после 3 декабря 1852 г.), мы находим геополитический эскиз, представляющий собой попытку функциональной дифферен-

циации будущих столиц утопического государственного обра-

зования:

Велико-Греко-Российская Восточная Империя — Царьград

Великое Царство Всеславянское — Киев

Великая Русь — Москва8.

ном издании лирики Тютчева, то верхняя граница, очевидно, должна определяться исходя из анализа автографа, нижняя же

может быть обозначена со ссылкой на издание 1886

г.

как <1848?>.

7 Мы приносим искреннюю благодарность А. С. Бодровой, скопи-

ровавшей для нас текст наброска.

8 Здесь представлена структура, которая подразумевает, с одной

стороны, включенность каждого последующего уровня в предше-

ствующий, а с другой стороны — функциональную автономность

каждого из них, подчеркнутую наличием трех символических (и

не соотносимых иерархически) центров. Как видим, названия

столиц у Тютчева могут варьироваться; в РГ примечательна дву-

смысленность упоминания «града Петрова» (в контексте импер-

ско-церковных построений Тютчева это, несомненно, Рим, как и

указано в комментариях к последним изданиям, однако такое со-

четание в русской поэзии всегда означает исключительно Санкт-

Петербург). Сама триадическая магическая формула устанавли-

вается, кажется, именно в это время, в начале Восточной вой-

ны (до этого, напомним, речь идет либо о многочисленных сла-

вянских городах, либо о двух конкурирующих столицах).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

201

Для нашей темы существенно и другое: здесь также предпри-

нята попытка реестра водных границ — океанов/морей и впа-

дающих в них рек. При этом список наброска шире, чем

в РГ — здесь упоминаются:

1. Ледовитый океан и Бельт (Балтийское море), к которым

относятся Двина, Нева, Двина (еще раз — очевидно, речь идет о Западной и Северной Двине9) и Висла; 2. Каспий (Волга);

3. Черное море (Дон, Днепр, Дунай);

4. «Персидско-Арабское» море (отчего-то еще раз назван

Дунай, также упомянуты более реалистически мотиви-

рованные Тигр, Евфрат и Нил);

5. Ледовитое море (т. е. восточная часть Ледовитого океа-

на) с впадающими в него Обью, Енисеем и Леной; 6. Тихое море (Амур).

Первая строфа РГ утверждает, что заветные столицы Русско-

го царства давно определены, но границы этого центробежно

расширяющегося пространства откроются лишь в будущем.

Вторая строфа может прочитываться как «бред пророческий

духов», намечающий грядущие границы, но это прочтение не

единственно. Река, как известно, может выступать в культур-

ной географии в двух основных функциях — как пограничный

рубеж и как осевая транспортная артерия. Тютчев нарочито

сталкивает два типа рек, выстраивая свои формулы протяжен-

ности так, чтобы не прояснить, а затемнить поэтический сю-

9 Р. Ф. Брандт, комментируя РГ, специально остановился на вопро-

се о гидронимике, заметив: «Эта панславистская география до-

вольно запутанна: как «семь внутренних морей», правда, легко

назвать Белое, Азовское, Каспийские, Чорное, Мраморное, Эгей-

ское и Финский залив (едва ли вместо последнего нужен Си-

ваш — Гнилое море); но «великих рек» оказывается больше —

кроме Дуная, Вислы, Днестра, Днепра, Дона, Волги и Урала, ко-

торые первые просятся на язык, трудно опустить обе Двины, Тигр да Евфрат, и называемые самим поэтом Неву, Нил и

Ганг» [Брандт: 181]. Отметим, что, вопреки Брандту, Евфрат не

остался без внимания поэта.

202

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

жет. Обратим внимание на со-/противопоставления, органи-

зующие список рек в РГ:

1. От Нила до Невы: «осевые» реки, текущие на север; не-

давно завоеванное Петром северное пространство сополагает-

ся с ассоциирующимся с древностью экзотическим южным

локусом, сопоставление напоминает о петербургских сфинк-

сах (вызывающих в памяти египетские походы Наполеона10); 2. От Эльбы до Китая: западная граница сополагается во-

сточной; Эльба в контексте панславизма — древняя граница

германских и славянских племен, в связи с этим ср. тему

«обезъязыченных немцем» (полабских) славян. С другой сто-

роны, упоминание Эльбы вновь вызывает наполеоновские ас-

социации (как в связи с зарубежной кампанией 1813–1815 гг., так и по омонимии с островом Эльба);

3. От Волги по Евфрат; вновь актуализируется оппозиция

север — юг, корреспонденция с парой (1) по признаку свое —

экзотическое подчеркнута зеркальным (с севера на юг) на-

правлением течения. Вновь речь идет о реках «осевых». Сопо-

ложение Волги с тремя присутствующими в РГ экзотическими

гидронимами предсказано в финале стихотворением И. И. Дми-

триева «К Волге» (1794):

Но страннику ль тебя прославить

Он токмо в искренних стихах

Смиренну дань хотел оставить

На счастливых твоих брегах.

О, если б я внушен был Фебом,

Ты первою б рекой под небом,

Знатнейшей Гангеса была!

Ты б славою своей затмила

Величие Евфрата, Нила

И всю вселенну протекла [Дмитриев: 29].

Евфрат в одической поэзии XVIII в. (к которой отчетливо

апеллирует Тютчев в своих пророчествах) — это не столько

окраина современной Османской империи (что справедливо и

10 Ср. к этой теме: [Ронен].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

203

относительно Нила), сколько сакральная река — место, где

располагался Эдем11.

4. От Ганга до Дуная; возвращение к оппозиции восток —

запад, обе реки — скорее «граничные» (по Дунаю проходила

граница Римской империи). При этом если Дунай вписывается

в традицию как река историческая (и уже упоминавшаяся

Тютчевым в интимной лирике), связанная со славянской те-

мой, то Ганг репрезентирует архаический Восток, уже не вет-

хозаветный, но напоминающий об империи Александра Маке-

донского и о заветных пределах всякого европейского рывка

на Восток (что вновь косвенно возвращает нас к наполеонов-

ской теме).

Упоминание в ряду рек Китая прямо мотивировано необ-

ходимостью, с одной стороны, держаться сакральной «семер-

ки», а с другой — симметрично разместить в двух стихах шес-

тистопного ямба восемь парных имен. В представленной здесь

вариации той чрезвычайно популярной в поэзии XVIII–

XIX вв. стилистической фигуры, которую Л. В. Пумпянский

назвал «формулой протяжения России» или «империальной

формулой» [Пумпянский: 22–24], это обстоятельство заслужи-

вает специального внимания. Хотя в парных конструкциях, образованных с участием предлогов «от» и «до», вполне до-

пустимо соединение объектов, принадлежащих разным поня-

тийным рядам и, в частности, топонимов и гидронимов (ср.

у Ломоносова: «От Иберов до вод Курильских, / От вечных

льдов до токов Нильских…», ср. выше о послании «К Ганке»), думается, что для современников Тютчева Китай в этом ряду

ассоциировался в первую очередь не с Ломоносовым, но с

пассажем из пушкинской инвективы «Клеветникам России»:

«<...> от Перми до Тавриды, / От финских хладных скал до

пламенной Колхиды, / От потрясенного Кремля / До стен не-

движного Китая…». В 1831 г. Тютчев оценивал пушкинский

антипольский триптих весьма скептически (см. об этом: [Ос-

поват 1987]), теперь же он не только сочувственно подхваты-

11 Подборку параллельных мест в поэзии XVIII в. см.: [Оспо-

ват 2000: 266 (2-я пагин.)].

204

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

вает «формулу протяжения», но и лексически обозначает ее

преемственность с пушкинским текстом.

Следует отметить, что инвектива Пушкина очерчивает

именно точные географические ориентиры. Сопоставление ло-

кусов описывает пространство «русской Земли» как набор

культурно маркированных оппозиций, лишь одна из которых

очерчивает собственно границы (север и юг: от «финских

хладных скал до пламенной Колхиды» — помимо одического

сопряжения «далековатых» областей примечательно, что упо-

минаются недавние, актуальные территориальные завоевания

александровского и николаевского времени). Две другие пары

у Пушкина строятся по иному принципу: соположены «внут-

ренние», исконные локусы (периферийная некогда Пермь и

«сердце России» — стены Кремля) и новые (южная и восточ-

ная) границы.

Тот же прием четкого описания пространства встречаем мы

в пушкинском тексте, написанном задолго до инвективы и

также, несомненно, памятном Тютчеву во время написания

РГ12. Речь идет о сцене «Царские палаты» в «Борисе Годуно-

ве», где мы встречаем едва ли не ближайший к Тютчеву по

времени очерк «русской географии», отчетливо перекликаю-

щийся с РГ (лексические пересечения выделены нами): Царь.

<…>

А ты, мой сын, чем занят? Это что?

Феодор.

Чертеж земли московской; наше царство

Из края в край. Вот видишь: тут Москва,

Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море, Вот пермские дремучие леса,

А вот Сибирь.

Царь.

А это что такое

Узором здесь виется?

12 Отметим, что 5/17 января 1853 г. Тютчев в Овстуге читает до-

машним трагедию Пушкина вслух [Тютчев в письмах…: 253].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

205

Феодор.

Это Волга.

Царь.

Как хорошо! вот сладкий плод ученья!

Как с облаков ты можешь обозреть

Всё царство вдруг: границы, грады, реки.

В противоположность четкой инвентарной оформленности

наличного геополитического пространства в обоих текстах

Пушкина, Тютчев, повторяя ключевые термины диалога в

трагедии и отчетливо ориентируясь на стихотворение «Кле-

ветникам России», предлагает нарочито затемненный набро-

сок грядущей географии своего «пятого царства»13. Прозре-

ваемые водные «границы» «Царства Русского» призваны не

только собственно ограничить его, но и указать на заведомую

неопределенность любого современного ограничения, обозна-

чив векторы движения «на север, на восток, на юг и на закат».

Расширяющееся до баснословных пределов пространство

Империи заставляет вспомнить тютчевские лирические декла-

рации другого рода. Здесь, с одной стороны, микрокосм может

описываться как «Элизиум теней», замкнутый Космос, проти-

востоящий хаотическому, лишенному границ внешнему ми-

ру (в политической лирике периода европейских революций

конца 1840-х гг. аналогичны концепции таких текстов, как

«Море и утес» и «Уж третий год беснуются языки…»). С дру-

гой стороны, душа стремится разрушить границы, «с беспре-

дельным… слиться». В политической лирике это соответству-

ет теме пространственной экспансии, раздвигающей границы

13 Отметим, что имплицитная отсылка к пророчеству Даниила о Пя-

том Царстве, доводящая до предела тютчевскую линию передо-

верения пророчества высшей инстанции, содержится уже в на-

бросках к «России и Западу». Известное место из раздела «Рос-

сия» здесь явно ориентировано именно на этот библейский ис-

точник: «4 сменившихся Империи. 5-я — последняя и оконча-

тельная» [Тютчев 2003: 195, 452–455].

206

Р. Лейбов. «Русская география» Ф. И. Тютчева

Русского Царства до «завещанных веками» и предсказанных

в Писании пределов легендарных «великих рек»14.

ЛИТЕРАТУРА

Брандт: Брандт Р. Ф. Материалы для исследования «Федор Ивано-

вич Тютчев и его поэзия» // Изв. Отд. рус. яз. и словесности

имп. Акад. наук. 1911. Т. 16. Кн. 2.

Дмитриев: Дмитриев И. И. Сочинения. М., 1986.

Летопись: Летопись жизни и творчества Ф. И. Тютчева. М., 2003.

Кн. вторая: 1844–1860.

Лотман: Лотман Ю. М. Поэтический мир Тютчева // Лотман Ю. М.

О поэтах и поэзии. СПб., 1996.

Осповат 1989: Осповат А. Л. Неясный эпизод в биографии Тютче-

ва: II. Еще о заграничной поездке Тютчева в 1853 г. // Ф. И. Тют-

чев. М., 1989. (Лит. наследство; Т. 97. Кн. II).

Осповат 2009: Осповат А. Л. Словарь основных имен и понятий //

Сумароков А. Оды торжественныя. Елегии любовныя. М., 2009.

Пумпянский: Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разу-

ма // Русская литература XVIII – начала XIX века в общественно-

культурном контексте. Л., 1983. (XVIII век. Сб. 14).

Ронен: Ронен О. «Россия — Сфинкс» // Новое литературное обозре-

ние. 1996. № 17.

Тютчев 1934: Тютчев Ф. И. Полн. собр. стихотв.: В 2 т. М.; Л., 1933–

1934.

Тютчев 1965: Тютчев Ф. И. Лирика: В 2 т. М., 1965.

Тютчев 1987: Тютчев Ф. И. Полн. собр. стихотв. Л., 1987.

Тютчев 2003: Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и письма <sic!>: В 6 т.

М., 2003. Т. 3.

Тютчев в письмах: Тютчев в письмах и дневниках членов его семьи

и других современников // Ф. И. Тютчев. М., 1989 (Лит. наслед-

ство; Т. 97. Кн. II).

14 Ср. анализ РГ в статье Ю. М. Лотмана, обратившего внимание на

единое решение пространственной темы в лирике Тютчева (как

«неполитической», так и «политической») [Лотман: 581].

* * *

Следующий фрагмент закономерно завершает параграф о русском и поль-

ском пространствах, представляя суммарный очерк поэтических контек-

стов, в которых появлялось в русской лирике первой половины XIX в. имя

польской столицы. Микросюжеты, порождаемые устойчивыми рифмен-

ными сочетаниями, давно стали законным объектом внимания для истори-

ков литературы. Однако для истории идей они не менее интересны. Анализ

сочетаний с именем Варшавы в русской поэтической продукции 1830-х гг.

демонстрирует, насколько значимую роль в интерпретации актуальных

событий играет вместимость рифменного гнезда. Акустический облик

имени города может сыграть решающую роль в определении места этого

города на политической карте империи.

2. 1. 4. Русская слава и польская столица:

к истории одного клише*

Роман Лейбов

Предлагаемый раздел, развивающий исследовательский сю-

жет, первый подход к которому мы с соавторами постарались

представить в докладе на X Тыняновских чтениях (2000)1, од-

новременно примыкает к обширной работе, посвященной

комментариям к ранней политической лирике Тютчева2. Пер-

вое обстоятельство определяет ракурс наших наблюдений, второе — их хронологический фокус (начало 1830-х гг.), экс-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». В основании параграфа лежит статья автора: Русская

слава и польская столица: к истории одного рифменного клише //

История литературы. Поэтика. Кино: Сборник в честь Мариэтты

Омаровны Чудаковой. М., 2012. С. 187–198.

1 См.: [Лейбов, Степанищева, Фрайман; Лейбов, Лекманов]. Про-

блема «рифма и топоним» в связи с «московским текстом» не-

давно была поставлена в работе: [Лосев]. Ср. также посвященные

отдельным рифмопарам или рифменным гнездам работы [Обат-

нин; Фрайман; Boele: 164–182].

2 Эта работа ведется нами совместно с А. Л. Осповатом.

208

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

курсы в более поздние эпохи эпизодичны и сугубо иллюстра-

тивны3.

Обладая предельно конкретным, уникальным денотатом, имя собственное, в особенности — топоним дает широкий

спектр коннотаций, связанных с культурно-историческими

контекстами. Сама частота употребления астионимов в разных

речевых жанрах наглядно представляет картину пространст-

венно-культурной иерархии, своеобразной цивилизационной

карты4. При этом выдвижение имени собственного в рифмен-

ную позицию закрепляет не только лексему, но и ее связи

с рифмующимися единицами, что в пространстве лирического

текста означает создание устойчивой тематико-сюжетной свя-

зи между образующими повторяющиеся созвучия словами.

Разумеется, сказанное касается не только астионимов, но

3 При работе над статьей мы активно пользовались возможностями

«Национального корпуса русского языка» (www.ruscorpora.ru; далее — НКРЯ), цитаты, найденные с помощью НКРЯ, приводят-

ся ниже без ссылок на издания.

4 Для русской поэзии XVIII – первой половины XX вв., с разной

степенью подробности учтенной НКРЯ, картина выглядит так

(приводятся названия городов империи и количество вхождений

лексем, учтены тексты, написанные до 1918 г., исключены из рас-

смотрения локализующие пометы после текстов): Москва 1183, Петербург + Петроград + Петрополь 156 + 48 + 116 = 320, Киев 185; Казань 94, Варшава 74, Новгород 57 (без различения Великого и

Нижнего), Полтава 48, Псков 42; Одесса 24, Рязань 22, Севасто-

поль 17, Тверь 17, Смоленск 16, Кострома 15, Тамбов 14, Ревель

14, Астрахань 14, Тула 14, Чернигов 12, Вильна 12, Рига 11, Са-

ратов 11, Архангельск 7, Воронеж 7, Ялта 6, Вологда 4. Для срав-

нения приведем данные по некоторым иностранным астионимам: Рим (и как город, и как государство) — 850; Париж — 288; Вене-

ция — 81; Лондон — 45; Берлин — 35; Вена — 32; Мадрид и

Мадрит — 8+11=20; Ницца — 19; Амстердам — 14; Лиссабон —

11. Экзотическая столица Португалии, упоминающаяся в связи

с катастрофическим землетрясением (линия, дошедшая до Бло-

ка), а также как ультраромантический полупародийный варва-

ризм (Мятлев, Ростопчина), оказывается для русских стихов бо-

лее актуальной, чем Харьков, Курск и Самара вместе взятые.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

209

в связи с особым статусом имени собственного в языке и

культуре5 явление семантической связанности рифмующихся

лексем приобретает особую остроту6. Уже в XVIII в. такие

связи начали превращаться в клише. Как отмечает М. Л. Гас-

паров, в это время

<…> разработка точной рифмы, предпочтительно богатой

и предпочтительно неглагольной, до предела стесняла сеть огра-

ничений, налагаемых на стих в отличие от прозы. Это было хо-

рошей школой для поэтов, но таило и опасности. Круг рифмую-

щих слов оказывался очень узок, это приводило к частым повто-

рениям; ограничения в выборе слов, налагаемые стилистикой и

тематикой классицизма, этому только способствовали. Такие

рифмы, как «держава — слава», «Елисавета — света», «Екатери-

на — крина» в одах, «кровь — любовь», «минуты — люты», 5 См. об этом: [Лотман, Успенский].

6 Показательна сопряженность тем имени и рифмы в метапоэтиче-

ской мифологии: напомним, как Державин откликнулся на ошиб-

ку привратника, принявшего пакет, адресованный соседу и одно-

фамильцу поэта, обер-священнику И. С. Державину: «Един есть

Бог, един Державин, / Я в глупой гордости мечтал. / Одна мне

рифма ― древний Навин, / Что солнца бег остановлял. / Теперь

другой Державин зрится, / И рифма та ж ему годится; / Но тот

Державин поп, не я: / На мне парик, на нем скуфья» («Приврат-

нику», 1808). Отметим, что с точки зрения русского рифмовни-

ка (даже не расшатанного державинского, но соблюдающего нор-

мы безукоризненной точности, хотя и не графической, а только

фонетической) с фамилией поэта сочетаются вполне уместные

прилагательные «славен» и «равен», впоследствии активно ис-

пользовавшиеся русскими поэтами в этой функции. Однако в по-

этическом сознании Державина созвучие означает персональное

уподобление поэта и библейского героя. Показательно, что в на-

писанном от лица соседа поэта ответе — «Послании моему сек-

ретарю» — рифменный аргумент демонстративно отметается, вместо него оппонент предлагает идеологическую этимологиза-

цию фамилии: «Един есть Бог и Вседержитель, / Державин есть

державы житель: / В державе житель не один, / А рифма есть ни

род, ни чин. // Нет нужды спорить мне с пиитом, / Богатой рифмы

мне не жаль» [Державин: 426–427].

210

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

«страсти — власти — части» в песнях, «хлопочет — хочет» в бас-

нях, стали так банальны, что вызывали насмешки [Гаспаров: 93–

94; ср. описание клишированных рифменных гнезд в высоких

жанрах поэзии середины XVIII в.: Западов: 64–65].

Освоение отдельных топонимов русским рифмовником зави-

сит от двух рядов — внелитературного (культурной актуаль-

ности объекта) и имманентно-поэтического (рифменного гнез-

да, в которое в данный момент имя входит). Актуальность

может быть более или менее постоянной, связанной с устой-

чивым, исторически обусловленным местом объекта в нацио-

нальной (или шире — международной) культурной мифоло-

гии, или же окказиональной-злободневной, редко пережи-

вающей свою эпоху. При этом правила формирования и объе-

мы рифменных гнезд — также параметры переменные, зави-

сящие от двух основных факторов: действующих правил риф-

мовки (включающих фонетические и морфологические огра-

ничения) и общих принципов отбора лексики для текстов дан-

ного жанра или типа. Выдвижение имени в рифменную пози-

цию, таким образом, может быть описано, с одной стороны, как наложение дополнительных ограничений на контекст ис-

пользования топонима, с другой стороны — как аккумуляция

вокруг имени устойчивого облака дополнительных смыслов, транслирующегося традицией7.

Интересующий нас эпизод связан с топонимом «Варшава», относительно поздно освоенным русской поэзией и сильно

связанным с текущей политикой и национальной мифологией.

Кроме того, в этом случае мы имеем дело с включением топо-

нима в уже сложившееся рифменное гнездо с достаточно ярко

очерченным лексико-тематическим ядром, в центре которого

7 В этом отношении функционирование рифменных клише подоб-

но феномену семантического ореола размера: в обоих случаях

метапоэтическая мифология склонна описывать условное как ор-

ганическое, для обоих особое значение могут иметь прецедент-

ные тексты.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

211

существительное слава, широко представленное в разных зна-

чениях в поэзии XVIII в.

Примечательно, что один астионим был уже включен в это

гнездо до появления там «Варшавы» — это «Полтава», устой-

чиво рифмующаяся с центральной лексемой гнезда8. Разуме-

ется, «слава» здесь — не «молва» или «репутация» (как в са-

тирах Кантемира, где несколько раз встречается рифма «сла-

вы/нравы»), а Полтава — не губернский город. Другие лексе-

мы, входящие в это «батально-одическое» петровское риф-

менное гнездо — «держава», «кровавый» и присоединившееся

уже в следующем столетии к нему прилагательное «двугла-

вый» — также представлены в наборе «полтавских рифм», определяющемся в эпоху Ломоносова и доходящего до позд-

него Жуковского9 а затем воскресающего в рифмах Брюсова10

8 НКРЯ позволяет в первом приближении описать коэффициент

рифменной связанности отдельных топонимов (т. е. отношение

рифменных вхождений к общему числу вхождений), который

косвенно будет указывать на реализованную в корпусе русских

стихов контекстуальную связь топонима и некоторого конечного

числа лексем, образующих вокруг имени облако потенциальных

тематико-сюжетных линий; чем выше этот коэффициент, тем ме-

нее свободным является введение имени в текст. Коэффициент

рифменной связанности демонстрирует напряжение между двумя

описанными нами рядами: маркированность имени собственного

диктует выдвижение астионима в рифменную позицию, однако

правила рифмовки могут этому противиться. В качестве фоновой

величины можно рассмотреть рифменную связанность частотных

лексем: сердце (1451/16911 = 0.09), ночь (2439/10519 = 0.23), лю-

бовь (3223/12813 = 0.25), любить (3044/10648 = 0.29) , день (5021/

17423 = 0.29). Применительно к нашей теме, интересно, что абсо-

лютным чемпионом по рифменной связанности среди астиони-

мов будет Полтава (0,72, т. е. почти в ¾ случаев слово входит

в состав рифмопары). У Варшавы этот коэффициент равен 0,35, у Москвы (по данным за 1800–1845 гг.) — тоже 0,35, а у Киева, которому не повезло с парами — всего 0,08 (в этом отношении он

подобен сердцу в общепоэтическом лексиконе).

9 Чудотворящая звезда / Петрова знамением славы / Нам воссияла

в день Полтавы («1 июля 1842 г.»).

212

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

и почти пародийно реанимированного (уже вне петровского

мифа) у А. Тинякова11.

В этом контексте совершенно закономерно ожидать вклю-

чения астионима в сложившееся рифменное гнездо в 1794 г., после штурма Праги и покорения войсками Суворова поль-

ской столицы12. Лирики конца XVIII в., воспевавшие триумф, однако, этим не злоупотребляли. В рифменную позицию ас-

тионим не попадает ни в «Стихах графу Суворову-Рымникско-

му, на случай покорения Варшавы» И. И. Дмитриева, ни в сти-

хотворении Державина «На взятие Варшавы». Характерно, что

И. И. Дмитриев и в анонимно получившем широкое распро-

странение в рукописных копиях (см. об этом [Болотов: 24–25])

«Гласе патриота на взятие Варшавы» не рифмует ни с чем

слово «Варшава», но в самом начале текста вводит рифмопа-

ру, отзывающуюся на это опущенное ключевое слово (этот

прием можно назвать рифменной липограммой):

Вопи, союзница лукава

Отныне ставшая рабой:

10 И пусть, обманут зовом славы / Ты дерзко жребии метал, /

Пусть на пустых полях Полтавы / Судьбу столетий проиг-

рал («Карл XII», 1906).

11 Царицын и Харьков с Полтавой ― / Под властью рабочей руки, /

И движутся дальше со славой / Бесстрашные наши пол-

ки («Красноармейцы», 1919).

12 Отметим, что задним числом рифма слава/Варшава приписыва-

лась самому полководцу. В фильме В. Пудовкина и М. Доллера

«Суворов» (1940) вернувшийся из опалы фельдмаршал приветст-

вует ликующие войска возгласами: Измаил! Слава! Варшава!

Слава! Полтава! Слава! Слава! Думается, эта географическая

глоссолалия в роде «заумного Тургенева» восходит к многократ-

но тиражировавшемуся впоследствии приказу Суворова перед

штурмом Праги ( Кого из нас убьют — царство небесное, жи-

вым — Слава! Слава! Слава! ), впервые появившемуся, впрочем, лишь в 1847 г. в книге Я. Старкова «Рассказы старого воина о Су-

ворове», т. е. тогда, когда название города уже прочно вошло

в рифменное гнездо.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

213

«Исчезла собиесков слава!»

Ходи с поникшею главой <...> 13

Аналогичным образом поступает Н. А. Львов в «Солдатской

песни на взятие Варшавы» (1796). Этот пример еще показа-

тельнее — слово Варшава тут есть, но оно не попадает в риф-

менную позицию, заменяясь в ней метафорой:

Холя с гребнем приходила

Буйну голову чесать,

И пришла, да отступила,

Русска грудь не ходит вспять.

<…>

Буйну голову шершаву

Кто клокотил, кто трепал?

Русский выступил на славу,

Взял Варшаву, расчесал

и Державин, в упомянутом стихотворении которого встречаем

рифму правы/славы14 .

Можно предположить, что отсутствие лексемы в рифмен-

ной позиции имело идеологическую нагрузку (своеобразное

табу, наложенное на имя побежденной столицы противника)15.

Однако подключение нового астионима к рифменному

гнезду, формирующемуся вокруг батальной славы, все же

происходит сразу после завершения суворовского похода на

13 Ср. у Державина в позднейшем (1797, 1804) «Мужестве»: Без

бодрственной одной главы, / Чем вознеслась / Собийсков слава, /

Став жен Цитерою, Варшава / Уж не соперница Москвы.

14 Отметим у Львова, Дмитриева и Державина (в «Мужестве») со-

пряжение тем столицы и головы, поддержанного как прозрачной

латинской этимологией слова capital, так и русским графическим

сходством ( слава/глава).

15 Ср. поэтический призыв к лишению мятежной провинции имени

в написанном в иную эпоху на новое покорение Варшавы стихо-

творении В. Туманского: «Реки: нет Польши и не будет, / И имя

Польши мир забудет! / И на развалинах ея / <…> Возникнет Русь

передовая » (цитируется в записи А. И. Тургенева; см. об этом

в предыдущем параграфе настоящей книги).

214

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

Польшу. В начале 1795 г. А. Т. Болотов записал ходившее в то

время по рукам шуточное стихотворение, первый же стих ко-

торого завершается именем города:

Поклон отвесила Варшава

Удалым русским молодцам,

Сказала: будь и честь и слава,

Молодчики! навеки вам;

Сказала — слово раздалося,

Помчалося и пронеслося,

До четырех земли концов!

Злодеи говорят сквозь зубы:

Мы трубим на весь мир, как в трубы:

Кто станет против руссаков? [Болотов: 25]

Рифмопара обнаруживается, впрочем, не только в бурлескном

контексте: мы находим ее также в оде В. Петрова «На взятие

Варшавы 1795 года, Марта 20 дня». Появляющиеся в небе над

Варшавой фигуры мифологических предков — Михаила Ро-

манова, кн. Дмитрия Пожарского и гражданина Козьмы Ми-

нина-Сухорука

Под осеняющей их славой,

Златых сияний в красоте,

Пловущи тихо над Варшавой

Остановились в высоте [Петров: 171].

Здесь «слава» — не абстрактный атрибут героя-полководца

или русского воинства, но богиня (Fama), фигура аллегориче-

ской композиции. Ту же фигуру мы находим и в «Оде на взя-

тие Варшавы победоносным воинством великия Екатерины, со-

чиненной Петром Лобысевичем в Херсоне 20 ноября 1794 го-

да» [АГМ: 580]:

Летит в венце лавровом Слава

И звонкою гремит трубой:

«Попран мятеж! Уже Варшава

Лежит под Росскою пятой.

Екатерина повелела!

На дерзких буря возгремела,

Смутился полн сомненья ков.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

215

Румянцев рек! Ступил Суворов!

И туча вредных заговоров

Низверглась в преисподний ров».

Эта традиция, связывающая астионим с суворовской славой, подхватывается в новом столетии. А. С. Шишков вводит риф-

му в «Надпись» к изваянию Суворова (опубликованную во

втором номере «Друга просвещения» на 1805):

Суворов здесь в меди стоит изображен;

Но если хочешь знать сего героя славу,

Спроси Италию, Стамбул, Париж, Варшаву,

Царей, вельмож, граждан, солдат, детей и жен.

Париж помянут тут, конечно, не только в связи итальянским

походом Суворова, но и в перспективе активно готовящейся в

это время антинаполеоновской кампании; напоминание о судь-

бе Варшавы должно послужить уроком Бонапарту, только что

провозглашенному императором. Та же логика определяет

соседство имен двух столиц и в тексте 1812 года, продолжаю-

щем державинско-львовскую линию «громпобедных хоре-

ев» — «Солдатской песне» И. А. Кованько, сочиненной по по-

лучении известия о взятии неприятелем Москвы16: Побывать в столице — слава,

Но умеем мы отмщать:

Знает крепко то Варшава

И Париж то будет знать!

Отметим, что по завершении европейской кампании эта линия

закономерно исчезает из русского рифмовника: в коллектив-

ном послании Батюшкова, Жуковского, Пушкина и Плещеева

«К Вяземскому» (1817) рифмопара попадает в контекст шу-

точной домашней поэзии (первые два стиха — Зачем, забыв-

16 О скептической реакции «паркетных умников», не верящих в

русскую победу, на песню Кованько см. в мемуарах редактора

«Сына Отечества», в первом номере которого появилось стихо-

творение: [Греч: 186].

216

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

ши славу, Пускаешься в Варшаву — написаны рукою Батюш-

кова17). Слава тут — атрибут не воина, но литератора.

«Суворовский эпизод» в истории рифменного гнезда, предан-

ный почти полному поэтическому забвению в позднюю алек-

сандровскую эпоху, был реанимирован в 1831 г. Имя польской

столицы в рифменной позиции (как и другие рифмы одическо-

го гнезда «славы») превращается в лейтмотив стихотворных

текстов, посвященных завершению польской кампании. Дру-

гие частотные лексемы, входящие в интересующее нас риф-

менное гнездо, помещаются в общее тематико-сюжетное поле: славе двуглавого орла, символа российской державы противо-

стоит падшая гордая Варшава. Еще одно прилагательное, примыкающее к этому ряду — кровавый — может выступать

как устойчивый эпитет («бой кровавый») либо как атрибут

польского бунта, расправа над которым справедлива и зако-

номерна.

Приведем подборку из довольно обширного поэтического

венка Паскевичу и русскому воинству, выбирая цитаты из

опубликованных в русских газетах осени 1831 г. текстов, в которых представлены рифмы к астиониму:

Попрал Кавказ и Арарат,

Мидян и сонм народов горских; —

Струями светлыми Эвфрат

Поил коней его Заволжских: —

17 Ср. отзвук этой рифмы в упомянутом выше Т. Н. Степанищевой

письме Вяземского А. И. Тургеневу от 8.11.1818 шуточную па-

рафразу: «Я и то хожу, как убитый, и пою с Сумароковым: Савушка-Сава,

Где твоя слава?

Ой ты, Варшава! » [ОА: 140].

Отметим у Вяземского разработку альтернативных способов

рифменного введения этого астионима в «Станции» (1825). Вар-

шава, представленная в автобиографически-бытовом, а не в исто-

рико-одическом ключе, закономерно обретает тут экзотическую

рифму-полонизм («кава»).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

217

Возстал дыша изменой Лях!

Из глубины могильных сводов

Приподнялся... почий, Суворов, —

Паскевич там! — и Ляхи — в прах!

И на развалинах Варшавы

Возсел уже Орел двуглавый...

(А. Норов. Графу Паскевичу-Эриванскому // Се-

верная пчела. № 202, 9 сент.)

Доклад

<...> Он, прозваньем Эриванский,

<…>

Теперь, стоптав у Вислы берега,

Достал опять мечем привычным славу:

Разбил тройной окоп... и покорил Варшаву.

Справка

<...>

Теперь покрыл себя Он блеском новых дел, И приложил ко славе... славу:

Ужом подполз он под Варшаву

И соколом в нее влетел!..

<...>

Приказали:

Заслугой собственной велик

Пленитель гордыя Варшавы:

За то его, списав, нетленной кистью, лик

Предать бессмертию и в храм поставить славы:

<…>

(Ф. Глинка. Доклад, Справка и Решение // Санкт-

Петербургские ведомости. № 226, 26 сент.)

Чу! Остроленской битвы гул,

Привет Москвы питомцам славы —

То над могилою Варшавы

Золотоглавый Кремль вздохнул!

(А. Шишков 2. На взятие Варшавы. Чувствова-

ния русскаго при громе кремлевских пушек //

Русский Инвалид. № 264, 20 окт.)

Герой Суворов называл —

Штык молодец! — и доказал,

Что наш солдат, с геройской славой,

218

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

Штыком всегда врага разил!

Теперь Паскевич под Варшавой

Нам эту правду подтвердил!..

(Н. Кириллов. Штык // Русский Инвалид. № 284, 9 нояб.)

Из Астрахани

Минувшаго Октября 11 числа происходило в Астрахани торжест-

во о взятии Варшавы и усмирении мятежников <…> петы <…> следующие стихи, сочиненные Н. Ф. Остолоповым и положенные

на музыку О. Е. Шельгорном:

О сын и друг Российской славы!

Внемли глас радостных сердец!

Ты новый приобрел венец

От покорения Варшавы.

(Московские ведомости. № 91, 14 нояб.)

<…>

Наконец

Смирилась гордая Варшава!

Награда храбрым будет слава,

Вождю их — лавровый венец!

<…>

Хвала тебе, о Вождь-Герой,

Любимец громко-звучной славы,

Потрясший мощною рукой

Твердыни гордыя Варшавы!

(Екатерина Данилова. Стихи Светлейшему Кня-

зю Варшавскому, Графу Паскевичу-Эриванско-

му // Московские ведомости. 1831. № 94, 25 нояб.) Наш Орел держал полет,

От Аракса до Варшавы;

И наш добрый Царь, в шесть лет,

Накопил нам много славы!

(Чувства Русскаго, по случаю истекшаго шести-

летия со дня возшествия на Престол Государя

Императора Николая I-го // Санкт-Петербургские

ведомости. № 280, 28 нояб.)

Характерно, что И. И. Дмитриев, как мы помним, уклонив-

шийся от рифмы в 1794 г., использует ее в послании Жуков-

скому 1831 г.:

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

219

Была пора, питомец русской славы,

И я вослед Державину певал

Фелицы мощь, погром и стон Варшавы, ―

Рекла и бысть ― и Польши трон упал.

Это послание написано по поводу получения от Жуковского

двух текстов, в которых интересующая нас рифмопара была

нарочито педалирована. Первый — «Старая песня на новый

лад» («Раздавайся, гром победы!..»; 1831) — написан и опуб-

ликован сразу после получения известия о взятии Варшавы18, он задает тон ансамблю русских лир, процитированному вы-

ше, и продолжает интонацию хореических «солдатских песен»

Львова и Державина, подхваченную в 1812 г. Кованько. Более

того, повторяемая затем на все лады осенью 1831 г. рифмопа-

ра превращается у Жуковского в акустический сигнал, пере-

мещаясь в область изображаемой реальности (соносферы) и

становясь частью поэтического сюжета:

Нет врага... но здесь Варшава!

Развернися, Русский стан!

Братья, слышите ли? Слава!

Бьет на приступ барабан.

<...>

«Эриванский! князь Варшавы!»

Клик один во всех устах.

О, как много русской славы

В сих волшебных именах!

<...>

Спор решен! дана управа!

Пала бунта голова!

18 Это произошло в Царском Селе 4 сентября. Стихотворение напи-

сано одновременно с «Бородинской годовщиной»; уже 5 сентября

стихотворные отклики Пушкина и Жуковского были представле-

ны императору, 7 сентября было получено цензурное разрешение

на выпуск их отдельной брошюрой, в которую вошло также сти-

хотворение «Клеветникам России» [Летопись: 380–381]. 8 сен-

тября песня Жуковского была опубликована и в «Северной пче-

ле» (№ 201). В издания своих сочинений Жуковский этого стихо-

творения не включал.

220

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

И святая наша слава,

Слава русская жива!

Написанное около 12 сентября 1831 г. стихотворение Жуков-

ского «Русская слава», подхватывающее ключевое сочетание

первого текста, выдержано в иной тональности: Жуковский не

отказывается от песенного лада, но теперь это не боевитые

хореи, а куплетно-рефренные ямбы в духе Беранже (каждая

строфа состоит из четырех пятистопных и шести четырех-

стопных стихов). Лирический порыв уступает место историче-

скому эпизму (ср. лейтмотивный зачин основного массива

строф: «была пора»). Здесь развернуто (несколько путано из-

ложенное в «Русской песни…») утверждение: Бились храбро

наши деды, / Бьются храбро их сыны. Дав ретроспективное

описание военных испытаний и побед, Жуковский переходит

к современности:

Знамена развернул мятеж;

Нас позвал лях на пир кровавый,

Но пир дан на поле славы,

Где след наш памятен и свеж…

И гости пира были те ж;

И та ж была судьба Варшавы.

Интересующие нас рифмопары находим и в «Бородинской

годовщине» Пушкина19. Здесь два раза встречаем рифму

«Варшава — слава», один раз рифмуются «Варшавой» и «кро-

вавый» (негативный эпитет стяга восстания) и один раз появ-

ляется маргинальное в этом рифменном гнезде прилагательное

«златоглавый», — атрибут православного Киева, противопос-

тавленного буйной Варшаве (ср. у Тютчева позднее снятие

этого противопоставления, в контексте, предполагающем воз-

можную отсылку к «Бородинской годовщине»: Рассветает

19 Характерно, что в написанной ранее инвективе «Клеветникам

России» этой рифмы нет: законы тематического развертывания (и

своего рода поэтическое суеверие) заставляют избегать громкой

рифмы до усмирения мятежников.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

221

над Варшавой, Киев очи отворил, и с Москвой золотоглавой

Цареград заговорил).

Тютчев откликнулся на подавление восстания стихотворе-

нием «Как дочь родную на закланье…», в котором имя поль-

ской столицы не рифмуется со славой, а еще одна рифмопара, устойчиво входящая в триумфальный набор ( слава/держава), подвергается радикальному переосмыслению (курсивы в ци-

тате — наши):

Так мы над горестной Варшавой

Удар свершили роковой,

Да купим сей ценой кровавой

России целость и покой!

Но прочь от нас венец бесславья,

Сплетенный рабскою рукой!

Не за коран самодержавья

Кровь русская лилась рекой!

Как нам представляется, такое рифменное умолчание не слу-

чайно: оно может свидетельствовать о направленности поэти-

ческой полемики Тютчева20, имевшего, скорее всего, возмож-

ность ознакомиться с победными песнями русских стихотвор-

цев и противопоставившего им свою первую панславистскую

декларацию.

Впрочем, это, как и дальнейшая судьба имени польской

столицы в русском рифмовнике (как во время периодических

обострений русско-польских отношений в XIX–XXI вв., так

и в эпохи затишья старого спора славян21) — тема для даль-

нейших исследований.

20 См. об этом: [Осповат].

21 Ср. демонстративное переосмысление ситуации в августе 1914 г., (после официальной декларации вел. кн. Николая Николаевича

о будущем воссоединении польских земель и автономии Польши) с перемещением ключевой лексемы «слава» в середину стиха: В первый раз по улицам Варшавы / С легким сердцем прохожу

один. / Не гнетет меня кошмар кровавый / Темной славы роковых

годин (Брюсов). С другой стороны, ср. в неопубликованном аги-

тационном наброске Маяковского 1920 г.: Шляхта зарвалась, 222

Р. Лейбов. Русская слава и польская столица

ЛИТЕРАТУРА

АГМ: Архив графов Мордвиновых. СПб., 1901. Т. II.

Болотов: Современник<,> или Записки для потомства Андрея Тимо-

феевича Болотова // Библиограф. 1896. № 2.

Гаспаров: Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. М., 2000.

Греч: Греч. Н. И. Воспоминания // Греч Н. И. Записки о моей жизни.

М., 1990.

Державин: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями

Я. Грота. СПб., 1866. Т. III.

Западов: Западов В. А. Державин и русская рифма XVIII в. //

XVIII век. Сб. 8: Державин и Карамзин в литературном движении

XVIII – начала XIX века. Л., 1969.

Лейбов, Лекманов: Лейбов Р., Лекманов О. Заметки о Тарту в совре-

менной русской поэзии: освоение места // Блоковский сбор-

ник XVIII. Россия и Эстония в XX в.: диалог культур. Тарту, 2010.

Лейбов, Степанищева, Фрайман: Лейбов Р., Степанищева Т., Фрай-

ман И. Рифменное клише как аргумент в идеологических спорах: к истории одной русской рифмопары // И время и место: Истор.

филологич. сб. ст. к 60-летию А. Л. Осповата. М., 2008.

Летопись: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. М., 1999. Т. 3: 1829–1832.

Лотман, Успенский: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф — имя —

культура // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллин, 1992.

Т. I: Статьи по семиотике и топологии культуры.

Лосев: Лосев В. В. Как много в этом звуке? ( Москва как рифма

в классической и современной русской поэзии) // Москва и «мос-

ковский текст» в русской литературе ХХ в.: Материалы VIII Ви-

ноградовских чтений. М., 2005.

Маяковский: Маяковский В. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1961. Т. 13: Письма и другие материалы.

ОА: Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1899. Т. I.

Обатнин: Обатнин Г. «Поэзия грамматики» // С любовью к слову: Festschrift in Honour of Professor Arto Mustajoki on the Occasion of his 60th Birthday. Helsinki, 2008.

отучим ее ж. / Ваши марш в славу. / Даешь / Варшаву! [Маяков-

ский: 143].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

223

Осповат: Осповат А. Л. Пушкин, Тютчев и польское восстание

1830–1831 годов // Пушкинские чтения в Тарту: Тезисы докл. на-

учн. конф. Таллинн, 1987.

Петров: Сочинения Василия Петрова. СПб., 1811. Ч. II.

Фрайман: Фрайман И. Рифменное клише «любовь — кровь» в рус-

ской лирике 1820–1830-х годов // Тартуские тетради. М., 2005.

Boele: Boele Otto. The North in Russian romantic literature. “Rodopi”: 1996.

2. 2. Малороссийское пространство*

Инна Булкина

В этом параграфе будут рассмотрены сюжеты и топосы т. н. «киевско-

го» и шире — «малороссийского» литературного пространства. У этого

пространства своя идеология, продиктованная литературной традицией, исторической памятью и в немалой степени определяемая присущей этой

территории конфессиональной ситуацией (см. об этом в главе 1, параграфе

1.2.). Киевское и малороссийское пространство могло описываться как

светское и сакральное, сказочное и историческое, героическое и траве-

стийное. Материалом для анализа стали литературные тексты, оперные

либретто и травелоги, созданные в первой половине XIX в. и, так или иначе, связанные с малороссийскими и киевскими историческими и квазиисториче-

скими реалиями.

Сюжетология неотделима от жанровой истории, и здесь будет про-

слежено развитие «сказочной» левшинской линии и дальнейшее усложнение

ее характерными мотивами романтической фантастики. Речь пойдет о

киевских колдунах-чужеземцах — о «пане Твардовском» и о малой киевской

демонологии А. Ф. Вельтмана («Сердце и думка», 1838).

Совершенно иным образом характеризуется малороссийское и киевское

пространство в травелогах. Оно также зачастую описывалось с оглядкой

на литературные источники, но структура его этим не исчерпывается.

Некоторые общие черты «киевских путешествий» связаны, с одной сторо-

ны, — с традицией средневековых хожений, с другой — с литературой ев-

ропейского сентиментализма. Но в каждом таком путешествии присут-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статей автора: К сю-

жету о пане Твардовском: контексты «киевской» баллады Жуков-

ского // Пушкинские чтения в Тарту 3: Материалы международ-

ной научной конференции, посвященной 220-летию В. А. Жуков-

ского и 200-летию Ф. И. Тютчева. Тарту, 2004. С. 41–63; Легенда

о пане Твардовском и ее рецепция в русской литературе // Рус-

ская литература в европейском контексте. Материалы междуна-

родной конференции. II. Instytut Rusystyki Uniwersytetu Warszaw-skiego. Warszawa, 2009. С. 59–67; «Оперные репризы Вельтма-

на» // Немузыкальное приношение. Сборник в честь 65-летия

Б. А. Каца. СПб.: Европейский университет, 2013; «Антипалом-

ничество»: киевские путешествия кн. И. М. Долгорукова на фоне

малороссийских травелогов начала XIX века (в печати).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

225

ствует свой индивидуальный биографический сюжет, и в этом можно убе-

диться на примере путевых заметок кн. И. М. Долгорукого.

Оперное и балладно-сказочное киевское пространство.

Легенды о киевских колдунах и грешниках

Легенда о колдуне-чернокнижнике и бесовском искушении, о грешнике и спасении оказалась востребована киевской лите-

ратурной мифологией, парадоксальным образом соединявшей

в себе сюжеты о крещении и «памятники древнего суеверия», истории о монахах, колдунах и русалках, «киевских ведьмах»

и «киевских святынях» [Булкина 2004: 96–97]. Нас здесь более

всего занимает собственно киевская топика, ее инерция и ее

взаимодействие с жанровой историей и авторской поэтикой.

До сих пор работы, связанные с сюжетом о пане Твардов-

ском, касались главным образом проблемы источников: речь

шла о происхождении предания и его появлении в русской ли-

тературе. М. П. Алексеев [Алексеев 1968, 1983] убедительно

доказал, что источники литературных сюжетов — книжные и

поздние («Русские сказки» Левшина и баллада Мицкевича) и

что соответствующие украинские фольклорные записи — еще

более поздние и носят вторичный характер (переработки поль-

ской баллады и ее переводов). Исходя из такой атрибуции, М. П. Алексеев отрицал какую бы то ни было русскую устную

традицию польского предания и связь его с «Повестью о Сав-

ве Грудцыне». Но этот вывод был несколько позже оспорен «но-

вонайденным» рукописным сборником, датируемым 40-ми го-

дами XVIII века и содержащим российскую повесть о купце, продавшем душу дьяволу, и сразу вслед за нею «Историю о

пане Твердовском и его славных действиях» [Бегунов 1983].

События древнерусской повести относятся к осаде Смолен-

ска (1632–1634), сюжеты о грешнике, продавшем душу и спа-

сенном Богородицей, роднятся, что не исключает других, при-

знаваемых традицией источников повести о купце (древнерус-

ских и греческих). От такого рода историй ее отличает лишь

«католическая» концовка: Богородица в роли чудесного спа-

сителя.

226

И. Булкина. Малороссийское пространство

Характерно, что говоря об источниках «Русских сказок»

Левшина, М. П. Алексеев ссылается на работу В. В. Сиповско-

го по истории русского романа и упоминает исключительно

западноевропейские романы («в числе их источников были

произведения Ариосто, Тассо, Виланда, Мермонтеля»); тем са-

мым он акцентирует «книжное», а не фольклорное происхож-

дение «сказок». Однако таким образом минуется другой непо-

средственный источник сборников Левшина, Чулкова и По-

пова — не «книжная», и не вполне «устная», но рукописная, лубочная традиция, — т. н. «массовая литература» XVIII в. То, что Чулковым и Левшиным было «поднято» из лубка, «преоб-

ражено» в литературу (см.: [Плюханова: 78–79]), и в литерату-

ре затем в том или ином качестве получило развитие, зачастую

возвращалось в устную традицию, в лубок, или параллельно

продолжало существовать в лубке.

Нас интересуют первые литературные обработки легенды, и они очевидно восходят к «Русским сказкам» Левшина. Ис-

тория о пане Твардовском была контаминирована Левшиным

в «Повесть об Алиоше Поповиче, богатыре, служившем князю

Владимиру» (1780). Польский чернокнижник является в конце

повести, когда Алеша после череды подвигов возвращается

в Киев. Он решает проехать «сквозь великую Польшу», ему

указывают кратчайшую дорогу, каковая «непроходима», по-

тому что «в средине леса, простирающегося на сто верст, на-

ходится древнее капище, в коем погребен великой волшебник

польский, который умерщвляет всех мимоходящих» [Лев-

шин В.: 209–210].

Таким образом, «капище» оказывается препятствием на пу-

ти в Киев, Алеша проходит это «испытание»: ночует в капище

и сражается с мертвецом. Сюжет обрастает романическими

мотивами, которые присутствуют в западной книжной тради-

ции, в готическом романе и т. д. У Левшина появляется «замок

Твардовского», у волшебника есть дочь, у дочери — жених; Алеша оказывается «чудесным спасителем»: он остается

в замке и отгоняет бесов от гроба чернокнижника, тем самым

снимая проклятие с его сокровищ и избавляя Твардовско-

го (Твердовского) от власти дьявола. В благодарность он по-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

227

лучает от него «волшебные дары»: ключи от сокровищ, перс-

тень, а кроме того — предсказание о победе над Царь-девицей.

Происходит характерное для левшинских «Русских сказок»

смешение персонажей устной и книжной традиций, сюжетов

былинных, сказочных и романических; польский чернокниж-

ник становится едва ли не «заместителем» Тугарина Змеевича

иноземного чудовища из былины про Алешу Поповича. Что

же до «киевской» топики, то кроме исторического басносло-

вия, она выказывает здесь очевидные сказочно-оперные свой-

ства, пресловутую способность к волшебным превращениям1.

Мы же отметим появление т. н. «замковых мотивов» («очаро-

ванный замок», «замок с привидениями»), устойчиво характе-

ризующих «киевское Средневековье» и «киевскую» театраль-

ную декорацию.

В 1801 г. Николай Радищев публикует сказочно-богатыр-

скую поэму «Альоша Попович», в основании сюжета — лев-

шинская «Повесть об Алиоше…», однако характером ге-

роя (противоречивого дьячка-богатыря) Радищев-сказочник

в большей степени обязан Карамзину и его «Илье-Муромцу».

Пан Твардовский (Твердовский) появляется во второй и треть-

ей песнях (в подземном царстве). Но сначала герой встречает

его жертву и выслушивает рассказ о нем:

Он мертв тому назад три года,

Но тень его еще живет… и т. д.

Затем следует «чертог» колдуна, его гроб, несомый «толпой

уродов», колдун встает из гроба и обращается в огнедышаще-

го змея, герой сражается с ним и побеждает.

«Богатырское песнотворение» младшего Радищева имеет

некоторое отношение к пушкинскому «Руслану», и не только

общей сюжетной линией: герой вызволяет красавицу по имени

Людмила, плененную с помощью колдовства (у Радищева ан-

тагонист — Челубей, Черный рыцарь, у Пушкина, как у Ка-

1 «…Даже слышен стук молотков, а иногда приводится и сама ме-

ханика превращений», — замечал Шкловский, приводя примеры

из левшинских «Сказок» [Шкловский: 164].

228

И. Булкина. Малороссийское пространство

рамзина, — Черномор), но и деталями, входящими в рамки

повести о Твардовском, в том числе и «главой говорящей».

Польский колдун Твардовский на момент окончательного

оформления сказочно-романической традиции-инерции утвер-

дился в ряду «киевских колдунов-иноземцев», так что на него

распространяется общий для такого рода персонажей мотив-

ный комплекс.

История пана Твардовского у Левшина-Радищева стано-

вится лишь одним из звеньев в цепи подвигов и приключений

сказочного богатыря-рыцаря. Однако отметим те характерно

жанровые — «волшебные» — черты, которые приобретает

здесь ключевой, как и в польском предании, мотив спасения.

Однако чудесным спасителем является не Пресвятая Дева, как

в католической легенде, и не ловкость и находчивость самого

героя, как в большинстве польско-украинских изводов цик-

ла (там преобладает «демократическая» традиция шванка или

комического анекдота, герой — удачливый плут, а дьявол, по-

павший в услужение, играет роль жалкую). Спасителем в та-

кой оперно-сказочной традиции выступает богатырь Алеша

Попович. То, что в битву с бесами за душу грешника вступает

именно Алеша, «дьячок-богатырь», надо думать, неслучайно, однако жанровые реалии сказки явным образом доминируют, и мотивы религиозные уходят на периферию сюжета. Между

тем в последующих разработках легенды мотив спасителя по-

лучает отдельное развитие.

На смену сказке приходит баллада, — здесь реалии сюжета, внешние и условные, отступают перед реальностью мира

внутреннего, «механика» волшебства освобождает место та-

инствам из «области духов». Речь идет о балладе Жуковского

«Двенадцать спящих дев», где доминирующим как раз таки

оказывается мотив спасения грешной души.

«Старинная повесть в двух балладах» заместила незадав-

шуюся поэту эпическую поэму «Владимир». Вместо сказочно-

го эпоса о богатырях-рыцарях и «киевском столе», который

мог стать прямым продолжением левшинской линии (и тогда

одним из героев-протагонистов оказался бы все тот же бога-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

229

тырь Алеша2), Жуковский создает «синтетическое по жанру

произведение», где первая часть — баллада-сказка, а вторая —

длинное мистическое стихотворение о «таинственном посети-

теле»3. Жуковский «возвращает» сюжет о грешнике на при-

сущую ему «немецкую» почву.

Первому полному изданию баллады (1817) предшествовал

перевод вступления к «Фаусту» Гете и эпиграф из него же.

Роман Х.-Г. Шписа, послуживший непосредственным источ-

ником баллады, равно как и сюжет о польском чародее, ис-

пользованный Левшиным и Радищевым, безусловно, имеют

общее происхождение: в основании — свод средневековых

сказаний, «народные книги» о Фаусте (в польской тради-

ции — Твардовском). Грешник из романа Шписа (Hundweil), как и «польский Фауст», — скорее плут, чем ученый; оба они

лишены характерной для «ученой» ренессансной традиции

сциентической подоплеки, — запредельное любопытство и

научный опыт здесь, как правило, не актуальны. Интерес, ко-

торый преследует грешник на протяжении всего цикла — ис-

ключительно корысть. Надо сказать, что и «демократические»

изводы легенды в большинстве своем выставляют на первый

план плута-трикстера, что давало основание для «прораста-

ния» такого типа сюжетов в структуру плутовского романа.

В устной традиции «цикла о Твардовском» и в малороссий-

ских повестях и балладах, восходящих непосредственно к ле-

генде и к польским источникам, преобладает «демократиче-

ская» тенденция. Популярность оперных сюжетов (о кото-

рых — ниже) также предполагает известную «низовую» инер-

цию. Параллельно существовал не столь изотерический и ис-

ключительно популярный тип текстов, где в ином, не мисти-

ческом, но все том же, оперно-сказочном, гораздо более при-

2 См.: [Веселовский 1902]. В планах «Владимира» эпизод сражения

Алеши со Змиуланом, главным же героем там — вослед Держа-

вину и Львову — становится Добрыня, Илья выступает в образе

«пустынника» и «отвечает» за сюжет крещения, основная ли-

ния — любовная история с препятствиями (Добрыня и Царь-Де-

вица) на фоне осады Киева.

3 О жанре киевской баллады см.: [Фрайман Т . : 85–92].

230

И. Булкина. Малороссийское пространство

вычном и органичном для баснословной киевской топики

ключе разрабатывался этот сюжет.

В огромном количестве «русалочьих» историй, самая из-

вестная из которых — “Donauweibchen” Генслера (в русской

версии «Леста, или Днепровская русалка» Краснопольского) герой вынужден выбирать между земной невестой и таинст-

венной незнакомкой, существом из иного мира, царицей руса-

лок Лестой, которая дает знать о себе «чудесным пением». За-

метим, что те же «русалочьи» контексты (или «пратексты») возникают в позднейших переработках легенды, непосредст-

венно зависимых от баллады Жуковского — в «Девич-горе» и

«Пане Бурлае» Подолинского.

Обратимся к «волшебно-комической опере» Жуковского,

«приготовившей», по словам А. Н. Веселовского, «Двенадцать

спящих дев» [Веселовский 1902]. «Богатырь Алеша Попович, или Страшные развалины» (1806) восходит к «немецким ис-

точникам» того же порядка. А. Н. Веселовский предположи-

тельно указывал на “Heinrich von Ofterdingen” Новалиса и «не-

мецкие готические романы», между тем А. А. Гозенпуд убеди-

тельно доказывает, что речь идет о переводе, и настоящий

оригинал — зингшпиль Мюллера-Генслера «Чертова мельни-

ца на венской горе» [Гозенпуд 1967]. «Чертова мельница» ста-

вилась в 1805–1806 гг. в Москве труппой Штейнсберга, Жу-

ковский тогда же взялся делать русское переложение отчасти

под впечатлением от успеха аналогичного переложения «Лес-

ты» — «Днепровской русалки». Скорее всего (как это было

принято в оперной практике тех лет), либретто не предназна-

чалось для печати, но готовилось для постановки: Жуковский

воспроизводит ремарки, сохраняет размер оригинальных куп-

летов и т. д. По каким-то причинам этот замысел осуществлен

не был, и «Чертова мельница» была поставлена десять лет спу-

стя, в 1816-м, в переводе Г. Соколова. Затем фрагменты из Генс-

леровой «Чертовой мельницы» вставлялись в другие оперы

того же порядка: в «Добрыню Никитича, или Страшный за-

мок» Кавоса-Антинолли (1818) и много позднее, в бенефис

П. М. Щепина, — в «Таинственные духи, или Проклятое ме-

сто». Сюжет «Чертовой мельницы» и, соответственно, «Бога-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

231

тыря Алеши…» гораздо более замысловат и запутан, нежели

роман Шписа. Выделим ключевой мотив «заклятого места» (в

оригинале — мельница, у Жуковского — развалины замка).

Возможно, Жуковский убирает мельницу по тем же мотивам, по которым сокращает комические эпизоды: он пытается пе-

ревести зингшпиль Мюллера в иной — в большей степени ро-

манический, «готический» регистр.

Рыцарь-богатырь Алеша обречен снять заклятие с «места»

и вернуть покой призраку, добыть невесту и вступить в бой

с черным рыцарем, наконец, получить в награду сокровище —

«преступный клад». По сути, перед нами ключевой «сюжет

искупления» (грех отца «искупает» спаситель — жених доче-

ри), который перекочевал из сказки в оперу, затем — в балла-

ду, притом топика (собственно, декорация) меняется мало.

Ср.: лес, река (Днепр)4, кладбище (капище), подземелье (под-

земное царство), замок (заклятое место). С «небом» все не так

однозначно: оно подразумевается в легенде вместе с религи-

озной мотивировкой «спасения», в сказке его нет, в балладе

оно является вновь. В волшебной опере и оперных «балладах»

Верстовского его присутствие двояко и обусловлено во мно-

гом неизбежным искусством машиниста: в небе реют равно

злые духи и ангелы, все подвижно, — замок проваливается, духи возносятся и т. д.

Заметим, что эта же топика в балладе — условная «днеп-

ровская» декорация (река, лес, дол) — достаточно статич-

на (по крайней мере в «Громобое»), меняется лишь освещение

и «фоновое сопровождение» — зловещее или спокойное, бур-

ное или умиротворенное. Внезапных превращений нет, для

того, чтоб замок исчез, должны пройти века («Промчались

веки вслед векам… / Где замок? Где обитель?»), наконец, в балладе появляется «чудом освященный храм», и этот ус-

ловный чудесный храм имеет такое же отношение к поздней-

шим «киевским храмам» из поэм И. Козлова или прозы А. Му-

4 Лишь в «Пане Твардовском» Верстовского-Загоскина вместо ка-

нонического «днепровского берега» мы видим «фаустовскую экс-

позицию» — озеро и плотину.

232

И. Булкина. Малороссийское пространство

равьева, как театральные «адские подземелья» к реальным ки-

евским пещерам.

Характерно, что в более поздних «днепровских» балладах

Подолинского («Девич-гора» и «Пан Бурлай»), зависимых, безусловно, от опытов Жуковского, но в достаточной степени

подчиненных иным канонам, «замковая декорация» живет ско-

рее по театрально-сказочным законам: чудный терем на днеп-

ровском кургане («Девич-гора») и замок Твардовского («Пан

Бурлай») исчезают так же внезапно, как и появляются. Однако

заметим, что чудесное исчезновение «заклятых мест» — не

в сказке, но в более поздней романтической фантастике имеет

свои мотивировки: это своего рода «наваждение», которое

«рассыпается» как сон, когда смысл происходящего «мерцает»

между таинственным и рациональным объяснением.

Баллады Подолинского явились в пору второй — «ультра-

романтической» волны инфернальной фантастики, когда в хо-

ду стали вампирические сюжеты на фоне славянской экзотики, и относительно безобидные оперно-сказочные днепровские

русалки и киевские ведьмы обращаются в вампиров.

«Девич-гора» соединяет в себе сюжет о роковой деве над

рекой, заманивающей и губящей рыцарей, с традиционной то-

пикой сказки об Алеше Поповиче, колдуне и «заклятом месте»: Есть курган над Днепром,

Терем крепкий на нем,

По углам златоверхия башни;

Неподвижен и тих,

Лес на ребрах крутых,

И вокруг ни жилища, ни пашни.

…

И в народе молва:

Там цветет сон-трава,

Это место от века заклято,

Там под грудой костей,

Схоронил чародей

Нажитое неправдою злато [Подолинский 1837: 3–4].

В свою очередь «волшебный мир» «замка Твардовского» из

«Пана Бурлая» явился из театральной декорации: Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

233

…Бес Твардовскому поставил

Крепкий замок; в замке том

…

Все невидано и чудно:

То со дна волшебных ваз

Как фонтан летит алмаз,

То из чаши изумрудной,

И прохладен и кипуч

Бьет вином заморский ключ,

А при песнях голосистых,

На коврах лугов душистых,

Молодых невольниц рой

Вьется резвый и живой [Подолинский 1860: 63].

Прежде всего, мы обнаруживаем здесь характерные для «сла-

вянского экзотизма» в его европейской (изначально — «бал-

канской») огласовке «вампирические мотивы». О днепровских

русалках и «купальщицах», обратившихся в «роковых дев», речь уже шла выше; собственно, польский колдун, еще у Лев-

шина-Радищева представший мертвецом и неизменно связан-

ный с «подземным царством», здесь снова … мертвец, теат-

ральный «костюмированный мертвец» —

У порога сам хозяин

Встретил Бурлая; на нем

Весь наряд необычаен:

Риза черная кругом

Золотой прошита битью,

И таинственною нитью

Знаков чудных и светил

Пояс стан его обвил;

На челе, как свет, морщины

Означают сотни лет.

Ярче инея седины,

В жилах капли крови нет [Там же: 72].

Спящая в «заклятом замке» дева из первой баллады — не что

иное как оборотень, и вместе с крестом она отнимает у витязя-

«спасителя» жизнь.

При всей очевидной литературной зависимости опытов

Подолинского, подразумеваемый в самом тексте источник —

234

И. Булкина. Малороссийское пространство

не литературный, но фольклорный. Собственно и «жестокая»

развязка этих баллад — вполне в духе «новой архаики», не-

случайно «спаситель» (святой заступник у Жуковского-Шпи-

са) обращается в «Пане Бурлае» в мстителя. — Тот самый

«старец с иконы», которому в начале баллады пан Бурлай «це-

лил в глаз», после внезапного исчезновения «дворца с чароде-

ем» указует перстом в «пропасть»: и там

…в одежде обгорелой,

Безобразный, почернелый

Чей-то страшный труп лежал… [Подолинский 1860: 85]

Вместо сюжета спасения на первый план выходит «страшная

месть» (похоже, и «пропасть», куда был низвергнут грешник, явилась в балладу о пане Бурлае и колдуне из гоголевской по-

вести, тогда как всадник с младенцем за плечами в той же

«Страшной мести» — родом из «немецкой» баллады Жуков-

ского). Хотя формально в конце присутствует лейтмотив бал-

лады Жуковского — « в раскаянье спасенье»: заглянув в про-

пасть, спутники Бурлая «долго … молились» и обратились

в монахов. Но центральный эпизод заключительной части, безусловно, — праведник, указующий на повергнутого в «про-

пасть» грешника.

«Страшная фантастика» «Девич-горы» и «Пана Бурлая», сохраняя сюжетные элементы баллады Жуковского, в большей

степени определяется законами «позднего» романтизма, рели-

гиозная мистика здесь приобретает иного порядка черты, так

что центральный мотив предания о Твардовском — спасение

грешника — обращается в свою противоположность: в первом

случае («Девич-гора») «спаситель»-крестоносец оказывается

жертвой оборотня, во втором («Пан Бурлай») — спаситель-

святой заступник обращается в мстителя. Последовательно

сохранен лишь характерный для готического романа «сюжет

искупления» (но, кажется, он даже более очевиден в той же

гоголевской «Страшной мести», нежели в эклектических бал-

ладах Подолинского).

Мы здесь попытаемся проследить, как с трансформациями

сюжета и жанра меняется собственно «топография».

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

235

Днепровская «театральная инерция» отчасти сохранена, но

чем дальше — тем больше (особенно в «Пане Бурлае» с его

гоголевскими аллюзиями) на смену баснословной «киевской»

старине приходят исторические малороссийские, а затем ле-

гендарные — польские реалии. Уже действие «Пана Бурлая»

перенесено на Запад — ближе к Волыни. «Пан Твардовский»

Загоскина (одна из повестей цикла «Вечер на Хопре») «разыг-

рывается» в самой Польше, время действия — новейшая исто-

рия, польский поход Суворова; жанр — анекдот с характерной

для подобного рода историй «двойной мотивировкой». Исто-

рия о польском колдуне подается как легенда, канонические

«похороны» — как курьезный розыгрыш. И хотя в зачине

цикла Загоскин ритуально поминает сказочный Киев, общий

фон здесь не сказочный, но легендарный, т. е. в большей сте-

пени созвучный двойной модальности романтической новел-

лы, где всякий раз присутствуют обе «возможности» и пред-

полагается выбор между «историей» и «вымыслом»: Я скорее посумнюсь, что Киев был столицею великого князя

Владимира, чем поверю, что в нем никогда не живали ведьмы, и, признаюсь, пиитический Днепр потерял бы для меня большую

часть своей прелести, если бы я не верил, что русалки и до сих

пор выходят из лесов своих поплескаться и поиграть при свете

луны в его чистых струях… [Загоскин: II, 284–285].

Заметим, что «сказочная» киевская декорация (та линия, кото-

рая идет от «Русских сказок» Левшина и «переложенной» на

«старокиевские нравы» волшебной оперы — австрийского

зингшпиля) ближе к середине XIX в. теряет актуальность и

«рассыпается», как тот самый «волшебный замок». Историче-

ские малороссийские реалии, казалось бы, должны придать

новые акценты преданию о польском колдуне, между тем, чем

дальше — тем больше верх берут низовые устные источники.

Сама по себе такая ориентация всякий раз определяется исто-

рией и идеологией жанра. Из подразумеваемой она в какой-то

момент становится настоящей, но преобладает в польских и

украинских источниках. В 1839 г. появляется одноименный

роман Ю. Крашевского, представляющий компиляцию леген-

236

И. Булкина. Малороссийское пространство

дарных сюжетов. Но гораздо раньше в самой украинской тра-

диции приобретает популярность баллада Мицкевича, факти-

чески — шванк: герой ее — не мертвый колдун, но находчи-

вый плут.

Достаточно показательной в смысле такой жанровой и про-

странственной травестии представляется нам «Малороссий-

ская Васильковская повесть» Ст. Карпенко «Твердовский», из-

данная в Москве в 1837 г. Сам автор представляет ее как « не-

былицу», « галыматьню», причем не «книжную», но переда-

ваемую «от дедов-прадедов» («совсем не так, як одного чи-

тав, <…> но так як разсказовали дид и прадид»). Речевая уста-

новка, соответственно, — сказ, место действия — Васильков, повествователь — «демократ» и на «кумедьянского шляхтича»

Твердовского смотрит с характерной насмешливой снисходи-

тельностью. Одна из «кумедьянских» привычек Твердовско-

го — латинская присказка “Verbum nobile debet esse stabile”.

Васильков — местечко под Киевом, «пан Твердовский —

шляхтич Васильковский» — отчасти местечковый плут, отча-

сти — чудак («паробок собой моторный, до всякого здатный»,

«на него люде як на одне дыво кумедьянске дывлюця»).

«Васильковская» фабула имеет «декамероновское» проис-

хождение: жестокая «панна» подшутила над Твердовским (из-

лагается известная по «Декамерону» история с мешком и ве-

ревкой), дьявол приходит на помощь незадачливому любовни-

ку, когда тот висит «между небом и землей», тогда-то и про-

исходит «договор». Далее — Твердовский водит бесов за

нос (в духе шванка), когда же все-таки хочет уклониться от

окончательной расплаты, дьявол припоминает ему сакрамен-

тальную латинскую присказку, и «кумедьянский шляхтич»

вынужден сдержать слово.

Этот текст фактически минует ту сказочную инерцию, ко-

торая ведет начало от Левшина-Радищева. Здесь, разумеется, нет следов «страшной баллады» или «волшебной оперы», нет

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

237

даже расхожей готики. «Васильковская» история произошла

непосредственно из лубка и шванка5.

Киевская демонология в повести «Сердце и думка»

и в оперных репризах А. Ф. Вельтмана

В литературе о «русском шекспиризме» упоминается сюжет

об оперном переложении «Сна в летнюю ночь» и о пушкин-

ской идее перевода шекспировских «элементарных духов» на

русскую почву. Ю. Д. Левин и М. П. Алексеев указывали на

либретто «Волшебной ночи», написанное А. Ф. Вельтманом

«по совету Пушкина». А. А. Гозенпуд вспоминал в этой связи

оперу А. Н. Верстовского «Сон наяву, или Чурова долина», в основании которой — «старая бывальщина» В. И. Даля

«Ночь на распутии», написанная, опять же, «по настоянию

Пушкина», и, видимо, находившаяся в русле все той же идеи

о русском переложении волшебной феерии. Если верить сви-

детельству М. И. Глинки о пушкинском намерении переделать

«Руслана и Людмилу» в оперу, то идея, скорее всего, состояла

именно в попытке приблизить Лукоморье к опытам волшеб-

ной феерии.

Опера Вельтмана и Алябьева представляла собой «театр

в театре», она была полна внутритеатральных намеков и аллю-

зий и фактически превращала популярную «романсную опе-

ру» à la Верстовский в гротеск. «Волшебная ночь» начиналась

с импровизированной «репетиции», в центральной сцене афин-

ский певец басом исполнял пародию на алябьевского «Соло-

вья»: «Воробей мой, воробей, / Ты мой серый воробей!», —

5 В то же время здесь легко усмотреть связь с польской легендой, хотя сюжет опять-таки травестирован: дьявол «спасает» василь-

ковского шляхтича в тот самый момент, когда тот оказывается

подвешенным «между небом и землей», и Твердовский в обмен

на «спасение» закладывает душу. В оригинальной легенде, когда

Богородица спасает душу грешника, тот оказывается именно в та-

ком неопределенном состоянии — между небом и землей.

238

И. Булкина. Малороссийское пространство

а в это время заколдованная Обероном Титания осыпала роза-

ми осла.

Как бы то ни было, до сцены «Волшебная ночь» не дошла, интригу принято связывать с «происками театрального началь-

ства» и того же «репертуарного инспектора» Верстовского.

Мы здесь попытаемся проследить оперные рефлексии Вельт-

мана в написанном одновременно с либретто «Волшебной но-

чи» «романе-приключении в 4-х частях» из жизни малорос-

сийского уездного города.

«Роман-приключение» «Сердце и думка» выходит в 1838 г.

Есть очевидное сходство в сюжетных механизмах оперы и ро-

мана.

Действие романа разворачивается в небольшом городке под

Киевом, — такая дислокация была предопределена «староки-

евской» традицией оперно-сказочной демонологии.

В некотором царстве, в некотором государстве, не дальнее место

от Киева, на реке Днепре, стоял городок, и жил в нем богатый по-

мещик Роман Матвеевич с боярыней своей Натальей Ильиниш-

ной и с единородной дщерью Зоей Романовной [Вельтман: 24].

Завязка и развязка сказочного сюжета, «разборки» управляв-

ших этим сюжетом «элементарных духов», происходят на Лы-

сой горе над Днепром в ту самую ночь накануне Иванова дня, волшебную ночь солнцеворота. Исходный принцип романти-

ческой фантастики, — «двоемирие», раздвоение — Вельтман

мотивирует разладом ума и сердца своей капризной героини

Зои Романовны. Разлад этот напоминает столь раздражавшую

Белинского «холодную аллегорию»6, но именно он становится

двигателем сюжета, причем в буквальном смысле слова. Глу-

пое сердце и холодная «думка» принимают облик сороки и со-

вы, действие «перелетает» вслед за ними из дома в дом, из уезд-

ного города в столицы и обратно — на Лысую гору, на шабаш

киевских ведьм. Механизм этот очевидным образом отсылает

к шекспировской феерии, где, по словам Вельтмана, собствен-

6 Раздражение Белинского вызывало, кроме всего прочего, «утри-

рованное участие адской сволочи, сбивающейся на холодные ал-

легорические арабески» [Белинский: II, 359].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

239

но и «проявляется» «влияние чарующих сил на судьбу люд-

скую». Запутанная уездная интрига управляется лысогорскими

«духами», именно они, подобно Оберону и Титании, ведут спор

за душу героини7. А «руководит» интригой Нелегкий, посто-

янный персонаж вельтмановского «житейского эпоса».

Нелегкий — не «элементарный дух», но вполне современ-

ный злодей, и что важно, — он не буквально «из оперы», он

другой природы. Нелегкий — персонаж, безусловно, театраль-

ный, но он находится по другую сторону рампы; притом, что

вся прочая лысогорская демонология здесь выглядит созна-

тельной оперной цитатой, Нелегкий выступает в амплуа …

оперного критика.

Шабаш на Лысой горе предваряется «музыкальной увертю-

рой»:

Нелегкий сидел над Днепром в ущелье и насвистывал со скуки

арию из «Волшебного стрелка» [Вельтман: 184].

При этом уездный демон комментирует актуальные музы-

кальные споры:

Черт знает, — думал он, — это досадно, что люди осмеливаются

представлять нас на сцене, и еще в карикатуре, с рогами и с ког-

тями, с свиной мордой и с коровьим хвостом! <…> откуда они

взяли, что мы пугалы гороховые? <…> Вот только «Роберт» име-

ет маленькое сходство; но музыка в «Волшебном стрелке» луч-

ше! [Там же]

Характерно, что в ущелье над Днепром Нелегкий поминает не

славную, но очевидно архаичную в конце 1830-х гг. «Днеп-

ровскую русалку», но актуальные романтические оперы, вебе-

ровского «Волшебного стрелка» и модного «Роберта-дьявола»

Мейербера. Что же до сценических «рогов и копыт», то, веро-

ятно, имеется в виду московская постановка «Стрелка» и то, 7 Ср. автокомментарий Вельтмана к «Волшебной ночи»: «Два мифи-

ческих лица — Оберон и Титания, как дух и плоть в раздоре друг

с другом за младенца-человека... Оберон хочет воспитать его для

жизни духовной, Титания — для жизни чувственной...» [ОР ГБЛ.

Ф. 47. Ед. хр. 19. Л. 8].

240

И. Булкина. Малороссийское пространство

что Белинский в письме Боткину называл «московскими шту-

ками»8.

Вельтмановский «уездный демон» ставит себя в ряд с опер-

ными злодеями, с Каспаром и Бертрамом, однако веберовско-

му лесному духу Каспару, который на московской сцене пред-

стал карикатурным Лешим, он предпочитает романтического

черного рыцаря Бертрама из «Роберта-дьявола». Похоже, что

Нелегкий — «бертрамист», один из «патриотов сцены», пер-

сонаж московских очерков Аполлона Григорьева: Стоят у рампы бертрамисты

И не жалеют бедных рук… [Григорьев: 216]

Бертрам из «большой оперы» Мейербера — отверженный ге-

рой байронического толка, он спорит с адом и небесами за

душу собственного сына, и он менее всего похож на архаиче-

ских «элементарных духов» из сказочных опер. Бертрам срод-

ни лермонтовскому Демону, по крайней мере, он явился на

той же волне «неистового романтизма».

Проклятьем неба поражен

И величав, как образ медный,

Стоит недвижимый и бледный,

И, словно вопль, несется звук:

Gieb mir mein Kind, mein Kind zuruck! [Там же: 215]

«Бертрамисты» — персонажи иного порядка, это скорее соци-

альный тип, не Демон, но Грушницкий, это — демократиче-

ский партер, московские студенты и молодые чиновники, по-

раженные не «проклятьем неба», а, если верить тому же Апол-

лону Григорьеву, модной «хандрой». Нелегкий у Вельтмана, в самом деле, является «по обе стороны рампы»: он равно при-

сутствует и на Лысой горе, и на уездном балу, он управляет

интригой. В отличие от терпящих поражение оперных злодеев, 8 Белинский делился впечатлениями о постановке того же «Стрелка»

в Петербурге немецкой труппой, и его мнение о театральной «ад-

ской сволочи» совпадает с «оперной критикой» Нелегкого: «По-

становка умная. Черт очень хорош. Он в красном плаще, без вся-

ких московских штук, прост и хорош» [Белинский: XI, 445–446].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

241

Нелегкий ведет свою игру и, в конечном счете, оборачивает

в свою пользу неизменный в сказочных жанрах хэппи-энд.

«Элементарные духи», вся эта, по словам Белинского, «адская

сволочь», проигрывает битву за душу провинциальной краса-

вицы Зои Романовны, старая Киевская ведьма наказана, а Не-

легкий получает повышение по службе: отныне он назначает-

ся «главным над всеми Нелегкими и Тяжелыми» в днепров-

ской округе.

Уездный «именинный бал» в начале и лысогорский шабаш

в финале составляют своего рода раму этой сказки из совре-

менной жизни. И хотя лысогорский шабаш вписывается в при-

вычную модель «бурно-феерических» оперных финалов, сами

«лукоморские» духи все больше становятся похожими на гос-

тей «именинного бала». Разговоры они ведут между собою

вполне обыденные: приблизительно так могли бы разговари-

вать карикатурные уездные чиновники и дамы на этом балу.

Ср. диалог между Бурей и Русалками:

— Да что-то у вас щетинисты волосы?

— Накладные.

— Это что?

— Мода такая [Вельтман: 243].

Символическая кульминация «киевских оперных текстов» —

буря над Днепром — здесь предстает олицетворенной «теат-

ральной машиной»: Буря великая, Гроза громоносная. Именно

она карает Киевскую ведьму, потерпевшую фиаско в истории

с разлученными Сердцем и Думкой. Последний приговор Бури

великой, он же — point «современной сказки» выглядит так: А Киевскую Ведьму за обман втянуть в нитку и штопать ею все

старые чулки!.. [Там же: 247].

Иными словами, старое — «чулковского» извода оперно-

сказочное «лукоморье», все эти этнографические черти с ро-

гами и когтями уступают место нечисти нового порядка, де-

монам уездного масштаба, которые легко перемещаются с ша-

баша на бал, со сцены в партер и которые успешно интригуют

ради «повышения по службе».

242

И. Булкина. Малороссийское пространство

Киевское и малороссийское пространство в травелогах.

Киевские путешествия кн. И. М. Долгорукого

В начале XIX в. описание путешествия в Киев в большинстве

случаев было составной частью путевых заметок о Малорос-

сии или о Юге России. Для российских путешественников

Правобережная Украина — новая земля, недавно присоеди-

ненная к России, и мы находим здесь несколько типов «путе-

шествий».

Первый — просветительский, отчасти продолжающий тра-

дицию средневековых «хожений»: такое путешествие, прежде

всего, источник сведений — этнографических, географиче-

ских и исторических.

Второй — сентиментальный: чувствительный путешест-

венник, в первую очередь, читатель, а затем уже — зритель.

Он открывает для себя «полуденную Авзонию», «страну оби-

лия и приятностей», древнюю опоэтизированную землю, исто-

рическую «прародину»9. С этой моделью зачастую связано ра-

зочарование: книжные впечатления расходятся с малороссий-

ской реальностью, путешественники находят все меньше сви-

детельств «историчности» Киева и Чернигова, но много «со-

временности», много суетливой «чужеплеменной» пестроты.

Характерная черта всех малороссийских путешествий —

стилистическое выделение «киевских глав»: при приближении

к Киеву тон путешественников меняется, и светское путеше-

ствие превращается в «паломничество». Образцом здесь слу-

жит «Хождение игумена Даниила», где приближение к свято-

му городу описано так:

9 Вслед за Т. Роболи принято различать «стернианское» путешест-

вие и т. н. «гибридное» по образцу «Писем из Италии» Шарля

Дюпати, где кроме частных впечатлений путешественника боль-

шое место занимают «история с географией». Но в русской тра-

диции после Карамзина оба этих типа путешествия сплавлены

в единую структуру. Именно так это происходит в самом попу-

лярном и массовом «сентиментальном» тексте начала XIX ве-

ка — «Путешествии в Полуденную Россию» Вл. Измайлова.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

243

Город Иерусалим стоит в дебрях, около него высокие каменные

горы. Когда подходишь близко к городу, то сперва виден столп

Давидов, а затем, пройдя еще немного, видны Елеонская гора, церкви Святая Святых и Воскресения, где хранится гроб Госпо-

ден, а затем видится весь город. Тут, близ города, на пути нахо-

дится пологая гора, на этой горе люди слезают с коней, молятся и

поклоняются церкви Воскресения и на виду города. Бывает тогда

радость великая всякому христианину, увидевшему святой город, плачут люди от радости. Никто не может не прослезиться, увидев

желанную землю и святые места, где Христос претерпел мучения

ради людей. Отсюда все пешком идут с радостью великой к горо-

ду [Книга хожений: 210]10.

Как правило, путешественники подъезжали к Киеву через Бро-

вары и пробирались через Броварской лес с его вязкими песка-

ми (дебри!). В Броварах они ночевали и уже наутро перепра-

влялись через Днепр. Канонический зачин киевского путеше-

ствия-паломничества — утренний пейзаж с видом на Киево-Пе-

черскую лавру: сначала все скрыто облаками, и затем при пер-

вых лучах солнца вдруг появляются золотые маковки церквей.

Багровое зарево возвещало нам появление Феба, мрачные тени

исчезали, солнце начинало восходить. Первые лучи его падали на

вершины Заднепровских гор. <…> Отъехавши 15 верст, мы уви-

дели Киев, увидели — и изумились величественным зрелищем

высокой и крутой горы, на которой посреди многих златоглавых

церквей и едва видимого в отдалении города возвышался ужас-

нейшей величины колосс, блистающая вершина коего, казалось, 10 Очевидно, именно к иерусалимскому тексту восходит обязатель-

но поминаемый во всех киевских апологиях и антологиях пассаж

Е. Гребенки из «Мачехи и панночки»: «Какой ты красивый, мой

родной Киев! Добрый город, святой город! Какой ты прекрасный, какой ты ясный, мой седой старик! Что солнце между планетами, что царь между народом, то Киев между русскими городами. На

высокой горе стоит он, опоясан зелеными садами, увенчан золо-

тыми маковками и крестами церквей, словно святою короною; под горою широко разбежались живые волны Днепра-кормильца.

И Киев, и Днепр вместе…Боже мой, что за роскошь! Слышите

ли, добрые люди, я вам говорю про Киев, и вы не плачете от ра-

дости? Верно, вы не русские» [Современник, 1838. Т. 12. С. 19–20].

244

И. Булкина. Малороссийское пространство

была сокрыта в облаках. Вид города, в котором предки наши по-

лучили первое понятие о всемогущем Творце; вид храмов Божи-

их, скрывающих в себе столько священного и торжествующая

при восхождении солнечном природа возбудили во мне высокие

и приятные чувствования [Левшин А.: 83, 85–86].

Иерусалимский столп Давидов здесь замещает лаврская коло-

кольня. Светскому путешественнику — харьковскому студен-

ту и будущему историку Алексею Лёвшину колокольня пред-

ставляется ужаснейшей величины колоссом. Митрополит Пла-

тон сух и прозаичен: колокольня кажется ему «некоторым вы-

соким столбом», но напомним, справедливости ради, — он

подъезжает к Киеву вечером, не к восходу солнца, но к зака-

ту (это важно, учитывая, символическую составляющую киев-

ского пейзажа и киевской топографии).

…Доехали до села Бровары <…> отселе дорога почти голый пе-

сок до самого Киева, без малого за 20 верст, по обеим сторонам

кустарник и мелкий сосновый или дубовый лес; и вид представ-

ляет невеселый. <…> Верст за 20 увидели мы колокольню Печер-

ской лавры; но как было время к вечеру, и несколько мрачно, то

она казалась нам некоторым высоким столбом [Путешествие: 39].

Доктору Оттону фон Гуну киевские вершины видятся Монб-

ланом:

Однако ж мы приехали к сему святому граду слишком рано, ибо

он подобно Монтбланку был от любопытного взора нашего со-

крыт облаками; но чем ближе подъезжали к Днепру, тем более

прогоняло восходящее солнце густой осенний туман, и мы узрели

пред собою сию с вечностью спорящуюся твердыню России во

всем ея великолепии и силе, нашли ее непобедимою извне по

крепкому ея положению, непобедимую и извнутри по первона-

чально в ней основанному престолу веры и Христианского зако-

на [Гун: 100].

Андрей Глаголев описывает град небесный:

Утро было тихое и ясное, когда мы выехали из селения Бровар.

Через сосновый зеленеющий бор, на западной части небосклона, над серою грядою тумана, открылся Киев. Священный город сто-

ял как бы на воздухе или на небе, и лучи восходящего солнца, го-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

245

ря на златоверхих его храмах, представляли зрелище величест-

венное и на земле новое! [Глаголев: 79–80]

Наиболее характерным образом символический иерусалим-

ский план «киевских хожений» представлен в «Путешествии

по святым местам» Андрея Муравьева: реальная география

заменяется там сакральной, и паломник не замечает противо-

речия. Путешественники из России, как правило, приближа-

лись к Святыне не с запада (как в канонических «хожениях»), а с востока. Колокольня и отраженный солнечный блеск, от

нее исходящий, находились соответственно на западе (так и у

Глаголева). Но поскольку Андрей Муравьев мыслит Киев Ие-

русалимом, для него блеск Лаврской колокольни подобен

«молнии, исходящей от востока».

Далеко впереди блеснула внезапно золотая глава колокольни Пе-

черской, как <…> от времени до времени зажигался предо мною

ее путеводительный Форос, увенчанный спасительным знамени-

ем креста! — Не так ли внезапно возникнет он и в день пришест-

вия Сына Человеческого, которое будет по словам Евангелия так

же как молния, исходящая от востока и блистающая до запа-

да [Муравьев: 1–2].

Подмена реальной топографии символической и намеренное

нагнетание эмоции особенно заметно именно у светских пу-

тешественников. Между тем, тон канонического «хожения»

един: там нет «лирических отступлений», такой путевой текст

представляет собой последовательное изложение полезной и

необходимой для паломника информации. Ближе всего к кано-

ническому «хожению» «Путешествие Высокопреосвященней-

шего Платона, митрополита Московского и разных орденов

кавалера, в Киев и по другим российским городам в 1804 го-

ду». Это путешествие было издано отдельной книжкой в 1813 г.

в Петербурге. Вероятно, обрабатывая собственные путевые

впечатления, кн. Долгорукий помнил о путевых записках ми-

трополита, — они были знакомы и часто беседовали. «Путе-

шествие» митрополита Платона — сухое и обстоятельное, ли-

шенное литературных аллюзий и экстатических пассажей, ко-

246

И. Булкина. Малороссийское пространство

торыми изобилуют сентиментальные и романтические палом-

ничества.

Подобно игумену Даниилу, создатели «хожений», изна-

чально расписываясь в собственном ничтожестве перед Свя-

тыней, удерживались от каких бы то ни было комментариев.

Более всего они заботились о топографии, статистике, деталь-

но описывали внутренность храмов, и это всякий раз делает

митрополит Платон. Этому образцу пытается следовать и

кн. Долгорукий, но неизбежно сбивается на язвительный ком-

ментарий:

Храм пространный и хорош, письмо старинное. Народу было

много для воскресенья. <…> Певчие кричали во весь голос, басы

ревели без всякого вкуса; обедня шла до полудня, и, к несказан-

ному отягощению православных, пресвитер рассудил пощеголять

проповедью. Я ушел, не дослушавши конца, и он верно принял

меня за невежу [Долгорукий 1810: 205].

Светские авторы ищут в путешествии свежих впечатлений, а не спасения в сакральном смысле. Чувствительные путеше-

ственники предпочитают доверяться воображению, рисуют не

окрестные пейзажи, но пейзаж своей души. Про малороссий-

ское путешествие кн. Шаликова [Шаликов] рецензенты писали

в свое время, что автор мог и не выезжать из Москвы11. Свет-

ский травелог, как правило, ориентирован на модное литера-

турное направление и популярных авторов, за паломником

всякий раз встает усердный читатель Стерна и Дюпати, Ша-

тобриана и Ламартина. В начале XIX в. самым популярным

«малороссийским путешествием» было подражательное ка-

11 См. например, пародическую, написанную шаликовским слогом

рецензию молодого В. Жуковского в «Вестнике Европы» (1803, ч. 8, № 6): «Не будем же искать в этой книге ни географических, ни топографических описаний... Автор думал об одном удоволь-

ствии читателя. Из отрывков его (сия книга составлена из отрыв-

ков) мы не узнаем, сколь многолюден такой-то город, могут ли

ходить барки по такой-то реке, и чем больше торгуют в такой то

провинции — мы будем бродить вместе с странником, куда глаза

глядят».

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

247

рамзинистское «Путешествие в Полуденную Россию» Влади-

мира Измайлова с эпиграфом из Дюпати: «Другие привозят

мраморы, медали, произведения природы, я возвращаюсь с ощу-

щениями, чувствами и идеями».

Измайлов сознательно следует автору «Писем русского пу-

тешественника», именно посредством Карамзина он обратился

и к «Письмам из Италии» Дюпати, к идее «Полуденной Авзо-

нии» с ее «историческими воспоминаниями»12. Но если в «ис-

торических воспоминаниях» Измайлов следует за Дюпати, то

в аллегорических видениях он уподобляется Хераскову и Ра-

дищеву. При подъезде к Киеву измайловский «повествова-

тель» оказывается в густом лесу. Это, как мы помним, общее

место: все путешественники при подъезде к Киеву пробира-

ются через Броварской лес. Одни акцентируют внимание на

песке, в котором завязают лошади, другие создают символи-

ческие грозовые пейзажи: гроза собирается над лесом, но небо

моментально проясняется при приближении к Печерской свя-

тыне. Измайлов населяет лес видениями и «историческими

воспоминаниями»: перед путешественником по очереди пред-

стают старец, женщина и бледная дева, они рассказывают о

своих испытаниях, «оживляя» перед его глазами «историю на-

шего отечества». Точно так же Алексей Лёвшин, завязая в бро-

варских песках, вспоминал «Слово о полку Игореве». В целом

исторические аллюзии, возникающие при подъезде к Киеву, призваны перевести временной план и несколько откорректи-

ровать оптику малороссийского путешественника: Малорос-

сия ассоциировалась с новейшей историей, но Киев должен

был обратить читателя к славянским древностям.

Итак, приближаясь к малороссийской столице, чувстви-

тельные путешественники мыслили себя паломниками и пре-

давались «воспоминаниям историческим». В таком контексте

мы вправе ждать от кн. Долгорукого впечатлений того же ли-

тературного порядка. Однако ничего подобного экстатическо-

му символизму Андрея Муравьева или сентиментальному ви-

12 О Карамзине как посреднике в российской рецепции «Писем»

Дюпати см. [Лаппо-Данилевский: 255–256].

248

И. Булкина. Малороссийское пространство

зионерству Вл. Измайлова мы здесь не найдем. «Исторические

воспоминания» à la Дюпати подвергаются решительной реви-

зии. Будь князь менее придирчив и раздражителен в своих ки-

евских записках, его слог скорее походил бы на сухие замеча-

ния митрополита Платона. И в чем Долгорукий с митрополи-

том решительно сходится (не исключено, что это было пред-

метом их бесед), это в указании на сравнительную «новизну»

киевских древностей. Платон пишет:

Весьма примечательно, что хотя церковь Софийская, Печерская, Николаевская и прочие <…> суть древние, и иные более 700 лет;

<…> но явно видимо, что во всех тех церквах образа, иконоста-

сы, росписание стенное, все не показывают древность, а пред-

ставляют, что они или недавно писаны и деланы, или в XVII, или

в XVIII столетии. Много в Москве и в других городах около Мо-

сквы можно найти образов, иконостасов и росписаний, которые

более изъявляют древность, нежели все оные, где была колыбель

веры. Видно, что разные вражеские разорения все древнее унич-

тожили и заставили все вновь сооружать [Путешествие: 51–52].

Кн. Долгорукий замечает:

Киев стар, но древность его не так видна, не так осязательна, как

Новгородская. Там столетия на каждом церковном здании, на

всяком шпице колокольни, явственно изображены и свидетельст-

вуют долговременность того города; здесь все что-то новое, больше моды, меньше старины [Долгорукий 1869: 262].

Митрополит делает акцент на «возобновлении» киевского

православия (на том, что позже стали называть «могилянским

ренессансом»), фактически, он пишет о прерывании историче-

ской традиции. А кн. Долгорукий поминает о моде: суетность

и тщеславие киевских святынь станет едва ли не первым и

главным сюжетом его киевских записок.

Князь не избежал канонического «въезда», хотя здесь он

краток и обходится одной фразой:

Верстах в десяти от города видна уже Лаврская колокольня, и я

от радости затрепетал [Там же: 253].

По прибытии в Киев путешественники приступали обычно

к осмотру святынь, и в зависимости от того, где они останав-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

249

ливались — в Лавре или в Михайловском монастыре, киев-

ские записки начинались или с описания мощей Св. Варвары, или с Успенского собора в Лавре. Но чаще все-таки традици-

онный паломнический маршрут начинался в Лавре. Много

позже его описал Лесков в «Печерских антиках»:

«Богомул» (в собирательном смысле) идет по Киеву определен-

ным путем, как сельдь у берегов Шотландии, так что прежде «на-

поклоняется yciм святым печерским, потiм того до Варвары, а по-

тiм Макарию софийскому, а потiм вже геть просто мимо Ивана

до Андрея и Десятинного и на Подол». Маршрут этот освящен

веками и до такой степени традиционен, что его никто и не думал

бы изменять [Лесков: VII, 206].

Этот маршрут, по выражению Лескова, имеет наклонное на-

правление — от Лавры вниз, на Подол. В самом описании ки-

евских святынь тоже был свой «канон». Перечисляя досто-

примечательности, туристы, как правило, следуют за путево-

дителем. Малороссийские путешественники тоже следовали за

тогдашними путеводителями по Лавре и киевским святыням: описание «киевских достопамятностей» вышло в 1786 г. при-

ложением к «Путешествию» Екатерины II и многократно пе-

реиздавалось, затем описания лавры и монастырей последова-

тельно составляли киевские митрополиты. Но здесь кн. Дол-

горукий решительно уходит от лаврских «путеводителей».

…Кто здесь бывал, тот верно имеет или читал книжку, в которой

помещено подробное описание всех ее <Лавры. — И. Б.> памят-

ников и красот. Всякий на все глядит своими глазами. <…> Я

коснусь только того, что преимущественно заняло меня [Долго-

рукий 1810: 263].

Затем следуют «частные впечатления», которые не просто

расходятся с общепринятыми, но шокируют даже публикатора

О. М. Бодянского, к которому рукопись попала через полвека

после создания.

Первое и, наверное, самое сильное разочарование, многое

определившее в этом антипаломничестве, связано с основным

биографическим сюжетом долгоруковского путешествия. Глав-

ной его целью, как признается сам князь, был гроб бабки, На-

250

И. Булкина. Малороссийское пространство

тальи Борисовны, схимонахини Нектарии. Когда князь писал, что именно этот гроб — главный предмет и цель его киевского

путешествия, он не мог не предполагать иерусалимскую ана-

логию с Гробом Господним, к которому стремились паломники.

Схимонахиня Нектария велела похоронить себя перед самым

входом к Лавру, рядом с могилой сына, Дмитрия Ивановича.

Над сими остатками положены были, наравне с чугунным полом, две чугунные же плиты с надписями; но как шествовал через Ки-

ев Государь Павел в чужие краи, тогдашний митрополит Киев-

ский13 разсудил приказать доски повернуть гладью вверх; причи-

на этого неизвестна. С тех пор надгробные доски так и остались; надписей не видно, все через них ходят. И мне, когда я подошел

к вратам собора, какое-то внутреннее предчувствие сказало: «Па-

дай! Это та, кого ты ищешь» [Долгорукий 1810: 253].

Унижение останков, разумеется, не в попирании, не в том, что

«все через них ходят», но в отсутствии надгробий, фактиче-

ски — в уничтожении памяти. О. М. Бодянский здесь делает

примечание, что «Екатерина велела оградить могилы Долго-

руких решеткой», и «ныне про них сообщают боковые надпи-

си на Трапезной церкви при входе в Успенский собор». Труд-

но сказать, почему князь не заметил этих надписей в 1810-м, но в первом путешествии он ни о чем подобном не упоминает, сообщая лишь, что нашел старого монаха, который показал

ему настоящую плиту, под которой похоронена бабка. Харак-

терно, что уже во время второго путешествия, семь лет спустя, князь все же увидел «поставленные на стенах против гробниц

ее и сыновней медные доски с надписью» [Долгорукий 1817: 138–139].

Еще один момент, связанный с оскорблением памяти бабки

(так, по крайней мере, казалось князю), происходит в ризнице:

… В ризнице — кажут любопытным три ризы, кои приложила

бабка моя. <…> Она конечно не с тем дала их в Лавру, чтоб их

показывали. Я прошу прощения у всех духовных властей; но для

меня всегда казаться будет неприличным, что из ризниц сдела-

13 Самуил (Миславский), митрополит Киевский и Галицкий (1783–

1796).

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

251

лись ломбарды, где собраны разные драгоценности, кои показы-

ваются за деньги [Долгорукий 1810: 267].

С точки зрения духовной власти, здесь не происходит ничего

«неприличного»: дорогие ризы не просто выставлялись для

обозрения, они и использовались в дни праздников, но для ав-

тора записок здесь принципиально сравнение ризницы с лом-

бардом. И дальше этот мотив «торгующие в храме» становит-

ся навязчивой идеей «киевской главы». Характерно, что князь

досадует и когда монахи слишком активно что-то пытаются

продать, и когда они, наоборот, активности не проявляют: Монахов мало, или они ленивее, или, может быть, бескорыстнее

прочих известных обителей: в иных по два, по три бегут за бого-

мольцем, чтоб убедить его отслужить молебен и получить что-

нибудь за то; а здесь насилу добьешься с большими поклонами, чтобы монах отправил службу: это случилось со мной.

Хуже всего то, что в самой церкви, позади столбов, в трапезе, сидит монах за столом, записывает подаяние, ведет бухгалтерию

и рассчитывается с православными в копейке, в денежке; весь

этот порядок мог бы быть соблюден вне храма, а не в нем: канце-

лярия в церкви есть что-то отвратительное. А на паперти старич-

ки монахи продают крестики и образа: народ около их шевелит-

ся: тот передал и просит сдачи, другой переплатил, монах ловит

за платье; часто шум, брань, я чаю, и драка: какое бесчинст-

во! [Там же: 264]

В этом сюжетном ряду характерно еще одно замечание: обра-

за — в Лавре и других киевских церквах — спускаются с Цар-

ских врат. Кн. Долгорукий приводит объяснение священника и

дополняет его своим собственным:

Все то, что удалено от прикосновения человеческого, кажется

ему священнее тех вещей, кои всегда удобно осязать может; особливо же сошествие образа сверху вниз поражает сильно во-

ображение простолюдинов. Согласился я на эту причину, но про-

ворчал ему тихонько и свою: «Если бы образ лежал на налое, всякая бедная старушка, сирота или недужный, мог бы дотащить-

ся до него и поцеловать икону; но когда ее надобно спустить, то

наперед следует попросить о том монаха, и за труд его потом

252

И. Булкина. Малороссийское пространство

дать денег, не так ли, святой отец?» Преподобный замол-

чал [Долгорукий 1810: 265].

С неподобающей суетностью князь сталкивается и в Михай-

ловском монастыре, при виде мощей Св. Варвары. Святая Вар-

вара — одна из самых «народных» (в суеверном смысле) киев-

ских святых, она способна излечить от болезней, — по город-

ским преданиям она спасала и от чумы, и от холеры. Предме-

ты, приложенные к ее мощам, обладали целительной силой.

Как правило, это были разной ценности крестики и колечки14, монахи, в самом деле, торговали ими прямо из раки.

В ногах тарелка с кольцами; после умилительных вздохов и мо-

литвословий, их выбирают в самом гробе, как в ящике: монахи

торгуются и просят подороже, а богомольцы, не теряя головы, хотят достать их подешевле: шум да крик. Какая неблагопристой-

ность! [Там же: 273]

И спустя семь лет, во втором киевском путешествии, князь

наблюдает ту же картину и описывает ее в том же тоне, разве

что чуть меньше патетики и больше иронии:

У гроба святой Варвары то же происходит, что и прежде: про-

пасть образцов, колец, крестов и всего накладено в раку, и торг

идет своим порядком. Кто берет оттуда хлопчатой бумаги для

ушей от простуды, кто в пузырек цедит масло для смазывания

ресниц от офталмии, иные заимствуют ладан для окуривания се-

бя во время грома. Замолчим из почтения к святыне! [Долгору-

кий 1817: 112]

14 Ср. в «Наймичке» Тараса Шевченко: «І перстеник у Варвари

Невістці дістала, І всім святим поклонившись. Додому верта-

лась» [Шевченко I, 337].

И в «Братьях Карамазовых»: «Вот, — вскрикнула в радости

г-жа Хохлакова, возвращаясь к Мите, — вот что я искала! Это

был крошечный серебряный образок на шнурке, из тех, какие но-

сят иногда вместе с нательным крестом. — Это из Киева, Дмит-

рий Федорович, — с благоговением продолжала она, — от мощей

Варвары великомученицы. Позвольте мне самой вам надеть на

шею и тем благословить вас на новую жизнь и на новые подви-

ги» [Достоевский: IX, 431].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

253

В первом киевском путешествии князь проследовал по опи-

санному Лесковым традиционному маршруту, ни разу не впа-

дая в паломнический пафос, но всякий раз отмечая суеверную

и корыстную суету вокруг «киевских святынь». Даже спустя

полвека это шокирует публикатора путевых записок, Ореста

Бодянского. Примечания его поначалу носят «фактологиче-

ский» характер: он пытается оппонировать автору, указывая

на некоторые детали, не соответствующие, по его мнению,

«разоблачениям». Но раздражение публикатора нарастает, и

комментарии становятся все более эмоциональными: «слиш-

ком строг приговор, и потому односторонен», замечает он на

«лаврских» страницах «Путешествия» [Долгорукий 1810: 269].

Когда же, наконец, князь спускается в пещеры и сначала сету-

ет, что мощи Нестора не вынесены в собор и им мало почестей

оказано15, а затем и вовсе рассуждает о неуместности службы

в пещерах:

Я не нашел, чтоб прилично было возсылать Богу жертву хвалы и

воскликновения в недрах земли, где никакой луч дневного света

не проходит. Какое сообщение света с тьмою! Не мертвые вос-

хвалять тя, но мы, живые. Спастись можно везде … рука Божия

везде и мы от нее нигде не скроемся. Так, конечно! Но когда мы

слушаем обедню, когда купно с служителем Веры говорим: «Горе

имеем сердца», то к небесам и взор наш обращаться хочет. … Мы

его ищем выше звезд, а не посреди тленных гробов человеческих.

… Но суеверие долго еще питаться будет вещественностью.

Пусть мое рассуждение назовут энтузиазмом пылкого воображе-

ния. Согласен. Но что же религия? Восторг в самой высшей сте-

пени [Там же: 273–274],

Бодянский позволяет себе заметить: «Оно таки то и есть и при

том напрасный и неуместный. Это не совсем точно и сбивчиво».

15 Примечание Бодянского: «По крайней мере рака его окована се-

ребром, и над ним серебряная доска с надписью: “От Император-

ского Общества истории и древностей при Московском универ-

ситете”» [Долгорукий 1810: 271]. При этом комментатор «забы-

вает», что князь этой доски видеть не мог: «Императорским»

ОИДР стало в 1837 году!

254

И. Булкина. Малороссийское пространство

В целом, князь предстает на этих страницах персонажем

парадоксальным и непоследовательным, но вполне характер-

ным для промежуточной эпохи: чувствительным просветите-

лем. Он ратует за свое право на «частный взгляд» и «частное

впечатление» и с вольтерьянским пылом обличает суеверия, в которых погрязло киевское духовенство. Разоблачение суе-

верий — общий мотив его путевых записок, и киевские главы

здесь не составляют исключения, напротив, они выглядят

сравнительно корректно после уманских страниц, где князь

обличает «суеверия иудейские».

Из Лавры и Михайловского монастыря князь по «наклон-

ному маршруту богомула» проследовал на Подол, и здесь тон

его меняется. Он становится снисходительнее в описании суеве-

рий, и сами суеверия отныне — признак «чувствительности»: Понятия о Божестве определяли самый тесный и материальный

смысл, и поставленный раз на Восток стол, или дверь, не могли

без потрясения совести Православных быть перенесены на Запад.

Чувствительность одолевала все усилия разума, и он сквозь пло-

тяную свою оболочку едва наконец мог пробиться [Долгору-

кий 1810: 290].

Спустившись на Подол, князь из раздраженного «просветите-

ля», борца с суевериями и разоблачителя духовных властей, становится «частным человеком». Самый нижний из киевских

монастырей, Флоровский, «освящен» памятью детства и се-

мейным культом Долгоруких, пред его святынями нет места

«предрассуждению», и князь не видит, или не желает видеть

здесь суеты и корысти, одно лишь смирение:

Могилы игумений Апраксиной и Милославской. Над гробом и

той, и другой, никто пышных памятников не ставил: смирение

Христианское не ищет суеты мирской.

Соборная церковь: сосуд самый крошечный и под ним подписа-

но: здесь кровь Иисуса Христа. На что спрашивать: кто и откуда

ее доставил? Как она до сих дней сохранилась? Мы в храме, все

свято в доме Божием: поклонимся и дадим веру преданию мно-

гих веков [Там же: 286].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

255

И с редким на этих страницах поэтическим восторгом описы-

вает князь Андреевскую гору, она стала его любимым киев-

ским местом, и когда в 1817 г. он приезжает в Киев с детьми, то приводит их сюда.

…Отсюда виден весь Днепр и по ту сторону его сыпучие пески, открытая Московская дорога, направо овраги, буераки, пропасти, окружающие гробы Святых и мирное жилище их в прохладных

пещерах; налево, рядом с волнами Днепра, открывается Подол со

всеми своими зодческими красотами и кажет вам город в воде.

Обольщение взора превосходно! Не здесь ли Иисус искушаем

был диаволом, когда он за один себе поклон сулил ему все, что с

высоты показал? [Долгорукий 1810: 284]

С Андреевской горы на закате кн. Долгорукий прощается с

Киевом. В путь князь и его спутники отправляются утром, но, кажется, здесь тот редкий случай, когда пейзаж у Долгорукого

становится символическим: киевская глава открывается ут-

ренним видом на Лавру, солнце находится на востоке, а про-

щается он с Киевом с Андреевской горы на закате.

Заметим, что культ Андреевской горы зародился достаточ-

но поздно, и мы можем определить момент ее литературной

канонизации. В 1800–1810-х гг. барочная Андреевская цер-

ковь — это сравнительно «недавнее сооружение», построен-

ное в середине XVIII в. по заказу императрицы Елизаветы

Петровны. В 1830-е гг. Андреевская гора становится любимым

киевским местом Жуковского, Гоголя и Максимовича. В 1866 г.

здесь поселяется Андрей Муравьев, его навещают Тютчев и

Апухтин, и гора с ее храмом утверждаются в антологиях киев-

ской поэзии. Но начало этого поэтического культа легко фик-

сируется: впервые Андреевская гора и венчающая ее церковь

стали центральным местом киевского путешествия у Вл. Из-

майлова: в своих аллегорических видениях он тоже избежал

канонического «маршрута богомула» и от созерцания Днепра

сразу обратился к описанию Андреевской горы и ведущей

к церкви лестницы, — она ему представлялась лестницей Иа-

кова, соединяющей Бога и человека:

256

И. Булкина. Малороссийское пространство

Как великолепна возвышенная Церковь Андрея Первозванно-

го! <…> Тысячи столпов прикасаются к облакам, соединяя, ка-

жется, Небо и Землю. Прекрасна и цепь каменных ступеней, слу-

жащая <…> эмблемой лестницы, которая соединяет Бога с чело-

веком, и по которой Дух последнего возносится к величеству

Первого [Измайлов: 172].

«Путешествие» Вл. Измайлова было чрезвычайно популяр-

ным, «образцовым» текстом; в первой половине XIX в. оно

многократно переиздавалось, перепечатывалось в хрестомати-

ях и пародировалось. «Прочувствованный» Измайловым образ

Андреевской горы и «лестницы Иакова» затем едва ли не до-

словно повторяется в позднем стихотворении А. Апухтина, по-

священном А. Муравьеву:

Здесь сладко отдохнуть. Все веет тишиною,

И даль безмерно хороша,

И, выше уносясь доверчивой мечтою,

Не видит ничего меж небом и собою

На миг восставшая душа [Апухтин: 178].

Итак, киевские главы путешествий кн. Долгорукого составля-

ют сознательную оппозицию как паломническому канону, так

и литературному, сентиментальному, образцом которого на

тот момент были «письма» из Полуденной России Вл. Измай-

лова. Единственный раз кн. Долгорукий следует Измайлову

в случае с культом Андреевской горы. Он становится одним из

первых адептов новой «святыни», но здесь, повторим, сказы-

ваются его личные обстоятельства: семейная история Долго-

руких накладывается на киевскую топографию и традицион-

ный «маршрут богомула», «перемена чувств» сказывается в

описаниях Верхнего и Нижнего города. Он сознательно выби-

рает не лаврские высоты, но гору против Лавры. Отправляясь

по «наклонному маршруту», князь из язвительного просвети-

теля превращается в частного человека, чувствительного пу-

тешественника, и собственную «неканоничность» объясняет

именно этим свойством: «Чувствительный человек есть самое

мятежное существо во вселенной», — заявляет он на послед-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

257

них страницах киевской главы своего первого малороссийско-

го путешествия.

ЛИТЕРАТУРА

Алексеев 1968, 1983: Алексеев М. П. К сказаниям о пане Твардов-

ском в русской литературе // Алексеев М. П. Сравнительное ли-

тературоведение. Л., 1983. С. 300–309 (Первая публикация в сб.: Literatura. Komparatystika. Folklor. Ksiega poswiecona J. Krzyza-nowskiemu. Warszawa, 1968. S. 870–888).

Апухтин: Апухтин А. Н. Полн. собр. стихотворений. Л., 1991.

Бегунов 1983: Бегунов Ю. К. Сказания о чернокнижнике Твардовском

в Польше, на Украине и в России и новонайденная «История о

пане Твардовском» // Советское славяноведение. 1983. Вып. 1.

С.78-90.

Белинский: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953–1959.

Берков: Берков П. Н. К истории текста «Громвала»: К социологии

текстологических изучений // Известия АН СССР, Отд. обществ.

наук, 1934. № 1.

Булкина 2004 : Булкина И. С. Киевский текст в русском романтизме: Проблемы типологии // Лотмановский сборник 3. М., 2004. С. 93–

104.

Вацуро 2002: Вацуро В. Э. Готический роман в России. М., 2002.

Веселовский 1902: Веселовский А. «Алеша Попович» и «Владимир»

Жуковского // ЖМНП. 1902. Ч. 341. С. 126–147.

Виницкий 1998: Виницкий И. Ю. Нечто о привидениях. Истории о

русской литературной мифологии XIX века // Уч. зап. Москов-

ского культурологического лицея. М., 1998. № 3–4.

Владимиров: Владимиров П. В. А. С. Пушкин и его предшественники

в русской литературе. Киев, 1899.

Владимиров 1899: Владимиров П. В. Происхождение «Руслана и Люд-

милы» Пушкина // Университетские известия. Киев, 1899. № 6.

Вельтман: Вельтман А. Ф. Сердце и думка. М., 1986.

Глаголев: Записки русского путешественника А. Глаголева с 1823 по

1827 год. СПб., 1837. Ч. 1.

Григорьев: Аполлон Григорьев. Стихотворения, поэмы, драмы. СПб., 2011.

Гозенпуд 1959: Гозенпуд А. А. Музыкальный театр в России. От ис-

токов до Глинки. Л., 1959.

258

И. Булкина. Малороссийское пространство

Гозенпуд 1967: Гозенпуд А. А. Театральные интересы В. А. Жуков-

ского и его опера «Богатырь Алеша Попович» // Театр и драма-

тургия / Труды ЛГИТМИК. Л., 1967. С. 171–187.

Гун: Гун, фон Оттон. Поверхностные замечания по дороге в Мало-

россию в осени 1805 года. М., 1806.

Долгорукий 1810: Долгорукий И. М. Славны бубны за горами, или

Путешествие мое кое-куда в 1810 году. М., 1869.

Долгорукий 1817: Долгорукий И. М. Путешествие мое в Киев в 1817 го-

ду. М., 1870.

Достоевский: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л., 1991. Т. IX.

Жуковский 1980 : Жуковский В. А. Соч.: В 3 т. / Сост., подг. текста и

коммент. И. М. Семенко. М., 1980.

Жуковский 1985: Жуковский В. А. Эстетика и критика. М., 1985.

Загоскин: Загоскин М. Н. Соч.: В 2 т. / Сост., подг. текста и коммент.

С. Панова и А. Пескова. М., 1987.

Измайлов: Измайлов Н. В. Фантастическая повесть // Русская повесть

XIX века. Л., 1973. С. 134–169.

Лаппо-Данилевский: Лаппо-Данилевский К. Ю. К истории русских

переводов «Писем об Италии в 1785 году» Ш. М. Дюпати //

ХVIII век. СПб., 2004. Сб. 23. С. 255–272.

Измайлов Вл.: Измайлов Вл. Письма путешественника в Полуденную

Россию в 1799 году // Собрание образцовых русских сочинений

и переводов в прозе. СПб., 1817.

Карпенко: Карпенко Ст. Малороссийская Васильковская повесть: Твердовский. М., 1837.

Книга хожений: Книга хожений: Записки русских путешественников

XI–XV вв. (Антология) / Сост. и пер. Н. И. Прокофьев. М., 1984.

Левин: Левин Ю. Д. «Волшебная ночь» А. Ф. Вельтмана // Русско-

европейские литературные связи. М.; Л., 1966.

Левшин А.: Левшин А. Письма из Малороссии. Харьков, 1816.

Левшин В.: Левшин В. А. Русские сказки, содержащие древнейшие

повествования о славных богатырях, сказки народные, и прочие, оставшиеся чрез сказывание в памяти приключения. М., 1780.

Ч. 1. С. 178–248.

Легенда: Легенда о докторе Фаусте / Под ред. В. М. Жирмунского.

М., 1978.

Лесков: Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1958.

Муравьев: Муравьев Андрей. Путешествие по святым местам рус-

ским. Киев. СПб., 1844.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

259

Плюханова 1989: Плюханова М. Б. Российский пересмешник // Ле-

карство от задумчивости, или Сочинения М. Д. Чулкова. М., 1989. С. 5–79.

Подолинский 1860: Подолинский А. Сочинения. СПб., 1860. Ч. 2.

Подолинский 1936: Козлов И., Подолинский А. Стихотворения / Под

ред. Ц. Вольпе и Е. Куприяновой. Л., 1936.

Поливанов: Поливанов Л. [ Загарин] . В. А. Жуковский и его произве-

дения. М., 1883.

Проскурин: Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный па-

лимпсест. М., 1999.

Путешествие: Путешествие Высокопреосвященнейшего Платона, мит-

рополита Московского и разных орденов кавалера, в Киев и по

другим российским городам в 1804 г. СПб., 1813.

Пушкин: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. / Ред. и прим.

Б. В. Томашевского. Л., 1977.

Подолинский 1837: Подолинский А. Повести и мелкие стихотворе-

ния. М., 1837. Ч. 1.

Рабинович: Рабинович А. С. Русская опера до Глинки. М., 1948.

Радищев Н.: Радищев Н. А. Альоша Попович, богатырское песнотво-

рение. М., 1801. Ч. 1.

Роболи: Роболи Т. А. Литература «путешествий» // Русская проза Л., 1926. С. 42–73.

Сиповский 1908: Сиповский В. В. «Руслан и Людмила» // Пушкин и

его современники. СПб., 1908. Вып. IV. С. 59–89.

Сиповский 1910: Сиповский В. В. Очерки из истории русского рома-

на. СПб., 1910. Т. 1.

Сиповский 1928: Сиповський В. В. Україна в російському письменст-

ві. Київ, 1928.

Слонимский 1937: Слонимский А. Л. Первая поэма Пушкина // Вре-

менник Пушкинской комиссии. 1937. Вып. 3. С. 183–202.

Фрайман Т.: Фрайман Т. Н. Творческая стратегия и поэтика В. А. Жу-

ковского. Тарту, 2002.

Шаликов: Шаликов П. И. Путешествие в Малороссию. М., 1803.

Шевченко: Шевченко Т. Г. Зібрання творів: У 6 т. Київ, 2003.

Шкловский: Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. Л., 1933.

Langer: Langer Gudrun. V. A. Žukovskij und Ch. H. Spiess. “Dvenadcat’

spjaščich dev” und “Die Zwölf schlafenden Jungfrauen” // Studia Slavica in honorem viri doctissimi Olexa Horbatsch. Teil 2. München, 1983. S. 75–97.

* * *

Приграничные территории по определению находятся на пересечении раз-

ных политических и культурных влияний. Этот общий тезис не нуждается

в подтверждении, интерес тут может представлять лишь конкретное

историческое описание бытующих на приграничных территориях взаимо-

пересекающихся влияний и анализ опыта восприятия таких влияний. Мате-

риалом для исследования в нижеследующем параграфе стало положение

Дерпта на карте империи. В силу исторических обстоятельств Дерпт и

вообще Лифляндия находились под сильным влиянием немецкого компонен-

та. Заметную роль играли немцы в культурной и административной жизни

края. Дерпт стоял на тракте, который вел из России в Европу, на дороге, которой следовали за границу русские путешественники. Кроме того, с

открытием в городе университета в начале 1800-х гг. количество русских, попадавших на более или менее долгое время в Дерпт, сильно увеличилось.

Благодаря этим обстоятельствам мы имеем возможность проанализиро-

вать специфическое положение Дерпта на карте Российской империи (по-

литической, идеологической и культурной) на материале литературы нача-

ла XIX в. Именно в это время, как показывает исследование, и формируется

в русском культурном сознании образ прибалтийских земель как «своей за-

границы», «собственной Европы» и «маленькой Германии».

2. 3. Балтийский край — «немецкая земля»

между Россией и Европой*

Любовь Киселева, Татьяна Степанищева

Выражение «русский Дерпт» употребляется нами в двух, точ-

нее даже в трех значениях.

Первое — уездный город Лифляндской губернии, входив-

ший в состав Российской империи с 1704 г. (юридически ста-

тус был закреплен в 1721), именовавшийся так до 1893 г., ко-

гда он был переименован в Юрьев. В этом смысле «Русский

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». При написании параграфа использована статья Л. Н. Ки-

селевой: Русский Дерпт — остановка на пути в Европу? // На пе-

рекрестке культур: русские в Балтийском регионе: В 2 ч. Кали-

нинград, 2004. Ч. 1. С. 77–89.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

261

Дерпт» — обозначение города на определенном этапе его ис-

торического существования, в отличие от «ливонского (не-

мецкого)», «шведского» или же «польского».

Другое значение — русская колония, жившая в Дерпте из-

давна, но в послепетровскую эпоху принявшая более отчетли-

вые и документированные очертания.

Третье, частный случай второго, — это русский культур-

ный анклав, который возникает в Дерпте в начале XIX в., вме-

сте с основанием Императорского Дерптского университета и

появлением русских преподавателей, студентов и связанного с

ними круга людей. Назовем лишь самые известные имена: А. С. Кайсаров, А. Ф. Воейков с семьей, М. А. Протасова-Мой-

ер, В. А. Жуковский, Н. М. Языков, Н. И. Пирогов, В. И. Даль, гр. В. А. Соллогуб и мн. др. К концу XIX – нач. XX вв. этот

анклав значительно расширился, но никогда не включал тако-

го созвездия «литературных» имен, как в 1810–20-е гг.

Каждое из отмеченных выше значений интересующего нас

понятия указывает на определенные аспекты исследователь-

ской проблемы, которые мы постараемся затронуть, сосредо-

точившись на материале рубежа XVIII–XIX вв.

Поскольку Дерпт располагался на главном почтовом трак-

те, соединявшем столицу Российской империи с Западной Ев-

ропой, он становился неизбежным пунктом, через который

проезжали все путешественники, ехавшие из Петербурга в Гер-

манию и дальше. Часто именно здесь они ночевали и делали

более или менее длительную остановку1. Дерпт как объект

1 После прокладки железной дороги в начале 1880-х гг. Дерпт-

Юрьев оказался несколько в стороне от транзитного потока —

всего лишь на ветке, соединявшей Балтийскую и Псковско-Риж-

скую железнодорожные линии. Это обеспечивало беспересадоч-

ный проезд из Дерпта в Петербург и Ригу, а также связь со всеми

основными городами Российской империи и возможность удоб-

ного и недорогого железнодорожного проезда в Европу. Однако

путешественники из Петербурга ехали в Ригу, Варшаву и Берлин

через Псков, а не через Дерпт. Да и железнодорожное путешест-

вие носило уже совсем иной характер: остановки длились счи-

танные минуты, путешественники ночевали не на почтовых стан-

262

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

описания появляется в русской литературе в конце XVIII в., и

здесь сразу определяется тот ракурс, который, впрочем, харак-

терен для восприятия не только Дерпта, но и Эстляндии, Лиф-

ляндии и Курляндии в целом — «русская заграница». Так на-

звал свои путевые очерки об Эстонии Д. Н. Мамин-Сиби-

ряк [Антология]. Впоследствии — в 1950–80-е гг., без всякой

связи с этими очерками, наименования «советской заграни-

цы», «нашей заграницы» прочно утвердились за всем регио-

ном. Соответственно, чуткость к понятию «границы», «погра-

ничья», к двойственности существования на рубеже, ощуще-

ние «инаковости» этого географического и культурного про-

странства становятся неотъемлемой частью любого описания

этих мест.

На пути из Петербурга в Европу путешественники задолго

до Дерпта остро переживали чувство, которое накладывало

отпечаток на все их рассказы или повествование о путешест-

вии — чувство пересечения границы.

Обратимся к тексту, который стал исходным пунктом в

традиции описания Лифляндии в русской литературе и сыграл

в ее формировании определяющую роль. Это карамзинские

«Письма русского путешественника». Собственно о Дерпте

Карамзин пишет предельно мало, но все затронутые им темы и

мотивы оказались столь важными для последующего опыта

восприятия и описания русскими Лифляндии и Дерпта, что

нам придется их рассмотреть, несколько отклонившись от на-

шего непосредственного предмета.

Вернемся к мотиву «пересечения границы» в Нарве. Фор-

мально никакой границы, конечно, не существовало, однако и

в начале ХХ в. переезд через реку Нарову осознавался как

вступление в чужое пространство, что видно на примере из

того же Д. Н. Мамина-Сибиряка:

циях или в гостиницах, а прямо в вагонах. Теперь, чтобы посе-

тить Дерпт/Юрьев, надо было специально в него стремиться. То-

му имелись, конечно, свои причины: учебные заведения этого го-

рода (особенно университет и Ветеринарный институт) привле-

кали большое число молодых людей со всех концов империи.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

263

Мы очутились на территории древней Ливонии, <…> и сейчас

все здесь остается для нас чужим, что чувствуется на каждом ша-

гу. Одним словом, мы переехали русскую границу… Характер

местности мало изменился, но совершенно другие лица, другой

тип построек и даже как будто другой воздух [Антология: 485].

Тема, столь жестко сформулированная Маминым-Сибиряком, была задана еще Карамзиным, но гораздо лаконичнее и тоньше: Немецкая часть Нарвы, или собственно так называемая Нар-

ва <…>, другая <…> называется Иван-город. В первой все на Не-

мецкую стать, а в другой все на Рускую. Тут была прежде наша

граница — о Петр, Петр! [ПРП: 9]

Тема Петра также будет неизменно актуализироваться при

обращении к ливонской теме, однако на этом мы останавли-

ваться не будем, а проследим, как разворачивается у Карамзи-

на мотив пересечения границы, только намеченный в приве-

денном отрывке.

Буквально на следующей странице карамзинский путеше-

ственник объясняет свои ощущения «инаковости» пространст-

ва в сентиментальном ключе — разлукой с друзьями: «Я еще

не выехал из России, но давно уже в чужих краях, потому что

давно с вами расстался» [Там же: 10]. Однако почти сразу на-

ступает кульминация, что связано с пересечением «настоя-

щей», т. е. государственной границы:

Мы въехали в Курляндию — и мысль, что я уже вне отечества, произвела в душе моей удивительное действие. На все, что попа-

далось мне в глаза, смотрел я с отменным вниманием, хотя пред-

меты сами по себе были весьма обыкновенны. Я чувствовал та-

кую радость, какой со времени нашей разлуки, милые! еще не

чувствовал. Скоро открылась Митава. Вид сего города некрасив, но для меня был привлекателен! Вот первый иностранный город, думал я — и глаза мои искали чего нибудь отменного, ново-

го [Там же: 10–11]2.

2 Интересно проследить, как с ходом времени западная граница

империи постепенно отодвигается и как роль «первого иностран-

264

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

Таким образом, троекратным обращением к мотиву границы

на малом текстовом пространстве Карамзин и задает взгляд на

Лифляндию как на «нашу заграницу» —территорию одновре-

менно «свою» и «чужую». Как показывает его краткий очерк

этих мест, карамзинский путешественник лишь маскируется

под поверхностного наблюдателя, смотрящего на мир из окна

кареты (характерно, что эта маска станет потом объектом по-

лемики Ф. Булгарина)3. Русский путешественник смог разгля-

деть конфликт, который станет неизбежным атрибутом описа-

ний балтийских земель: конфликт между остзейским дворян-

ством и коренным населением края. Карамзин, по сути, зало-

жил традицию положительного описания эстонских кресть-

ян (мимо чего исследователи порой проходили). В этой связи

мы хотели бы обратить внимание на то, что повествование

организуется как столкновение двух точек зрения: «мест-

ной» (немецкой), которая оказывается чуждой путешественни-

ку, и другой — как будто бы отстраненной позиции внешнего

наблюдателя, которая и оказывается истинной.

Первый тезис в этом своеобразном диалоге позиций вновь

отсылает читателя к сентиментальному дискурсу, а также

к собственно-карамзинской логике реформатора языка: «Я за-

метил, что они <эстонцы. — Л. К.> все Немецкия слова смяг-

ного города», как эстафета, передается все дальше. С конца

XVIII в. она надолго закрепилась за Кенигсбергом.

3 Ср.: «Что касается до местоположений, то в этой стороне смот-

реть не на что. Леса, песок, болота; нет ни больших гор, ни про-

странных долин» [ПРП: 9]; и булгаринский ответ Карамзину:

«Кто знает Лифляндию только по большой почтовой дороге из

Нарвы в Ригу, тот не имеет ни малейшего понятия об этой стране.

Странно, что большая почтовая дорога будто нарочно проходит

чрез самыя бесплодныя и скучныя места, которыя несколько

оживляются только в окрестностях Дерпта и Вольмера. Верста в

сторону — и виды бесподобные! Вы знаете, друзья, что Лифлян-

дия имеет свою Швейцарию, так как Саксония имеет свою. —

Саксонская Швейцария величественнее, потому что усеяна гра-

нитными скалами; но Лифляндская Швейцария милее» [Булга-

рин 1839: 5].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

265

чают в произношении: из чего можно заключить, что слух их

нежен». Далее рассуждение переходит в иную плоскость:

«…но видя их <эстонцев. — Л. К.> непроворство, неловкость

и недогадливость, всякой должен думать, что они, просто ска-

зать, глуповаты». Однако противоречие между двумя частями

утверждения тут же снимается новым конфликтом: Господа, с которыми удалось мне говорить, жалуются на их ле-

ность, и называют их сонливыми людьми, которые по воле ниче-

го не сделают: и так надобно, чтобы их очень неволили, потому

что они очень много работают, и мужики в Лифляндии, или в Эс-

тляндии, приносят господину вчетверо более нашего Казанского

или Симбирского. Сии бедные люди, работающие господеви со

страхом и трепетом во все будничные дни, за то уже без памяти

веселятся в праздники, которых, правда, весьма не много по их

Календарю [ПРП: 9]4.

Карамзин в свойственной ему стилистической манере не ак-

центирует внутреннего противоречия своих рассуждений, об-

рывает их и уводит все в подтекст. Однако единство авторской

позиции очевидно, хотя подобный дискурс требует от читате-

ля напряженного внимания — и это для автора принципиаль-

но. Недаром все содержащиеся у Карамзина мотивы, в том

числе, скрытые (пьянство эстонцев — «без памяти веселят-

ся»), были развернуты впоследствии у других авторов, незави-

симо от того, соотносили ли они свой текст с карамзинским, или же нет.

Из всех мест Лифляндии карамзинский путешественник

выделил только Дерпт, куда он въехал на Троицу: «Когда от-

4 По предположению Ю. М. Лотмана, позиция Карамзина могла

быть отчасти обусловлена его контактами с кругом А. Н. Ради-

щева и А. Р. Воронцова, т. е. средой передовых петербургских

чиновников, которая «внимательно следила за положением кре-

стьян в Прибалтике, поскольку видела здесь модель рабства в

чистом виде: разноплеменность прибалтийского “рыцарства” и

крестьян — эстонцев и латышей, с одной стороны, и эффектив-

ность использования рабского труда, с другой, являли собой как

бы модель крепостничества как такового» [Лотман 1987: 53–54].

266

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

крылся мне Дерпт, я сказал: прекрасный городок! Там все

праздновало и веселилось» [ПРП: 9]. В свете только что ска-

занного о веселье характеристика становится несколько дву-

смысленной. Читателю остается только догадываться, с чем

связано благоприятное впечатление от Дерпта: с внутренними

переживаниями героя-путешественника, который встретил

здесь молодого поклонника Якоба Ленца и в разговоре с ним

оживил свои московские воспоминания, или с тем, что все

в городе «веселилось» и он смог разделить это веселье.

Подчеркнем, что у Карамзина сложно организованное по-

вествование вполне соответствует сложности описываемого

объекта. Не забудем также, что лифляндская тема помещена у

него в контекст европейского путешествия и, следовательно, по определению включена в тему «Россия — Европа». Потом

разные авторы будут останавливаться на тех же темах, про-

блемах и даже будут пытаться найти им решение, однако зна-

чимость этих решений будет находиться в прямой зависимо-

сти от того, насколько они смогут сохранить сложность виде-

ния, столь присущую Карамзину.

Следующий писатель, чье творчество становится ключе-

вым в разработке уже собственно дерптской темы, конечно, является Н. М. Языков. Мы бы хотели, однако, остановиться

не на широко известных его стихах, где разработан миф о Дерп-

те как об островке свободы в самодержавной России5, о воль-

ном студенческом городе — городе разгульных пиров и весе-

лого братства (только заметим преемственность с «веселым»

Дерптом у Карамзина). Нас будут интересовать письма Язы-

кова к родным, в которых поэтические мотивы даются порой

в ином освещении, но главное — в них вскрывается внутрен-

ний стимул пребывания поэта в Дерпте. Кроме того, мы обра-

тимся к поэтической трактовке Языковым немецкой темы

в связи с его пребыванием в полунемецком Дерпте.

5 Эта мифологема вновь актуализуется в эпоху Ю. М. Лотмана и

летних семиотических школ, участники которых в своих воспо-

минаниях трактуют Тарту как оазис свободы среди советского

тоталитаризма.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

267

Вот как описывает Языков свои самые первые впечатления

о городе: «Здесь совершенно другой мир, другие люди, даже

наружность людей инаковая: все немецкое» [Языков 1913: 14]6. Довольно скоро формируется и весьма критическое от-

ношение автора к дерптским обывателям, в том числе студен-

там: «Студенты, коим я рекомендовался от Воейкова, люди

более светские, нежели образованные, и вовсе не пиитические; с ними невесело» [Там же: 19]; «Немцы, меня окружающие, имеют очень мало особенного, необыкновенного» [Там же: 41]; «Главная черта здешних собраний есть трубка и пи-

во» [Там же: 18].

Объясняя брату причины своего плохого настроения, Язы-

ков пишет: «Я не могу представить себе человека всегда весе-

лого, особливо там, где окружен людьми, вовсе ему чуждыми

и разделяющими с ним только питье и пойло» [Там же: 35].

Языков рассматривает свое пребывание в Дерпте лишь как

этап, как остановку на пути в Европу: «когда я укреплюсь в

етих языках <латинском и немецком. — Л. К.>, то решительно

оставлю Дерпт и поедем в чужеземию» [Там же: 17], подразу-

мевая Германию. Поэт сам раскрывает причину такого устрем-

ления: «Помоги Господи только найти верный путь к Парнасу, а етот верной путь Немчизна» [Там же: 48]. Таким образом, стремление найти свое место в русской словесности влечет

Языкова в Германию, а Дерпт оказывается всего лишь средст-

вом к достижению этой цели.

Как известно, из планов обучения в Германии ничего не

вышло, поэтому дерптские пиры (в стихах и в реальности) оказались для Языкова компенсацией жизни в чужой среде —

6 Ср. позднейшие, уже резко политизированные описания: «Чело-

век, впервые попавший в Юрьев, долгое время чувствовал себя не

в России, а где-нибудь за границей — в Германии. Всюду только

и слышна была немецкая речь; постройки в немецком духе; вся-

кия вывески, надписи и т. п. написаны по-немецки; в окнах всюду

были выставлены портреты Вильгельма, Бисмарка, Мольтке <…> каждый фон считал своим долгом иметь у себя портрет кайзера, или портрет немецких знаменитостей; русское же, если что-либо

и встречалось, то открыто презиралось» [Тюрьморезов 1988: 109].

268

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

на «чужбинище», как он называл Дерпт в минуты доса-

ды [Языков 1913: 63]. Однако следует иметь в виду, что и

в формировании языковского образа Дерпта первичными ока-

залась именно поэтические установки и литературные впечат-

ления. Об этом свидетельствуют строки из его письма к брату.

Уже через неделю после своего приезда в Дерпт Языков пи-

шет о «большом преображении», которое совершилось с ним

в этом городе (подразумевая решение вести «деятельную, бла-

городную» жизнь), и посылает стихи:

Здесь человеку нет цепей,

Здесь ум божественный не скован,

И гений ласкою страстей

И негой чувств не очарован! [Там же: 16]

Вряд ли для делавшего первые шаги в немецком языке поэта

неделя могла стать достаточным сроком, чтобы составить впе-

чатление о реальном Дерпте как городе свободы. Но такой по-

этический образ, развитый затем в стихах, уже складывается.

Отзывы Языкова о «немецком Дерпте» в довольно значи-

тельной степени обусловлены влиянием культурных и литера-

турных стереотипов. В наиболее исследованных стихах Язы-

кова-студента (которые мы потому и оставляем в стороне) —

о вольной студенческой жизни Дерпта — образы «немецко-

сти» весьма традиционно-романтические: у немцев «просве-

щенный вкус» (стих. «Дерпт»), немцы — ученые и ради уче-

ности отвергают житейские соблазны (послание «Н. Д. Кисе-

леву», «Воспоминание» 1826 г.).

Языков высоко ценит немецкую литературу: в эти годы ли-

тературными образцами для него являются Гете и Шил-

лер (стоит отметить, что «руссицизм» поэта повлиял на иссле-

дователей; его творчество мало изучалось в аспекте европей-

ских литературных воздействий). Если сравнить отношение

Языкова к немецкой и французской литературам, то окажется, что первая для него безусловно стоит выше, а о русской со-

временной литературе он отзывается чрезвычайно критически.

Кроме «романтического» варианта немецкой темы, у Язы-

кова присутствует и ее комический, бытовой вариант. Немцы

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

269

представлены в стереотипном комическом образе. Ср. описа-

ние маскарада в письме брату 1823 г.:

Вчера был я в маскараде. Немцы чрезвычайно величаются вели-

колепием и множеством масок, а их было очень немного: все

можно бы сощитать на десяти пальцах, не беспокоя оных во вто-

рой раз. Какие редкие фигуры представлялись моим глазам во

время танцов (разумеется мужские). Здесь мужеский пол далеко

отстал от женского в телесном образовании: большая часть Нем-

цев имеют какую-то особенно странную, характерно-смешную

физиогномию, притом же танцуют вообще как-то уродливо; хо-

дят в польском с важно-комическою осанкою и тихо, как гуси, а вальсируют в скачь. Мне кажется, что самим Немцам очень

скучно в таких собраниях; большая часть только зрители: стоят, повеся носы (а многим из них есть, что повесить), смотрят разиня

рот, потому что непрестанно зевают, нюхают табак и говорят, что

им очень весело. Между сими перспективными зрителями шны-

ряют студенты... [Языков 1913: 46].

Неловкость, неуклюжесть, переход от задумчивости к буйству, увлечение табаком, некоторые особенности национальной фи-

зиономии (длинный нос) немцев и привлекательность не-

мок — все эти детали типичны для бытового стереотипа нем-

ца, и для складывающегося в русской литературе в начале

XIX в. стереотипа литературного7. Для сравнения вспомним

комический облик Кюхли. Бытовой стереотип немца сложился

у русских давно8 — и Языков, попав в Дерпт, в немецкое ок-

7 Из «Письмовника» Курганова: немец «в поведении прост, ростом

высок, в одежде подражателен, в кушании славен, в нраве ласков, лицом пригож, в писании изряден, в науке знаток, в законе тверд, в предприятии орел, в услуге верен, в браке хозяин, немецкие

женщины домовиты».

8 Исследовательница справедливо замечает: «Представления о нем-

цах, принявшие характер стереотипов, начали складываться, та-

ким образом, с момента появления немцев на русской земле и за-

тем — во время встреч с ними на земле германской. Удивитель-

но, но некоторые из них оказались такими устойчивыми, что и

позже, когда немцев узнали гораздо ближе, и ученая культура

Германии стала предметом увлечения русских образованных лю-

270

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

ружение (для него Дерпт, безусловно, немецкий город) вос-

принимает немцев в соответствии с этим стереотипом — без

раздумий совмещая его с романтическими представлениями

о Германии как стране учености и высокой литературы.

Иногда он разделяет «высокую» и «бытовую» стороны

в своих представлениях о немецком: «Любя немецкие науки, а немцев вовсе не любя». Нелюбовь здесь декларируемая, а не

действительная. «Немчура» появляющаяся в стихах Языкова

1820-х гг. — «нравственно добра, всему покорна, всем доволь-

на», «мила и бескрамольна». Ей свойственны и умеренность и

аккуратность: « …немцы не любят того, что мы называем рос-

кошью; у них своя: бутерброт, пиво, табак кой-какой — и вот

что они называют наслаждением! Фортопьяно, две или три

дамы, с полдюжины кавалеров и столько же свечей, и вдвое

больше чашек чаю — это бал и пир горой!» [Языков 1913: 264]. 5 февраля 1827 г. он пишет брату: «Поздравляю тебя

с маслиницей; надеюсь, что у вас на Руси торжественнее и

значительнее и, следственно, веселее, чем здесь в Неметчине, где все, что по-нашему называется гулять, носит на себе очень

дей, и потом на протяжении всего XIX века представления о

внешних и внутренних чертах немцев, нашедшие, в частности, отражение в лубочных картинках XVII–XVIII вв., неизменно по-

вторялись в разговорах, в письмах и дневниках русских людей, в записках о путешествиях в Германию, наконец, в художествен-

ной литературе. Пиво, трубка, табак как обязательные внешние

признаки не только немецкого быта, но и самих немцев, воспри-

нимались почти что как их органические свойства. Представле-

ние о таких чертах немецкого характера, как расчетливость, пе-

реходящая в скупость, аккуратность, переливающаяся в педан-

тизм, присутствовало в описаниях и оценках по адресу немцев

всегда. Наконец, образ немецкого «Михеля», неповоротливого

увальня, не способного к решительным действиям, связанный и

с впечатлениями Семилетней войны, и со всей историей герман-

ских государств начала XIX в., когда немцы обнаруживали вя-

лость и незадачливость в попытках решения своих национальных

проблем, тоже оказался необыкновенно устойчивым и только

к концу столетия эту устойчивость утратил» [Оболенская 1991].

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

271

ярко отпечаток вялости, однообразия и даже расчетливо-

сти» [Языков 1913: 305].

При этом в письмах Языков высказывался и во вполне ру-

сификаторском ключе:

1826, февраля 28. А. М. Языкову

У нас, как и во всей Руси православной, теперь масляница; как бы

то ни было, мы и здесь ее празднуем. Скучно, любезнейший, ви-

деть, как немцы пренебрегают русскими праздниками; если бы я

был императором Российским, я бы заставил их и пить русский

квас, и есть русские блины, и ходить в русскую церковь, и гово-

рить по русски, да обрусеют и да принадлежат вовсе к огромному

государственному телу России. Не правда ли, это предположение

политическое, и — шутки в сторону — его исполнение было бы

полезно государству православному [Там же: 241].

В преддверии отъезда поэт переоценивает немецкую сторону

и немецкую науку: уже в 1828 г. он в послании «А. Н. Вуль-

фу» («Помнишь ли, мой друг застольной…») характеризует

«немецкую сторону» как «рассудительную, ученую» — но

привязанность к ней относит уже к прошлому («когда-то ми-

лая мне»). По-прежнему с Дерптом связываются «поэтическое

пьянство» (из послания А. В. Тихвинскому [Языков 1988: 238–

239]; очень характерно, что немцам приписывается как по-

этичность, так и склонность к пьянству), «веселый шум, уче-

ный труд и чувства груди молодецкой» (из послания Д. Давы-

дову [Там же: 284]). Окончание «студентской» жизни Языков

описывает в нескольких стихотворениях, лирический герой

которых превращается из бурша в филистера:

А теперь тоске да лени

Хладнокровно предаю

Утро светлых вдохновений,

Юность добрую мою:

Не шумят мои досуги,

Не торопится мой труд…

( «А. Н. Вульфу»)

Ты прав, мой брат: давно пора

Проститься мне с ученым краем,

Где мы ленимся и зеваем,

272

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

Где веселится немчура!

<…>

Теперь в томительном покое

Текут мои немые дни

( «А. М. Языкову»)

Не называй меня поэтом,

Что было — было, милый мой,

<…>

Не веришь? Знай же: твой певец

Теперь совсем преобразован,

Простыл, смирен, разочарован,

Всему конец, всему конец!

( «А. Н. Вульфу», «Не называй меня поэтом…») А ныне? — Миру вдохновений

Далеко-недоступен я:

На лоне скуки, сна и лени

Томится молодость моя!

Моей камены сын ослушный,

Я чужд возвышенных трудов,

Пугаюсь их — и равнодушно

Гляжу на поприще стихов.

( «Барону Дельвигу»)

Герой стихов Языкова был первым в русской традиции участ-

ником корпорации, расставание героя с кругом друзей-едино-

мышленников было новой темой. Языков воспользовался для

ее разработки схемой, взятой из студенческого репертуара (про-

тивопоставление бурша и филистера). Постфактум происхо-

дит переоценка собственной поэзии дерптского периода —

в «Воспоминании об А. А. Воейковой» (1831):

Вон чуждый брег и мирный храм познаний

Каменами любимая страна;

Там, смелый гость свободы просвещенной,

Певец вина и дружбы и прохлад,

Настроил я, младый и вдохновенный,

Мои стихи на самобытный лад —

<…>

Для вас я пел немецкие досуги,

Спесивый хмель ученой головы,

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

273

И праздник тот, шумящий ежегодно

<…>

Товарищи! Не правда ли, на пире

Не рознил вам лирический поэт?

А этот пир не наобум воспет,

И вы моей порадовались лире!

Таким образом, Языков признается в том, что его стихи писа-

лись в Дерпте под влиянием русского студенческого окруже-

ния и моды, были обусловлены ими — и сюжетно, и темати-

чески.

И в поэтическом, и в прозаическом Дерпте (из языковских

писем) появляется противопоставление русского студенчест-

ва («наших», тех, кто приехал «из страны, страны далекой»; в письмах они названы «вся Русь» [Языков 1913: 383]) и «нем-

чуры». Появляются и «чухонец некрасивый», «чухонец сон-

ный», и «некрасивая чухонка» — правда, в пародийных и шу-

точных стихах (см. «Чувствительное путешествие в Ревель»,

«Корчма»). Однако это лишь этнографические детали, кото-

рые окружают героя поэтического Дерпта – русского веселого

студента, который если и грустит, то о далекой родине, а со-

всем не о Европе9.

Конечно, в формировании образа Ливонии у русского чита-

теля 1820–30-х гг. большую роль сыграли не только Карамзин

и Языков, но и «ливонские повести» Бестужева и Кюхельбеке-

ра. Все эти тексты составили фон для восприятия описаний Ли-

вонии и Дерпта, созданных следующим автором — Ф. В. Бул-

гариным. Он был человеком, в силу биографических обстоя-

тельств, весьма осведомленным о жизни Эстонии. Так харак-

теризует его С. Г. Исаков — исследователь, много занимав-

шийся этой темой (см.: [Антология: 225]), и нельзя с ним не

согласиться.

Среди многих сочинений Булгарина нас будут интересо-

вать «Прогулка по Ливонии» (1827–28) и «Летняя прогулка по

9 Развитие немецкой темы в поэзии Языкова более позднего вре-

мени, безусловно, представляет большой интерес, но выходит за

рамки настоящей темы.

274

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

Финляндии и Швеции, в 1838 году». Первая из них более из-

вестна и породила легенду об исключительно сочувственном

отношении автора к эстонскому народу. К сожалению, это не

более чем легенда. Не будем останавливаться на этом подроб-

но, приведем лишь несколько достаточно выразительных ци-

тат. Эсты, пишет Булгарин в «Летней прогулке…», «народ

мужественный, способный к перенесению величайших труд-

ностей, но вообще ленивый, угрюмый и упрямый», «пляска

Эстов мало чем разнится от пляски медведей, а песни их суть

нечто <т. е. ничто. — Л. К. > иное, как жалобныя стоны» [Бул-

гарин 1839: 7]. Булгарин тут же дает объяснение такому поло-

жению дел: «Многие веки бедствий оставили на народном ха-

рактере пятна, которыя сходят с трудом» [Там же]. Казалось

бы, чего же лучше — сочувствие налицо, однако дальнейшее

повествование показывает, что к такому объяснению дело не

сводится. «Дикость» и нечистоплотность оказываются для

автора чертами природного характера эстонцев, которые про-

тивопоставляются латышах и немцам:

Куда ни обратишь взоры, везде грязь, лохмотья, голод и вод-

ка. <…> Удивительно, как, в течение стольких веков, Эсты не пе-

реняли от Немцев чистоты и порядка! Ведь Латыши были точно в

таком же положении <…>, однако они давно уже отреклись от той

дикости, которая составляет главную черту характера Эстонцев.

В окрестностях Верро (в Дерптском округе) Эсты едва ли отлича-

ются чем нибудь от Эскимосов и Самоедов [Булгарин 1839: 10].

Как это свойственно Булгарину, концы с концами в его пове-

ствовании никак не сходятся. Он непрерывно клянется в

стремлении к объективности («беспристрастие водило пером

моим»), но журналистская ангажированная манера без труда

побеждает эту установку, даже если поверить в ее искрен-

ность.

Осведомленность Булгарина о местной жизни проявляется

в подробном описании самых разных слоев населения Лиф-

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

275

ляндии, в том числе и русского10, во внимании к «промежу-

точному» слою «ново-немцев»11: Эстонцы одарены, от природы, большими способностями, кото-

рыя стоит только пробудить от векового усыпления. Большая

часть среднего сословия (Bürgerstand) <…> населена жителями, происходящими от Эстов. Теперь эти господа граждане (Bürger), образовавшись в Немецких школах, называются уже Немцами; но предки их, а часто и отцы, были Эсты. Из этих фамилий Не-

мецко-Эстляндской крови, есть весьма много людей полезных и

образованных, докторов медицины, пасторов, купцов и даже чи-

новников. Те, которые идут поприщем службы, переселяются, по

большей части, в Петербург и в Москву [Булгарин 1839: 10].

Далее Булгарин упоминает о русских генералах эстонского

происхождения Михельсоне и Эриксоне:

Твердость характера Эстов, и упрямство, которое при образован-

ности превращается в постоянство, доставляет им преимущество, не только перед Латышами, но даже пред Русскими, везде, где на-

добно взять терпением. Вообще унижение человека не в природе

его, но в светском положении. Напрасно заезжие в этот край ино-

земцы почитают Эстов глупыми и неспособными ни к чему, кро-

ме землепашества! События доказывают противное [Там же: 11].

10 «Все Русские, поселившиеся в Эстляндии и Лифляндии, знают

язык простого народа, а торговцы говорят чисто по-Немецки. Мо-

лодые Русские, рожденные в городах, обучаются в первоначаль-

ных школах, в которых Немецкий язык есть господствующий, а Русский преподается на таком же основании, как в Русских

учебных заведениях языки Французский и Немецкий» [Булга-

рин 1839: 15–16]. Булгарин достаточно критичен к местным рус-

ским купцам: «Русский товар и дурной товар — синонимы. Ви-

ною всего этого наши Русския: авось и как нибудь» [Там же: 16].

С другой стороны, автор находит возможность похвалить их тру-

долюбие, как и высокое мастерство русских ремесленников, в от-

личие от остзейских (ср. эпизод со столяром).

11 Т. е. образованных эстонцев, не говоря о разносторонней характе-

ристике остзейских дворян.

276

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

От читателя явно не ожидается стремления согласовать это

рассуждение с суждениями самого Булгарина о природной

дикости эстов, которые он высказал незадолго перед этим.

Суждения каждый раз «ситуативны», т. е. согласуются с бли-

жайшим контекстом, но не предполагают видения ситуации

в целом. Однако над всем доминирует позиция русского дво-

рянина12, избранная Булгариным. Это точка зрения человека, который знает Лифляндию не понаслышке и любит ее, поэто-

му не только может информировать русское общество о поло-

жении дел в этом экзотическом крае, но и влиять на общест-

венное мнение России, а главное – давать советы правительст-

ву, как исправить положение дел.

Программа Булгарина, при всей ее противоречивости и

очевидной зависимости от разнообразных внелитературных

факторов, весьма любопытна. Он хотел бы видеть бóльшую

интегрированность края в российский контекст. Другими сло-

вами, по мысли Булгарина, Лифляндия должна стать подлин-

ной российской провинцией (т. е. территорией), которой она

пока не является13, но сохранить при этом своеобразие, в ча-

стности, немецкий язык как язык образованного сословия —

язык учености и самой богатой в мире литературы: 12 Тема оскорбительного положения русских дворян, которых ост-

зейцы считают чем-то вроде освобожденных негров, и их дискри-

минации в Остзейском крае является лейтмотивом сочинения

Булгарина.

13 Причины этого Булгарин видит в смешном провинциальном пат-

риотизме остзейцев, считающих Лифляндию частью Германии (т. е.

Европы) и презирающих русских (ср.: «Я проезжаю страною, в

которой каждый гордится своим званием, и где Русскому челове-

ку должно ходить на цыпочках, говорить в полголоса и садиться

на полстула, если он не хочет получать, на каждом шагу, толчки

своему, даже позволенному, самолюбию» [Булгарин 1839: 27–

28]), а также в незнании русского языка и в нежелании его изу-

чать. Все эти предрассудки требуют, по мысли автора, скорейше-

го искоренения.

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

277

Душевно радуюсь, что наше мудрое и отеческое Правительство14

сохранило в Дерптском Университете Немецкий язык! Этот

пункт (фокус), из которого расходятся на наше любезное отече-

ство лучи Германского просвещения, в самородных формах! Мо-

лю Бога, да процветает Немецкий язык в Остзейских провинци-

ях — рядом с Русским! [Булгарин 1839: 68]

Дерпт и Дерптский университет составляют центр булгарин-

ских очерков о Лифляндии. Не останавливаясь на деталях его

описаний города и университета, подчеркнем, что они создали

своего рода канон восприятия Дерпта как маленького чистень-

кого городка, самой природой предназначенного для создания

в нем университета15. Однако отношение Булгарина к Дерпт-

скому университету — двойственное. На поверхности — по-

хвалы и восторги (особенно в «Прогулке по Ливонии»), но, по

14 Иногда, правда, этому мудрому правительству достается от авто-

ра за слишком мягкое отношение к остзейским порядкам.

15 Чистота Дерпта, подвергавшаяся некоторому сомнению уже Язы-

ковым, в начале ХХ в. была проанализирована с научной точки

зрения. Выводы оказались неутешительными: «В гигиеническом

отношении гор. Юрьев похвалить нельзя. <…> В городе нет во-

допровода, между тем вода местных колодцев, не говоря уже о

реке Эмбахе <…>, крайне загрязнена <…>. Канализация отчасти

устроена плохо <…>. Большая половина <…> городской терри-

тории представляет собою очень низменную и сырую местность

<…> Санитарное состояние далеко не безукоризненно <…>. Сре-

ди городского населения сильно распространен туберкулез и не-

которые венерические болезни (гонорея и сифилис); очень много

больных глазами; хронический насморк и хронический катарр

гортани — обычныя болезни, особенно у лиц, родившихся в дру-

гом климате и после приехавших в Юрьев. В уезде свирепствует

проказа» [Зеленин 1909: 23–24]. Как видно, путеводители начала

ХХ в. преследовали отнюдь не рекламные цели, а исходили из

представления, что «отрицательная» информация способна пре-

достеречь потенциальных студентов от возможных осложнений, но не отвратить их от поступления в университет (нам важно

подчеркнуть это отношение к читателю как к серьезному партне-

ру, столь не свойственное современным нам источникам инфор-

мации).

278

Л. Киселева, Т. Степанищева. «Немецкая земля»

сути, именно университетскому укладу автор приписывает ин-

фантилизм «остзейских недорослей» (Landjunker), которых

считает главными виновниками отрицательного отношения

к России в Остзейском крае. Булгарин считает первоочередной

задачей истребить «из дворянского круга студенческие обы-

чаи» [Булгарин 1839: 45]. Приведем его пространное рассуж-

дение на этот счет, поскольку оно касается не только мировоз-

зрения остзейцев, но и оси «Россия — Лифляндия — Европа»

и Дерпта как остановки на пути в Европу:

Лифляндский дворянин, побывав в университете, и не дождав-

шись экзамена, едет за границу, привозит оттуда Германский кос-

тюм и Германский образ мыслей и закупоривается в деревню, из

которой выезжает снова за границу, накопив денег. — Многие из

них, живя в 300 и 400 верстах от Петербурга, никогда в нем не

бывали, истоптав, между тем, все тропинки на Рейне. Большая

часть, зная даже Русский язык, не хотят говорить по-Русски, как

только с своим плотником или каменщиком, и ни за какия благо-

получия не заглянут в Русскую книгу. Почтенные Лифляндские

ландраты, литографируя свои портреты, подписывают под ними: портрет такого-то ландрата Герцогства Лифляндскаго, не упоми-

ная вовсе о Лифляндской губернии! Русскими называются Лиф-

ляндцы только в чужих краях! Там только принимают они на се-

бя звание Русскаго дворянина, на которое они имеют везде пол-

ное право. Если Лифляндец едет в Петербургскую губернию, то

говорит, что он едет в Ингерманландию, а если едет в Псков, то

говорит, что едет: nach Russland (в Россию) т. е. употребляет вы-

ражения, существовавшия в провинции до Петра Великого. Этот

смешной, детский провинциальный патриотизм поддерживается

в Лифляндии юношеством, нынешнего поколения [Там же: 41–42].

Понятно, что сказанное представляет собой лишь введение

в проблему, которая, в свою очередь, касается одного лишь

аспекта большой темы: статус балтийского региона в русском

культурном сознании. Из того двойственного положения, ко-

торое занимал этот край, возможны были несколько выходов: а) создание поэтического адеквата реальности, выход в

миф (путь Языкова);

Глава 2. Идеологизация пограничного пространства

279

б) ликвидация двойственности, т. е. русификация — к это-

му пути склонилось в конце концов русское правительство, и он оказался во всех отношениях бесперспективным; в) путь интеграции немцев и эстонцев в русский контекст, предложенный Булгариным — сложный путь политических и

культурных компромиссов, он не был реализован, и о его реа-

лизуемости у нас пока нет оснований судить.

ЛИТЕРАТУРА

Антология: Эстония в произведениях русских писателей XVIII – на-

чала XX века: Антология / Сост. С. Г. Исаков. Таллинн, 2001.

Булгарин 1839: Булгарин Ф. В. Летняя прогулка по Финляндии и

Швеции, в 1838 году. СПб., 1839. Ч. 1.

Зеленин 1909: < Зеленин Д.> Путеводитель и справочная книга по

г. Юрьеву и Юрьевскому университету. Юрьев, 1909. Изд. 2-е.

Лотман 1987: Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987.

Оболенская 1991: Оболенская С. В. Образ немца в русской народной

культуре XVIII–XIX веках // Одиссей. Человек в истории, куль-

турно-антропологическая история сегодня. М., 1991.

http://zhurnal.lib.ru/o/obolenskaja_s_w/obraz.shtml

ПРП: Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984.

Тюрьморезов 1915: Тюрьморезов А. П. Настольная книга учащихся

в высших учебных заведениях и путеводитель по г. Юрьеву.

Юрьев, 1915.

Языков 1913: Языковский архив. СПб., 1913. Вып. I: Письма

Н. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822–

1829) / Под ред. и с примеч. Е. В. Петухова.

Языков 1988: Языков Н. М. Стихотворения и поэмы. Л., 1988.

ГЛАВА 3

НАЦИОНАЛЬНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ И ИХ ОТРАЖЕНИЕ

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX – НАЧАЛА XX вв.

3. 1. Трактовка финского этноса

В первой главе читатель настоящей монографии мог узнать о том, какие

сценарии использовались консервативными и провластными публицистами

в России второй половины XIX в., чтобы создать необходимый для тогдаш-

ней имперской политики конфликт между титульной нацией и народами, населявшими окраины империи — в частности, на примере Великого Кня-

жества Финляндского. В настоящем параграфе авторы обращаются к бо-

лее локальным сюжетам в этом поле, и к более раннему этапу русско-

финских отношений. Русская публицистика и литература первой половины

XIX в. не просто транслировала, но, в определенном смысле, изобретала

культурный и политический образ новых подданных российской короны, закладывая основы национального стереотипа финнов в российском обще-

ственном сознании.

Новые северо-западные соседи становились сценическими персонажа-

ми (этой теме посвящена первая часть следующего параграфа) — и этот

опыт репрезентации финского этноса нельзя недооценивать, если учесть

значимость тогдашнего театра как массового искусства (более массового, нежели любая литература). Тем более примечательно, что для создания

комедии были использованы, наряду с поэмой Пушкина, и европейские науч-

ные источники (актуальная немецкая этнография). Театр 1820-х гг. форми-

рует представление о включенности как финнов, так и русских в некое

общебалтийское единство, причем финны, как любой «северный» народ на

русской сцене, становятся метонимией народа русского — в свою очередь, наследника греков.

Во второй части параграфа рассматривается прагматика культурно-

политического образа финна, представленного на страницах русской худо-

жественной литературы и периодики первой половины XIX в. В отличие от

более поздних текстов, проанализированных в первой главе монографии, в идеологических нарративах 1809–1854 гг. конструировался позитивный

образ взаимоотношений коренного, побежденного населения и титульной

нации.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

281

3. 1. 1. Трактовка финского этноса в трилогии

А. А. Шаховского «Фин»*

Дмитрий Иванов

Трилогия А. А. Шаховского «Фин» не раз попадала в поле зре-

ния исследователей благодаря источнику своего сюжета —

исповеди Финна из первой песни поэмы А. С. Пушкина «Рус-

лан и Людмила» (см.: [Дурылин: 9–13; Горобцова: 96–97; Реп-

по-Шабарова 1998; Kiseleva: 38–39; Денисенко]). Естественно, что изучение пьесы первоначально сводилось к выявлению в

ней пушкинской составляющей, но в последнее время интерес

стала вызывать и концепция самого драматурга, в том числе

изображение Шаховским финских обрядов, финского этноса и

главного героя — финна. К этой проблематике независимо

друг от друга обращались Л. А. Федоровская [Федоровская] и

М. В. Реппо-Шабарова [Реппо-Шабарова 2001]. В их работах

были намечены три основных направления изучения пьесы: 1) анализ трансформации пушкинского сюжета; 2) рассмот-

рение «Фина» в контексте идеологии и творчества Шаховско-

го; 3) выявление возможных этнографических источников соз-

дания финского колорита. Ниже мы постараемся уточнить

некоторые наблюдения предшественников.

Как не раз отмечалось, исповедь Финна послужила лишь сю-

жетной канвой для трилогии Шаховского. Он конкретизиро-

вал время и место действия — «на Финском берегу, в начале

X века» [Шаховской 1824: 1] — и разделил свою пьесу на три

* Работа написана при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературах». В основе раздела лежит статья автора: Трактовка

финского этноса в трилогии А. А. Шаховского «Фин» и ее источ-

ник // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XII: Мифология

культурного пространства. Тарту, 2011. С. 234–249.

282

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

части, события которых соответствовали трем попыткам пуш-

кинского героя завоевать сердце гордой Наины.

Первая часть, «Пастух»: финн Тавальс — пастушок, играет

на свирели и страдает от любви. Он изъясняет свое чувство

идиллическими штампами: «Давно ль овец моих уносят злые

волки?»; «Зачем не слышится мой голос за дубравой?» [Ша-

ховской 1824: 9] и проч., но взаимности Наины этим он не

добивается и решает попытать счастья в воинских подвигах.

Вторая часть, «Герой»: финн возвращается со славой и до-

бычей, но вновь находит холодный прием красавицы, которую

успели прельстить своими рассказами о европейской жизни

ганзейцы. Потерпев очередную неудачу, Тавальс решает ис-

пытать силу колдовства.

Третья часть, «Колдун»: 40 лет спустя престарелый Та-

вальс, овладев искусством магии, влюбляет в себя Наину, но

вместо красавицы духи приносят ему «старушку дряхлую, седую» [Пушкин: 27; Шаховской 1824: 48]. Финал, в отличие

от пушкинского, Шаховской меняет на счастливый — покро-

витель финна кудесник Будунтай возвращает влюбленным

молодость.

Все остальное в пьесе — изобретения самого Шаховского.

По сути, из «Руслана и Людмилы» он заимствует лишь «анек-

дот», восходивший у самого Пушкина к Вольтеру [Проскурин: 103–104]. «Фин» строится по модели «исторической» или

«анекдотической» комедии. В 1824 г. Шаховской активно экс-

плуатировал эту разновидность жанра [Иванов: 117–124]: для

бенефиса Валберховой 23 января он написал «анекдотическую

комедию» «Ты и Вы. Послание Вольтера, или Шестьдесят лет

антракта», сюжет которой также завершался встречей преста-

релых влюбленных спустя 60 лет после расставания — с ана-

логичным испугом:

Вольтер встает с кресел, Аглая подымает вуаль, и они, взглянув друг на друга, вскрикивают и отодвигаются.

Вольтер. Неужели эта дряхлость — Аглая?

Аглая. Как! Эта мумия — Арует?

[Шаховской 1999: 174]

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

283

В этой комедии автор воспроизводил подробности биографии

Вольтера, а стихи давал в своем переводе [Арапов: 353–354].

Для того же январского бенефиса драматург написал еще

одну пьесу — «Фингал и Розкрана, или Каледонские обычаи», как и «Фин» — в трех частях, с пением, хорами, поединками, картинами морвенских обычаев и великолепным спектаклем, взятую из «Песен Оссиановых». Эта «драматическая поэма»

была написана такими же, как и в «Фине», разностопными

стихами, а спектакль был оформлен в «оссианическом» коло-

рите с костюмами Бабини и музыкой Кавоса и Кателя [Там же: 353]. В основе сюжета лежал любовный треугольник и борьба

«диких» жителей Морвены с нашествием римлян (прямые

аллюзии на войну 1812 г.) [Макферсон: 403–409, 573–574].

Северная экзотика «Поэм Оссиана» после трагедий В. А. Озе-

рова была уже привычной на русской сцене, как и метонимия

«жители Севера — русские».

Еще одной пьесой Шаховского, требующей упоминания

в данном контексте, является «Аристофан, или Представление

комедии “Всадники”». Комедия в трех действиях, «в древнем

роде», «в разностопных стихах» — она должна была воспро-

изводить на сцене жизнь древних афинян [Шаховской 1828: IV]. К 1824 г. работа над этим эпохальным для драматурга

текстом уже близилась к финалу. Первые отрывки комедии

были им опубликованы в начале года на страницах популяр-

ных альманахов [Шаховской 1961: 786]. В «Мнемозину» автор

отдал несколько хоровых сцен и пролог — изображение вак-

хических обрядов. Позднее в примечаниях к отдельному изда-

нию пьесы он пояснял:

Действие Пролога составлено из древних обрядов, Амфистерии, дароприношения Вакху и освящения чаш. В сем последнем Жрец

показывает народу пустые чаши, которые он осушает над огнем, запечатывает священным перстнем и уносит в святилище; а на

другой день выносит сии чаши полные вином, приписывая сие

чудо Вакху. См. Les fêtes et Court<isanes> de la Grece, и ссылки, находящиеся в сем сочинении. Слова хоров взяты из Эврипидовой

284

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

трагедии: Вакханки, откуда Ж. Б. Руссо заимствовал свою канта-

ту Bacchus [Шаховской 1828: 160].

Пролог и междудействия, прямо не связанные с фабулой пье-

сы, Шаховской использовал в качестве важного элемента для

создания древнегреческого колорита. Он пояснял: «Желая как

можно быстрее перенести воображение зрителей в Афины, я

тотчас представил их взору греческие древние обряды, занял

междудействия Вакхическими играми, которых изображение

мы привыкли видеть в картинах, барельефах и эстампах» [Там

же: VIII]. В качестве источников драматург использовал впол-

не достоверные для своего времени издания — «Театр Гре-

ков» Брюмуа, «Путешествие молодого Анахарсиса по Греции»

Бартелеми и приложение к нему «Празднества и Куртизанки

Греции». Последнее, например, содержало описания религи-

озных обрядов, танцев, одежд, частной и общественной жизни

древних греков, а также «анакреонтических песен» с музыкой

Мегюля [Fêtes et courtisanes]. Подавляющее большинство тер-

минов (напр., ликофоры, кенефоры, архонты, иоифаллы, фи-

лофоры, сикофанты) и имена героев — были взяты Шахов-

ским из тех же источников. Растиражированный исторический

анекдот о том, как Аристофан из-за трусости актеров должен

был сам играть роль могущественного Клеона в комедии

«Всадники», у русского автора наполнялся этнографическими

деталями, создавая нужный эффект достоверности [Иванов: 121–123].

О такой функции прологов и междудействий, а также об ори-

ентации Шаховского на источники важно помнить, переходя

к анализу «Фина». Однако именно этнографическая трактовка

финского народа вызывала у исследователей недоумение, т. к.

почти все имена героев, богов и формы представляемых обря-

дов имели не финское, а литовское и балто-славянское проис-

хождение [Реппо-Шабарова 2001: 27–31; Федоровская: 75–76].

В современной науке они известны по труду Яна Ласицкого

“De diis samogitarum” (1615). Исключение составляли пушкин-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

285

ская Наина и самые общие — распространенные даже среди

населения Петербурга — слова Юмелла/Юмалла и Курат. При

этом оформление спектакля должно было воспроизводить

именно финский колорит. «Московские ведомости» так писа-

ли о представлении трилогии в 1831 г. на московской сцене: Вся музыка пения, общих танцев, мелодрам и пантомимы г-на

Кавоса; балеты, полеты, финские обряды и игры Глушковского, декорации Иванова, машины и полеты машиниста Шрейдера, финские костюмы по рисункам Локуэса. Пастух, часть 1 <...> с Прологом, вмещающим в себе: Поклонение Вайжигинто-

су (чудскому божеству растений) и праздник Лады (соответст-

вующий русскому Семику), составленный из народных обрядов, песен, плясок и игр с венками, представляющих выбор невест.

Герой, часть вторая, <...> с Интермедией, изображающей жерт-

воприношение Гортоайтису (покровителю кораблей), составлен-

ный их хоров и плясок около возженного корабля и прыганья по

финскому обычаю через огонь. Колдун, часть третья, с оконча-

тельным праздником в волшебном ветрограде и дивертисманом.

Балеты постановки Шарля Дидло (цит. по: [Федоровская: 73]).

Возникает естественный вопрос — зачем при таком внимании

к «финскости» монтировки Шаховскому нужно было превра-

щать финнов в литовцев? Было ли это сделано сознательно? и

какой несло в себе смысл? Очевидно, чтобы решить эту проб-

лему, нужно найти источник, которым пользовался драматург.

К 1820-м гг. сведения о финнах, их происхождении и быте

можно было почерпнуть во всех описаниях Российской импе-

рии. При этом о верованиях и языческих обычаях, как прави-

ло, сообщалось мало. Например, И. Г. Георги в «Описании

всех обитающих в Российском государстве народов» (1776–

80) сообщал:

Древние Финны были <...> ревностные Идолопоклонники <...> Под именем Юмара и Юмалы почитали они общаго Бога, да и во

обще слово, Юмар, знаменует Бога. Некоторые изображали его

в виде великаго, с золотым ожерельем, истукана. Торе было, по-

добное сему, божество, и может быть тот же самый Юмар, под

другим только именем. У них было много и низшей степени Бо-

286

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

гов, которым они всем вообще приносили жертвы. Некоторые из

Идолов их стояли в пещерах каменных гор. — Они веровали так

же в диавола, и обще с Лопарями называли его Перкелом и Пей-

ком (адским Богом); простой же степени Богов нарицали Мааги-

нами, сиречь не чистыми духами [Георги: 18].

На русском языке подробные исторические сведения о проис-

хождении финнов можно было найти в статье академика

А. Х. Лерберга «О жилищах Еми. Дополнение к истории но-

вой Финляндии», опубликованной в переводе с немецкого

Д. Языковым в 1819 г. [Лерберг], где подробности языческих

верований финнов также не приводились.

Наиболее естественным для драматурга было бы обратить-

ся к основополагающему труду К. Т. Ганандера “Mythologia Fennica”, изданному в 1789 г. в Або. Хотя изначально он поя-

вился по-шведски, в 1821 г. в Ревеле был напечатан его пере-

вод на немецкий язык К. Я. Петерсеном. К тому же издание

было снабжено словарем-указателем всех богов, богинь, геро-

ев, духов и проч., упоминавшихся в книге [Ganander: 115–128].

Несмотря на это, кроме растиражированного имени “Juma-la” — «высшего Бога» [Там же: 119], более ни одного пересе-

чения «Фина» с книгой Ганандера не обнаруживается.

Л. А. Федоровская высказала интересную версию о том, что Шаховского мог познакомить с какими-то этнографиче-

скими материалами прибывший в 1820 г. в Петербург молодой

лингвист и собиратель финского фольклора А. Й. Шёгрен. Он

принимал участие в работе т. н. «румянцевского кружка», где

активно занимались именно финской темой и куда входили

некоторые знакомые драматурга (напр., П. И. Кеппен [Иванов: 105]). В 1821 г. он опубликовал в типографии Н. И. Греча ра-

боту на немецком языке «О финском языке и литературе». Все

это, как полагает Федоровская, делает Шёгрена потенциаль-

ным «научным консультантом» для сочинителя «Фина» [Фе-

доровская: 80]. Хотя никакими свидетельствами, подтверждаю-

щими факт этого знакомства, мы не располагаем, следует со-

гласиться, что Шёгрен мог подсказать нужные драматургу спе-

циальные книги. Как правило, даже при наличии живого кон-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

287

сультанта (такого, напр., как И. А. Дмитревский) Шаховской

предпочитал опираться на печатные источники [Иванов: 138].

Такой вероятный источник Федоровская упомянула в своей

работе. В прологе к первой части Шаховской, по точному на-

блюдению исследователя, воспроизвел литовский обряд по-

клонения Вайжгинтосу — богу «конопли и льна» — совпа-

дающий с описанием из труда Фридриха Крейцера «Символи-

ка и Мифология древних народов, в особенности греков»: Три дня в Литве проводится начинаемый девушками праздник

бога Вайжгантоса (Waizganthos). Самая высокая девушка напол-

няет свой фартук пирогами, называемыми «сике», лепешками, становится одной ногой на стул, в левой руке имеет длинные

ветки липы <...>, которые она еще поднимает вверх, и в правой

руке — кружку пива. В этой позе она просит: <...> «Вайжгантос, дай нам высокую коноплю, как я, и не оставь нас ходить наги-

ми!» <...> При этом она выпивает пиво, вторично наполняет

кружку, льет ее на землю для бога и его духов. Если при этом

девушка крепко стоит на ноге, то это хороший знак, шатание и

переступание на другую ногу говорит о нехорошей конопле на

следующий год [Creuzer-Mone 1819–1823: V, 89]1.

Именно этот обряд совершает в начале пьесы Наина в окруже-

нии жрецов и хора финских пастушек.

В цветочном венке, с поднятою вверх кружкой, стоит на одной ноге и говорит:

Ростений Бог! Роди на нашем поле

И Конопель и Лен такой же высоты,

Как я теперь; спаси от наготы

Наш Финский край; в твоей все воле,

Все можешь ты.

Ей вторит хор, после чего Наина отпивает из кружки мед и

«В хвалу Перкуну и Юмелле» проливает его «на землю», а за-

тем «в честь и Лаиме, и Декле» раздает пастушкам «ала-

1 Перевод по: [Федоровская: 77].

288

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

дьи» — «дары земеника». За удачное выполнение обряда Наи-

ну хвалит главный жрец Вейделот2:

Ты к нам смягчила Небеса,

Держася твердо над землёю

Твоею легкою ногою.

Так, будет урожай и Конопель и Льна

[Шаховской 1824: 2 об.].

Такое точное воспроизведение далеко не самого известного

обряда, очевидно, указывает, что Шаховской пользовался ука-

занным изданием Крейцера. Однако это наблюдение исследо-

вателя требует уточнения.

Прежде всего следует отметить, что шеститомный труд

«Символика и мифология», выходивший с 1819 по 1823 гг. в

Лейпциге и Дармштадте, состоял не только из работ гейдель-

бергского профессора Крейцера по мифологии древних гре-

ков. Последние два тома представляли собой отдельное сочи-

нение Франца Йозефа Моне под названием «История язычест-

ва в северной Европе». Оно имело дополнительный титул и

свою нумерацию томов (1–2) и могло распространяться от-

дельно от издания Крейцера (напр., в библиотеке В. Скотта

были только эти два тома [Abbotsford: 48]). Кроме того, еще до

выхода двухтомника в 1822 г. вместе с сокращенным вариан-

том «Символики и мифологии» был опубликован сжатый

«Обзор истории язычества в северной Европе» [Creuzer-Mo-ne 1822], излагавший основную концепцию Моне. Сами по

себе труды молодого ученого оказались не менее популярны, чем издание его учителя. Как писал в 1827 г. «Московский

телеграф», реферируя краткий «Обзор»: «Крейцер признал

его <Моне> достойным продолжателем своих трудов, и ка-

жется, это сочинение его может навести изследователя Исто-

рии древних Северных народов на многия истины» [МТ: 168].

2 Написание «Вейделет/Вейделот» в цензурной рукописи варьиру-

ется на всем протяжении текста.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

289

Романтический северный и немецкий колорит, экзотические

имена богов и духов пришлись точно ко времени.

Интересующий нас пятый том «Символики и мифологии»

имел подзаголовок «Религии финских, славянских и сканди-

навских народов». В первой части книги подробно говорилось

о мифологии, обрядах и магии «финского племени», к евро-

пейским представителям которого Моне относил финнов, эс-

тов, лапландцев, ижорцев, пермяков, венгров, леттов (латы-

шей), литовцев, ливов, курляндцев, пруссаков, а также народы

Сибири [Creuzer-Mone 1819–1823: V, 7–12]. Характерно, что

использованный Шаховским обряд поклонения Вайжгинтосу

был описан в четвертой главе, о религии Литовцев и Прусса-

ков. Из подробного же описания собственно финнов (глава 2) драматург не взял ничего. По какой-то причине его внимание

сосредоточилось на литовцах и на описаниях религий сла-

вян — но, что характерно, не русских, а жителей Польши и

Силезии. Именно из этих частей [Там же: 82–98, 131–155] бы-

ло взято большинство имен героев «Фина»:

Тавальс (Tawals) и Дотанус (Datan) — боги процветания и богат-

ства.

Ауско (Ausca) и Белзеа (Belzea) — богини утра и зари (из окру-

жения Перуна).

Алгес (Algis) — существо посредник между богами и людьми.

Модейна (Modeina) — лесное божество.

Будунтай (Budintaia) — мифологический персонаж, разбудивший

людей ото сна.

Креморо (Kremara) — покровитель свиней.

Бабилос/Болбилос (Babilos) — пчел.

Кернис (Kirnis) — вишен.

Айтварос (Aitwaros) — горный дух.

Хрив (Criwe/Criweito) — верховный жрец у пруссаков3.

3 К труду Моне восходят также: Гандо (Gondu), Валгинос (Wal-gino), Вейделот/Вейделет (Waidelott), Вайгинтос/Вайжгин-

тос (Waizganthos), Лада/Ладо (Lado), Пекрун (Perkunos). Нам, однако, не удалось обнаружить следующие имена: Гордоай-

290

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

Шаховской использовал экзотические имена богов и божеств

исключительно с целью создания колорита, вне их исконной се-

мантики и происхождения. Причин для такого не вполне оче-

видного выбора, по нашему мнению, могло быть несколько.

Во-первых, чисто техническая. Вряд ли нашелся бы в пуш-

кинскую эпоху русский драматург, способный использовать

в стихотворном тексте пьесы исконно-финские имена божеств

в том виде, в каком их приводил Моне: Wäinämöinen, Ilmarai-nen, Joukkawainen, Ukko, Säppä, Herhiläinen, Pellonpeko, Wiera-cannos, Hissi, Veden Emä, Pohjolan Emendä и проч. [Creuzer-Mone 1819–1823: V, 53–65]. Балто-славянская мифология луч-

ше ложилась в стихотворный размер и, возможно, более похо-

дила на привычные оссианические созвучия4.

Во-вторых, Моне и другие современные ему этнографы

опирались на устойчивую научную традицию относить все

прибалтийские народы к финнам — точнее, описывать их как

пограничные народы, находившиеся под влиянием финнов и

славян. Так, Левек в своей «Истории России» писал о латышах

или леттах (Les Latiches ou Létons): «Четверть слов их языка

составляет финский говор, а почти все остальное славянское: они — Славяне, в старину смешавшиеся с Финнами» [Levesque: 439]. То же смешение упоминал в первом томе «Ис-

тории» Карамзин, говоря о народе латышском: «В языке его

находится множество Славянских, довольно Готфских и Фин-

ских слов: из чего основательно заключают Историки, что

Латыши происходят от сих народов» [Карамзин: 23].

В пьесе Шаховского мы узнаем о Наине, что ее отцом был

«литвин», что объясняет ее чрезмерную гордость: «В ней с

тис/Гордоайнис, Декла, Лайма, Кауне, Келу-Девос, Аилос, Перго-

лос — что говорит о возможном использовании Шаховским и

других источников, пока не установленных.

4 Действующие лица «Фингала и Розкраны» имели двух-трехслож-

ные имена (Фингал, Ламор, Гидоллан, Розкрана, Люгар, Дарго), как и большинство имен героев «Поэм Оссиана» [Макферсон: 535–555].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

291

нашею смешалась кровь чужая; / В нее отец вселил такую

спесь, / Что сам Курат не скоро сладит с нею» [Шахов-

ской 1824: 7 об.]. При этом, хотя влияние отца-литвина оцени-

вается изначально негативно, во второй части Наина, поддав-

шись еще более тлетворному влиянию ганзейцев, возражает

матери: «Литва, как мы, и верит, и живет, / И пьет и ест; а Немцы все другое» [Там же: 24]. В традиционном для Ша-

ховского противопоставлении архаической народной культу-

ры развращенной европейской цивилизации («Ганза» в X ве-

ке — явно сознательный анахронизм) литовцы и финны ока-

зываются в одном лагере.

Следует обратить внимание на еще одно обстоятельство.

В прологе после поклонения Вайжгинтосу финские пастухи и

пастушки чествуют богиню «любви, красоты и цветов» Ла-

ду — песнями (с припевом «Ай Ладо, ай Ладо, ай Ладо моя!») и хороводами — «в пляске круговой» [Там же: 3–3 об.]. Как

указывали все современные Шаховскому источники, Ладо/Ла-

да считалась богиней любви у восточных славян и фигуриро-

вала в ряду с Перуном, Волосом, Даждьбогом, Колядой

и др. [Creuzer-Mone 1819–1823: V, 131, 139].

Если подытожить сказанное, то финны у Шаховского ока-

зывались носителями общей финско-балто-славянской куль-

туры. Заметим, что в 1829 г. Н. И. Надеждин назовет государ-

ство Рюрика с братьями «Славяно-Финской конфедераци-

ей» [Надеждин: 97].

По нашему мнению, эту концепцию Шаховской почерпнул

из сочинений Моне. Немецкий этнограф указывал на сноше-

ния новгородских жрецов со жрецами Курляндии, а фин-

ских — с новгородскими, западнославянскими и немецки-

ми [МТ: 170; Creuzer-Mone 1822: 886]. Кроме того, Моне про-

водил прямые аналогии между античным Средиземноморьем

и Балтийским морем, ставшим для северных народов такой же

«большой дорогой» для культурных контактов:

Подобно, как Средиземное море соединяло между собою три ста-

рые части света, для многоразличных сношений, подобно как сия

292

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

большая дорога облегчала и споспешествовала народам в смеше-

нии, образовании и порче Мифологий их, так точно и Балтийское

море соединяло прилежащие к нему народы в мифологических и

торговых сношениях [МТ: 169]5.

В «Фине» подобная связь между балтийскими народами вы-

ражена в постоянных упоминаниях соседей. Тавальс во второй

части думает изначально идти «служить, к Варягам, иль в

Литву, / Или в Порусь, иль в Новгород великой» [Шахов-

ской 1824: 14], а собрав соратников на подвиги, готовится

доказать «Урманам <норвежцам>, Свеям и Литве, / Что наши

Фины в удальстве / Не уступают им» [Там же: 16]. Основной

объект их грабежа — тоже соседи: «Ганзы богатый край, /

Порусь, и Ливы, / и Поморье» [Там же: 17 об.]. Такие упоми-

нания подчеркивают в пьесе Шаховского, опиравшегося на

концепцию немецкого этнографа, наличие культурных кон-

тактов финнов с соседями — через воинскую службу, расска-

зы о подвигах или набеги.

У Моне, продолжавшего труд Крейцера об античной мифо-

логии, аналогия северных народов со средиземноморскими

получила достаточно изящную форму. Немцев он уподоблял

«геройствующим» грекам, славян — «всепринимающим Рим-

лянам», финнов — «волшебствующим» колхийцам, а кель-

тов — называл «Египтянами Севера», «богатыми таинства-

ми» [МТ: 173]6. Как он далее пояснял, отличительным призна-

5 Ср.: “Wie das Mittelmeer die drei alten Welttheile zu dem mannigfal-tigsten Verkehr verband, wie diese Heerstrasse der Völker die Vermi-schung, Bildung und Verschlimmerung der Religionen erleichtert und befördert; grade so verband die Ostsee die anwohnenden Völker zum religiösen und Handelsverkehr” [Creuzer-Mone 1822: 886].

6 Ср.: “Da die priesterlichen und religiösen Verhältnisse dieser vier Stämme hier nicht bis ins Einzelne angegeben werden können, so darf ich sie wol durch eine in ihren allgemeinen Zügen wol nicht unrich-tige Vergleichung näher bezeichnen. Die Teutschen sind in priesterlicher und religiöser Hinsicht die episirenden Griechen, die Slawen die allaufnehmenden Römer, die Finnen die zauberhaften Kolchier und Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

293

ком финской мифологии было «волхование» (т. е. колдовст-

во — см. третью часть «Фина»), а славяне, имевшие веру «ме-

нее других образованную», были склонны «к многобожию, к присвоению чуждаго и к величайшей терпимости вер»7 [МТ: 175, 251].

Последнее должно было особенно импонировать Шахов-

скому. В том же 1824 г. он призывал соединить в театральном

зрелище «пиитические красоты всех времен и народов» под

эгидой «Руского гения» и обратиться к истокам русской куль-

туры — языку, «духу», «преданиям», «святой Вере» — к на-

следству, полученному от древних Греков, «от которых про-

светилась и еще просвещается Европа» [Шаховской 1825: 109, 112]. Традиционный упрек в склонности русских к заимствова-

нию Шаховской считал несомненным преимуществом своего

народа, и в этом контексте конструирование в «Фине» обще-

балтийского единства было для драматурга вполне логичным.

Финны, как любой «северный» народ на русской сцене, ко-

нечно, были метонимией народа русского — в свою очередь, наследника греков. Знакомство с концепцией Моне, по наше-

му мнению, открыло для Шаховского новый набор подобных

аналогий и стало главным стимулом к написанию трилогии

«Фин».

Косвенным подтверждением этому является запоздалое по-

явление пьесы. Если допустить, что драматургу было важно

использовать успех «Руслана и Людмилы», то четырехлетнее

обдумывание тут явно было некстати. Прямым театральным

откликом на поэму Пушкина была постановка в декабре

1821 г. балета А. П. Глушковского «Руслан и Людмила» [Дуры-

лин: 5–6]. «Фин» же прошел цензуру только 2 октября 1824 г.

die Celten die geheimnifsreicheu Aegypter im Nordland” [Creuzer-Mone 1822: 888].

7 Ср.: “Als das jüngste Volk hatten die Slawen die wenigst ausgebildete Religion, daher der ungemeine Hang zur Vielgötterei, zur Aneignung des Fremden und zur grössten Glaubensduldung” [Creuzer-Mo-ne 1822: 890].

294

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

В этом случае законно было бы предположить такую последо-

вательность: в поисках материалов о вакхических обрядах для

комедии «Аристофан» Шаховской обратился к только что

вышедшему труду Крейцера по мифологии древних греков, а

в ходе работы заинтересовался последними томами и концеп-

цией Моне, в результате чего и возник замысел «Фина». Вы-

ход из печати в марте 1824 г. «Бахчисарайского фонтана» спо-

собствовал новой волне интереса к Пушкину, что дало Шахов-

скому повод позаимствовать анекдотическую основу трилогии

из «Руслана и Людмилы», аранжировав ее этнографическим

материалом Моне.

Кроме того, в ходе бенефисного спектакля 3 ноября 1824 г.

на петербургской сцене вслед за «Фином» появлялись и древ-

ние греки8, т.к. после трилогии представлялась анекдотическая

комедия Шаховского «Притчи, или Эзоп у Ксанфа» — кон-

цепция Моне, тем самым, обретала сценическое воплощение.

ЛИТЕРАТУРА

Арапов: Арапов П. Н. Летопись русскаго театра. СПб., 1861.

Георги: Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском госу-

дарстве народов: их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопа-

мятностей. СПб., 1799. Ч. 1: О народах финскаго племени, изве-

стных по Истории Российской под общим именем руссов.

8 Характерно, что соположение греков с финнами также встречает-

ся в негативной рецензии В. А. Ушакова на комедию Шаховского

«Аристофан»: «Балеты, декорации, и все наружныя принадлеж-

ности сей пьесы — превосходны! Жаль только, что костюмы не

сообразны с историческими преданиями. Так, например, жители

Афин являются на сцене с жидовскими бородами и с волосами, распущеными по плечам, как у Чухонцев. <...> На счет Греческих

бород есть по крайней мере ссылка на бюсты. Но какие памятни-

ки свидетельствуют о том, что бы Афиняне причесывались по-

Чухонски? Ей, ей не знаем! Авось либо когда нибудь разведа-

ем» [Ушаков: 128–129].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

295

Горобцова: Горобцова Л. Г. Русско-финские литературные связи пер-

вой трети XIX века и образ Финна в поэме А. С. Пушкина и в опе-

ре М. И. Глинки «Руслан и Людмила» // Русско-финские теат-

ральные связи: Сб. науч. трудов. Л., 1989.

Денисенко: Денисенко С. В. Пушкинский текст в театральном дис-

курсе XIX века. Автореферат дисс. докт. филол. наук. Тверь, 2008.

Дурылин: Дурылин С. Н. Пушкин на сцене. М., 1951.

Иванов: Иванов Д. Творчество А. А. Шаховского-комедиографа: тео-

рия и практика национального театра. Тарту, 2009.

Карамзин: Карамзин Н. М. История государства Российского: Ре-

принтное воспр. 5-го изд. (1842–1844): В 3 кн. М., 1988. Кн. 1. Т. 1.

Левин: Левин Ю. Д. Оссиан в России // Макферсон, Дж. Поэмы Ос-

сиана. Л., 1983.

Лерберг: Лерберг А. Х. О жилищах Еми. Дополнение к истории новой

Финляндии // Лерберг А. Х. Изследования, служащие к объясне-

нию древней русской истории / Пер. с нем. Д. Языков. СПб., 1819.

Макферсон: Макферсон Дж. Поэмы Оссиана / Изд. подг. Ю. Д. Ле-

вин. Л., 1983.

МТ: Историческое обозрение мифологии северных народов Евро-

пы // Московский телеграф. 1827. Ч. 14. № 7–8.

Надеждин: Надеждин Н. И. Предначертание исторически-критиче-

скаго изследования древне-руской системы уделов // Труды и ле-

тописи Общества истории и древностей Российских, учрежденна-

го при Императорском Московском Университете. М., 1830. Ч. 5.

Кн. 1.

Проскурин: Проскурин О. А. (при участии Н. Г. Охотина). «Руслан и

Людмила». Построчный комментарий // Пушкин А. С. Сочине-

ния / Коммент. изд. под ред. Д. М. Бетеа. М., 2007. Вып. 1: Поэмы

и повести. Ч. 1.

Пушкин: Пушкин А. С. Сочинения / Коммент. изд. под ред. Д. М. Бе-

теа. М., 2007. Вып. 1: Поэмы и повести. Ч. 1.

Реппо-Шабарова 1998: Реппо-Шабарова М. В. Комедия А. А. Ша-

ховского «Фин» как переложение поэмы А. С. Пушкина «Руслан

и Людмила» // Русская филология. 9. Тарту, 1998.

Реппо-Шабарова 2001: Реппо-Шабарова М. В. А. С. Пушкин в интер-

претации А. А. Шаховского 1820-х годов. Выпуск. работа на сте-

пень бакалавра по рус. лит. Тарту, 2001.

Федоровская: Федоровская Л. А. Финские обрядовые мотивы на рус-

ской сцене (первая четверть XIX века) // Россия и Финляндия

296

Д. Иванов. Трилогия А. А. Шаховского «Фин»

в XIX–XX вв.: Историко-культурный контекст и личность. СПб., 1998.

Шаховской 1824: Шаховской А. Фин. Волшебная Трилогия соч.

Кн. А. А. Шаховскаго, заимствованная из эпизода поэмы Руслан

и Людмилла Пушкина в трех частях с Прологом, и Интермеди-

ею // СПбГТБ ОР, шифр I-III-2-115. Авторизованная рукопись.

Ценз. разр. 2 октября 1824.

Шаховской 1825: Шаховской А. А. Нечто о театральной Музыке: От-

рывок из теории Драматическаго Искуства // Русская Талия… на

1825 год. СПб., 1825.

Шаховской 1828: Шаховской А. А. Аристофан, или Представление

комедии «Всадники». М., 1828.

Шаховской 1961: Шаховской А. А. Комедии. Стихотворения / Подг.

текста и комм. А. А. Гозенпуда. Л., 1961.

Шаховской 1999: Шаховской А. А. Ты и Вы. Послание Вольтера, или

Шестьдесят лет антракта... // Мясоедова Н. Е. Русская пьеса о

Вольтере «Ты и Вы» (к вопросу об авторстве А. А. Шаховско-

го) // Русская литература. 1999. № 1.

Ушаков: [ Ушаков В. А. ] В. У. Русский театр // Московский телеграф.

1830. Ч. 33. № 9.

Abbotsford: Catalogue of the library at Abbotsford. Edinburgh, 1838.

Creuzer-Mone 1819–1823: Mone F. J. Geschichte des Heidenthums im nördlichen Europa // Creuzer G. F. Symbolik und Mythologie der alten Völker, besonders der Griechen: 6 vol. / Fortgesetzt von F. J. Mo-ne. Leipzig und Darmstadt, 1819–1823. Vol. 5–6.

Creuzer-Mone 1822: Mone F. J. Übersicht der Geschichte des nordischen Heidenthums // Creuzer G. F. Symbolik und Mythologie der alten Völker, besonders der Griechen / Im Auszuge von G. H. Moser. Leipzig und Darmstadt, 1822.

Fêtes et courtisanes: Fêtes et courtisanes de la Grèce. Supplément aux Voyages d’Anacharsis et d’Antenor: 4 tt. Paris, 1821. Vol. 1.

Ganander: Ganander Ch. T. Finnische Mythologie / Übersetzt, umgearb.

und mit Anmerkungen versehen von Ch. J. Peterson. Reval, 1821.

Kiseleva: Kiseleva L. Pushkin in the Mirror of Shakhovskoi // Two Hun-dred Years of Pushkin. Vol. I: ‘Pushkin’s Secret’: Russian Writers Re-read and Rewrite Pushkin. Amsterdam; NY, 2003. (= Studies in Slavic Literature and Poetics. 37).

Levesque: Levesque P.-Ch. Histoire de Russie et des principales nations de l’empire russe / 4-ème Edition. Paris, 1812. Vol. 7.

3. 1. 2. «Верноподданный финн»

в русской публицистике XIX в.∗

Тимур Гузаиров

В первой главе настоящей книги мы уже обращались к исто-

рии инкорпорирования Финляндии в состав Российской импе-

рии и описали финскую политику метрополии второй полови-

ны XIX в. В начале отношения строились на иных основаниях, и сейчас мы обратимся к идеологическим нарративам первой

половины века, чтобы прояснить прагматику образа финна на

этом, более раннем этапе.

Как уже упоминалось, согласно Фридрихсгамскому дого-

вору 1809 г. вся Финляндия стала частью Российской импе-

рии. В марте был собран сейм в городе Борго, на который

прибыл Александр I. После торжественной присяги новых

подданных русский царь подтвердил в своей речи привилегии, которыми пользовалась Финляндия согласно шведской кон-

ституции. Великое Княжество Финляндское, таким образом, получило особый политически-административный статус фак-

тической автономии. «В Статистических очерках России»

1848 г. географ К. И. Арсеньев подчеркнул:

Вообще Сибирь, Закавказье, Финляндия и Царство Польское суть

такие страны, которые обеспечивают нынешнюю безопасность

Государства, не затрудняя внутреннего управления. Сии земли, полезные для России по уважениям военным, политическим и

коммерческим, не составляют существа Империи [Арсеньев: 25].

Особое положение означенных территорий обусловило конф-

ликтные ситуации (от мирного сопротивления в Финляндии до

∗ Работа написана при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературах». В основе раздела лежит статья автора: Прагматика

образа «верноподданного финна» в идеологических текстах 1809–

1854 гг. // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XII: Мифология

культурного пространства. Тарту, 2011. С. 349–372.

298

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

бунта в Польше) и актуализировало вопрос о путях интегра-

ции этих окраин и ее жителей в общее единое имперское «те-

ло». Вопрос о Великом Княжестве Финляндском осложнялся

тем, что оно было обособлено как политически, так и эконо-

мически, культурно (не-славяне), конфессионально. Здесь из-

начально оказывались неэффективными идеологические меха-

низмы, которые пробовали использовать на других окраи-

нах (о попытках ассимиляции, манипуляции конфессиональ-

ной политикой см.: [Бовуа; Долбилов]). В этой ситуации по-

вышалась роль официальных и иных идеологических текстов

разных жанров1. Они обеспечивали «идеологическое обосно-

вание <…>, художественное освоение определенного прост-

ранства таким образом, чтобы общественное сознание осмыс-

ливало это пространство как часть именно “своей”, “нацио-

нальной” территории» [Миллер: 156].

Наряду с «ментальным» освоением пространства оставался

не менее острым вопрос о межэтническом взаимодействии

финнов / финских шведов и русских. Как справедливо отметил

М. Р. Бейссинджер, «самый важный параметр любой импер-

ской ситуации: восприятие [того], <…> принимается ли поли-

тика как “наша” или отвергается как “чужеродная”» (цит.

по: [Суни: 35]). Отношения между коренным населением и ти-

тульной нацией носили всегда конфликтный характер (кото-

рый со временем становился более явным), поэтому централь-

ная власть постоянно нуждалась в моделях для благоприят-

ного восприятия финнами русских и наоборот. Тексты по этим

моделям должны были создать, согласно мысли М. Лескинен,

«“политически корректный” образ “другого” Империи — если

1 Рассмотрев ситуацию на Правобережной Украине (1793–1830), Д. Бовуа пришел к выводу: «Влиянию польских землевладель-

цев <…> царские власти могли противопоставить лишь грозные с

виду, но плохо исполнявшиеся указы» [Бовуа: 296]. Подчеркнем

ту роль, которую, в целом, играли официальные (шире — идеоло-

гические) тексты: они создавали иллюзию решения проблем и

видимость диалога между метрополией и окраиной.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

299

не как “своего”, то, во всяком случае, как “иного”, но не как

враждебного “чужого”» [Лескинен: 316].

В фокусе нашей работы — имперские нарративы (офици-

альные документы мы не рассматриваем), созданные в эпоху

Александра I и Николая I и описывающие ситуации межэтни-

ческих контактов. По нашему убеждению, они определяли

«правила» ведения диалога между коренным населением и

представителями титульной нации, а также демонстрировали

их успешное «функционирование».

Русское общество имело о Финляндии и финнах скорее лите-

ратурное, чем реальное представление. В «Оде на прибы-

тие <…> Елисаветы Петровны из Москвы в Санктпетербург

1742 года по коронации» М. В. Ломоносова был дан образ на-

рода, который безропотно покоряется России и боится мести за

лояльность шведской власти. Российская власть, напротив, вы-

казывает крайнюю степень милосердия и доброжелательности: На нивах жатву оставляет

От мести устрашенный фин,

И с гор, оцепенев, взирает

На дым, всходящий из долин,

На меч, на готов обнаженный,

На пламень, в селах воспаленный; <…>

Елисавета к вам приходит,

Отраду с тишиной приводит:

Любя вселенныя покой,

Уже простертой вам рукой

Дарует мирные оливы,

Щадить велит луга и нивы [Ломоносов: 91].

Однако личный опыт кампании 1808–1809 гг. или службы в

Великом Княжестве Финляндском менял в сознании предста-

вителей русского просвещенного общества этот сформиро-

ванный литературой образ. Наиболее ранние из известных нам

впечатлений о последней русско-шведской войне были изло-

жены К. Н. Батюшковым в «Отрывке из писем русского офи-

цера о Финляндии» (1809 г.). В первой части сочинения изо-

бражена жизнь финнов в древнейшие времена. Образ этих

300

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

«диких детей природы», с одной стороны, восходит к литера-

турной традиции, а с другой — имплицитно передает военный

опыт автора:

Томимые голодом, нуждою, исполненные мужества, решимости, презирая равно смерть и жизнь, — не знают опасности; в звер-

ском исступлении наполняют криком леса, и эхо повторяет глас

их в пространной пустыне [Батюшков: 13].

Литературная фиксация представлений о финнах как о суро-

вых, мужественных, диких людях позволила коснуться болез-

ненной для имперского сознания темы столкновения русских

войск с финским партизанским сопротивлением. К этому рос-

сийское общество начала XIX в. оказалось не подготовлено ни

исторически, ни литературно. Участник событий Д. В. Давы-

дов позднее подчеркнул в «Воспоминаниях о Кульневе в Фин-

ляндии» (1838):

Война в Финляндии во время самого разгара своего не обратила

на себя взоров ни граждан, ни военных людей. <…> Зато уверен-

ность в незатруднительном завоевании края этого так усилилась, что когда сосредоточенный неприятель напал на разбросанные по

клокам войска наши, когда вспыхнула война народная2 <здесь

и далее выделено мной. — Т. Г.>, когда подвозы с пищею и с за-

рядами прекратились от набегов жителей, когда пожары разли-

лись по неизмеримому пространству лесов, сквозь которые над-

лежало нам пробиваться, когда каждый шаг вперед и назад тре-

бовал всеминутных пожертвований жизни, — тогда мирные со-

отечественники наши не хотели верить доходившим до них

слухам и, в заблуждении своем, приглашали нас письмами на ве-

селия столицы и на семейственные удовольствия [Давыдов: 164–

165].

Таким образом, ломоносовский образ испуганного финна и

представление о быстром покорении Финляндии русским мо-

нархом были разрушены. Сомнения в верноподданнических

2 Ср. с описанием другого участника кампании Ф. В. Булгарина

в «Воспоминаниях» (1846–1849): «<…> народная война кипе-

ла» [Булгарин: 412].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

301

чувствах финнов и в их вере в благодетельную русскую власть

подкреплялись у русских в Финляндии ежедневно.

В 1826 г. была напечатана поэма Е. А. Баратынского «Эда», однако, без эпилога. Полностью она была издана лишь в

1860 г. В эпилоге отразились, по-видимому, впечатления поэта

от его службы3:

Ты покорился, край гранитный,

России мочь изведал ты

И не столкнешь ее пяты,

Хоть дышишь к ней враждою скрытной!

Срок плена вечного настал,

Но слава падшему народу!

Бесстрашно он оборонял

Угрюмых скал своих свободу [Баратынский: 243].

Точка зрения Баратынского противоречила официальной по-

зиции, которая строилась на развитии идеологических сюже-

тов о «счастливом» финне4.

Отметим, что после окончания войны между Россией и

Швецией продолжалась идеологическая борьба, предметом

которой были, как им казалось, верноподданнические чувства

финнов. Ср. в агентурной записке Булгарина, посетившего

Финляндию в 1838 г.:

Вера, язык и образованность связуют Финляндию с Швециею не-

разрывными узами, и 600 лет составляя один народ, имея одну

историю, невозможно в 30 лет забыть все прошлое <…> Шве-

ция <…> беспрерывно напоминает Финляндии прошлое и пред-

ставляет настоящее в превратном виде [Видок: 454].

Таким образом, перед центральными властями стояла акту-

альная задача: переосмыслить негативные стороны последней

3 С 1820 по 1825 гг. унтер-офицер Е. А. Баратынский вынужденно

находился на службе в Финляндии.

4 Вопрос о соотношении реальных впечатлений от посещения или

службы в Великом Княжестве Финляндском со стереотипами, с ко-

торыми представитель титульной нации туда приезжал, требует

специального исследования. Ср. на примере Кавказа: [Sherry]. О

своеобразии и новаторстве поэмы «Эда» см. также: [Андреевская].

302

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

русско-шведской войны и одержать идеологическую («рито-

рическую») победу в послевоенном противостоянии со Шве-

цией. Ее решению служили демонстрация «счастливых» от-

ношений коренного населения и титульной нации, а также

риторика признания финнами превосходства русской власти

над шведской в деле благоустройства Великого Княжества

Финляндского.

Остановимся в этой связи на поэтике некоторых эпизодов

из «Воспоминаний» Булгарина. Автор вынужден признать

известный факт времен войны:

Все финские поселяне — отличные стрелки, и в каждом доме бы-

ли ружья и рогатины. <…> Разъяренная чернь свирепствова-

ла! <…> Все они дрались храбро, и были чрезвычайно ожесточе-

ны против русских [Булгарин: 412, 426].

Сопротивление финнов, проявления жестокости и ненависти

автор связывает не с их стремлением к независимости, а с

влиянием шведов и с преданностью королю. Не случайно, что

Булгарин строит ряд эпизодов при помощи временной рамки: тогда — сейчас. Повествуя о своем участии в русско-

шведской войне, автор предлагает несколько картин из лично-

го опыта общения с финнами / финскими шведами. Один из

рассказов посвящен встрече дочери помещика с русскими

офицерами:

Потом, обратясь к дочери хозяина, девочке лет десяти, удиви-

тельной красавице, Сабанеев представил ей Штакельберга, пра-

порщика 3-го Егерского полка, юношу лет семнадцати, также

красавчика, и сказал, не угодно ли ей русского жениха. Вообра-

зите наше удивление: девочка побледнела, как полотно, задрожа-

ла всем телом и, сжав зубы и грозя кулаком, сказала по-

шведски: «Смерть русскому! » Отец улыбнулся, а мать поцело-

вала девочку, и увела в другую комнату. <…> прежняя непри-

ятельница наша, девочка, впоследствии вышла замуж за русско-

го, и теперь русская барыня говорит хорошо по-русски и весьма

преданна России! [Там же: 481].

В фокусе повествования — изображение цивилизующей мис-

сии империи. Булгарин доказывает определенную, в термино-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

303

логии Ю. Остерхаммеля, восприимчивость к влиянию цивили-

затора со стороны цивилизуемого. Как каждый считающий

себя цивилизатором, он должен был «приписывать цивили-

зуемым потенциал, который может развиться, стоит им только

предать себя великодушной опеке цивилизаторов» [Вульпиус: 30–31]. Таким потенциалом в булгаринском изложении пред-

стает преданность русскому царю, которая в итоге и привела

к личному счастью прежнюю «злую» девочку.

Выбор девушки — русский муж, освоение русского языка, превращение озлобленной девочки в русскую барыню — все

эти элементы выстроены в сюжетную цепочку, прагматика

которой заключается в демонстрации этнополитического из-

менения (шведских) финнов: трансформация прошлых врагов

России в ее истинных верноподданных. Булгарин, таким обра-

зом, констатирует историко-культурную или ментальную по-

беду русского над шведом.

В другом диалоге Булгарин описывает якобы неожиданную

встречу в 1840 г. с финским почтмейстером, с которым он

познакомился еще во время войны 1808–1809 гг.:

«Скажите по совести, — спросил я старого моего хозяина, —

правду ли сказал я тогда в вашем доме, что вам будет не хуже по-

сле соединения с Россиею, как было при шведском правлении?»

Старик отвечал: «Предсказание ваше сбылось, и мы совершенно

счастливы!» [Булгарин: 596].

В приведенных отрывках (независимо от степени достоверно-

сти описываемых событий) преломляются как черты реальной, так и «идеальной» картины происходящего в Финляндии. Бул-

гарин описывает Великое Княжество Финляндское подобно

тому, как он уже описывал Ливонию - как мир «“другой” <…> не всегда симпатичный, но все же <уже. — Т. Г.> как “свой”»

[Киселева 2006: 125], тем самым подчеркивая преодоление

дистанции. Его текст, таким образом, переосмыслял негатив-

ный исторический опыт и вписывал представления о финнах

как о «диком» народе завоеванной окраины в развертываю-

щуюся имперскую цивилизаторскую модель.

304

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

То, что действительное отношение к русским оставалось

сложным, Булгарину было отлично известно, ср. начало его

агентурной записки: «У нас несправедливо думают, будто

Финляндия совершенно довольна и почитает себя счастли-

вою» [Видок: 454]. 4 марта 1844 г. П. А. Плетнев в письме

к ректору Гельсингфорского университета Н. Урсину опреде-

лил первостепенную общественно-политическую задачу сле-

дующим образом:

<…> уничтожить народные предрассудки, старинную недоверчи-

вость между нациями и соединить их общим стремлением к об-

рабатыванию общей истории и литературы. Показывая друг к

другу уважение, мы всем даем чувствовать, что понимаем друг

друга и всех равно приглашаем в союз нашего братства (цит.

по: [Бородкин 1915: 554]).

В интеграционной политике значительная роль отводилась

литературе. Министр и статс-секретарь Великого Княжества

Финляндского гр. А. Г. Армфельд выдал Ф. Дершау 1500 руб., и это пособие было использовано при создании «Финского

вестника». Журнал издавался с 1845 по 1847 гг., затем был

преобразован в «Северное обозрение», которое выходило до

1855 г. Он состоял из шести разделов: «Северная словесность»,

«Северная история», «Нравописатель», «Науки и художества»,

«Библиография», «Смесь»5.

В разделе «Северная словесность» первого номера «Фин-

ского вестника» была опубликована программная повесть

Н. В. Кукольника «Егор Иванович Сильвановский, или завое-

вание Финляндии при Петре Первом». В основе повести лежит

традиционная «финская» фабула о завоевании героем руки

возлюбленной. Здесь достаточно вспомнить сюжет о Финне в

пушкинской поэме «Руслан и Людмила», о котором речь шла

выше в связи с трилогией Шаховского. Кукольник создает

интригу вокруг противостояния Шведа и Финна / Росса. Брак

героев становится возможным, когда ее отец (шведский воен-

5 Впрочем, «Финский вестник» не пользовался читательским успе-

хом, и гр. А. Г. Армфельд заметил Дершау, что «от журнала Фин-

ляндии никакой пользы нет» (цит. по: [Бородкин 1915: 553]).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

305

ный) соглашается на союз между своей дочерью и финном, который к тому времени уже стал русским офицером. Этот

брак должен послужить символическим залогом ненападения

со стороны шведа на русского в будущем. Рассмотрим некото-

рые эпизоды повести.

Благодаря захвату города Або русскими войсками главный

герой, приговоренный к сожжению на городской площади, был спасен. Он на время отлучается из города, а утром воз-

вращается с возлюбленной и другими шведскими пленницами.

Между ним и командующим русскими войсками кн. Голицы-

ным происходит диалог:

— Послушай, однако ж, дружище: не дурно бы мне наконец

знать, как зовут моего доброго офицера.

— Эрик Сильванус.

— Егор Сильвановский; ну, так ступай, Егорушка, да возвращай-

ся проворнее… [Кукольник 1845: 76].

Кукольник конструирует образ финна, чей идеологический (а

не психологический) портрет оказывается весьма «подвиж-

ным». Путем русификации имени автор придает герою новый

статус — верноподданного Российской империи. Если в нача-

ле повести Эрик так позиционирует себя по отношению к шве-

дам: «Мы все-таки Финны», то новое имя не вызывает у него

протеста. Русскую, имперскую составляющую он беспреко-

словно принимает и интегрирует в исконно финскую нацио-

нальную идентичность. Герой становится русским офицером, получает отчество Иванович — Кукольник изменяет этнопо-

литическое и национальное сознание персонажа, что отража-

ется в заглавии (повесть называется не «Эрик Сильванус», а «Егор Иванович Сильвановский, или завоевание Финлян-

дии…»).

Русификация имени была распространена в повседневной

жизни и была также известным литературным приемом. Из-

менение исконно национального/языческого имени происхо-

дило при крещении, что отразилось в «эстонской повести»

В. К. Кюхельбекера «Адо» (1824), которая могла служить од-

ним из литературных источников для Кукольника. В основе

306

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

повести Кюхельбекера лежит фабула завоевания/защиты не-

весты, осложненная сюжетом о борьбе между немцами, пред-

ставителями римско-католической церкви, и эстонцами, на-

шедшими защиту в православном Новгороде. Вслед за Юри-

ем, бежавшим от немецких завоевателей, Адо с дочерью Маей

также прибывают в Новгород. В конце повести оба героя при-

нимают православную веру и нарекаются Марией и Адамом.

Главное отличие между Кюхельбекером и Кукольником за-

ключается в трактовке идеологической роли православия.

В повести «Егор Иванович Сильвановский….» православная

составляющая отсутствует6. Кукольник помнит об официально

установленной еще в 1809 г. конвенции: Великое Княжество

Финляндское сохраняет местное самоуправление и вероиспо-

ведание. Повесть построена на известных литературных прие-

мах, сюжетных ходах и идеологических клише. В этом смы-

словом поле Кукольник конструирует скорее желаемый, чем

реальный образ финна как верноподданного Российской им-

перии. В заключительной части повести читатель узнает, что

Эрик, или Егор Иванович

вел <против шведов. — Т. Г.> партизанскую войну по прибре-

жью; отряд его состоял из шестидесяти молодых рекрут, в том

числе были волонтеры из Финнов. Аренфельд <…> не мог по-

нять, каким образом шайка Эрика, разъезжавшая на финских ко-

никах, в мороз и в виду армии могла продолжать свои дерзкие, отчаянные действия [Кукольник 1845: 78].

Напомним, что в журнале «Славянин» еще в 1829 г. была

опубликована статья «Финляндский поход 1808 года во время

последней войны России с Швецией», в которой рассказыва-

лось о партизанских действиях под руководством финлянд-

ского уроженца Рота, унтер-офицера Биорнеборгского полка, действовавшего, однако, против русских: 6 Булгарин в агентурной записке о Финляндии обеспокоенно пре-

дупреждал: «Финляндцы также начинают опасаться за свой язык

и веру» [Видок: 517].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

307

Рот, по мере успехов своих, становился отважнее: он учреждает

засады, нападает врасплох на небольшие притины, перехватывает

курьеров, собирает вооруженных поселян <…>. Русский гарни-

зон, состоявший из двух рот, с трудом мог от него отбиться. Та-

ким образом, сей партизан в несколько дней успел привести Ге-

нерала Раевского в отчаянное положение [Финляндский поход: 310].

Кукольник, таким образом, конструирует литературную аль-

тернативу реальному персонажу. На ментальной карте появ-

ляются два образа финна — врага России и верноподданного

русского царя. В своей повести Кукольник, нарочито отнеся

действие в петровскую, а не александровскую эпоху, транс-

формирует известный образ финского партизана, перекодиру-

ет историческую реальность кампании 1808–1809 гг. и прида-

ет новые, политически окрашенные черты национальному

облику финна. Это — верноподданный российский финн, в

этом варианте национальная идентичность неотделима от но-

вой имперской идентичности.

На страницах «Финского вестника» было опубликовано

еще одно историческое сочинение Кукольника на сюжет из

петровского времени — «Генерал-поручик Паткуль. Трагедия

в пяти актах в стихах». Выражение верноподданнических

чувств, готовность к самопожертвованию ради исполнения

возложенной царем миссии — таковы отличительные качества

Паткуля, перешедшего на службу к русскому императору.

В третьем акте герой, обращаясь к портрету Петра I, произно-

сит: «Боготворимый образ человека, / Я об одном молю: не

усомнись / В любви моей…» [Кукольник 1846: 65]. В резуль-

тате тайного договора между Августом II и Карлом XII лич-

ный враг шведского короля и любимец русского царя Паткуль

был арестован (он отказывается от бегства, так как расценива-

ет этот шаг как предательство по отношению к Петру). В тра-

гедии Кукольника важен заключительный идеологический ак-

корд. Петр приезжает на встречу к Августу II и, узнав о смер-

ти Паткуля, «начал одеваться и горько плакать». Роза, невеста

Паткуля, призывает: «И справедливый судия! Суди нас!» [Там

же]. Как известно читателю трагедии, во время пытки Паткуль

308

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

пророчествует шведскому королю поражение в войне. Таким

образом, Кукольник как бы связывает объявление войны Пет-

ром I Карлу XII, в том числе, с решением отомстить за смерть

своего подданного.

Публикация именно этой трагедии Кукольника на страни-

цах «Финского вестника» кажется неслучайной, если обра-

титься к некоторым эпизодам из биографии Г. М. Армфельда, отца министра Великого Княжества Финляндского и спонсора

журнала А. Г. Армфельда. Итак, Г. М. Армфельд был обвинен

в государственной измене, позднее прощен Густавом IV.

В 1805 г. он занимал даже пост генерал-губернатора Финлян-

дии. В 1810 г. Г. М. Армфельд навлек на себя новые неприят-

ности и в 1811 г. бежал в Петербург, где получил графское до-

стоинство и был назначен президентом комитета по финлянд-

ским делам. Ключевые моменты политической биографии

Армфельда и Паткуля сходны. Хотя центральный герой траге-

дии является лифляндским дворянином, Кукольник создает

образ и идеальную модель поведения дворянина, перешедшего

на службу от иностранного монарха к русскому царю. Автор

выстраивает схему отношений, в которой верность, готовность

служить и жертвовать собой за монарха и Россию «обменива-

ются» на монаршую защиту, милости, личное внимание.

Повесть и трагедию Кукольника также связывает другая

общая идея — утверждение того, что в душе нового и не при-

надлежащего к титульной нации подданного привязанность

к Швеции разрушилась и вместо нее укоренилась любовь к

Российской империи.

Материалы «Финского вестника» могли порой идеологиче-

ски противоречить друг другу. В 8-м томе за 1846 г. В. И. Даль

под псевдонимом «В. Луганский» опубликовал очерк «Чухон-

цы в Питере». Автор подчеркнул, что финские женщины

«охотно называют себя Шведами и Шведками: “Я ведь из Фи-

борга”, обыкновенный ответ петербургской кухарки, если

спросите ее, откуда она родом» [Даль: 2]. Можно осторожно

предположить, что одна из функций рассмотренной выше по-

вести Кукольника заключалась, в том числе, в конструирова-

нии альтернативного образа финна — в противовес реально

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

309

существующему представлению. Именно поэтому вопрос о

«шведскости», или о мере принятия финнами новой, русской

имперской идентичности выходил на первый план и стал од-

ним из ключевых сюжетов в идеологических сочинениях раз-

ных жанров. В эпоху Николая I они предлагали русскому чи-

тателю увидеть в воевавшем против российских войск финне

«правильного» (доброжелательного и искреннего) нового вер-

ноподданного империи (позднее пропагандистский сценарий

изменится, что было описано в первой главе настоящей кни-

ги). Приведем пример из очерка Ф. К. Дершау «Финляндия и

финляндцы»:

Ответы Финна резки, умны и обдуманны; <…> незнающий при-

нимает за оскорбление слова его, в которые не вкрадывается и

тени грубости; одним словом только не знающие Финнов могут

приписывать им небывалые дурные свойства и отнимать истин-

ные прекрасные и возвышенные, составляющие гордость благо-

родной финской нации [Дершау: 20].

Так идеологические тексты выполняли функцию координато-

ра мирных взаимоотношений7.

В четвертом томе «Финского вестника» за 1845 г. в разделе

«Смесь» был опубликован отрывок из французского сочине-

ния кн. П. Г. Гагарина «Финляндия» под заголовком «Нечто

о Финляндии в 1809 году»8. Представленный текст был давно

7 Примечательно стремление автора николаевской эпохи (Дершау) затушевать негативное впечатление от контактов с финнами

у представителей титульной нации. Позднее (особенно начиная

с правления Александра III) в русских газетах и в отдельных

брошюрах уже публиковались описания оскорбительного пове-

дения финнов. О риторике статей на эту тему из «Московских ве-

домостей» см. выше параграф 1.3. первой главы.

8 Линия, ведущая от Гагарина до Булгарина, отражала, по мнению

М. И. Соломеца, «процесс “поиска наощупь” места Финляндии

как нового элемента в российской имперской системе координат

“свой — чужой”» [Соломец: 146]. Уточним мысль исследователя: идеологические тексты не только фиксировали расстановку сил в

свете указанной дихотомии. Задача авторов заключалась в показе

того, что интеграция «чужих» в общее и единое «свое» происхо-

310

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

известен читателю. В 1809 г. в «Русском вестнике» был опуб-

ликован очерк «Нечто о Финляндии в 1809 г. (заимствовано из

соч. “Тринадцать дней, или Финляндия” кн. Гагарина»)». В том

же году в Москве вышел отдельным изданием полный вариант

книги «Тринадцать дней, или Финляндия». Важно отметить, что в 1845 г. были републикованы фрагменты, относящиеся, прежде всего, к участию Александра I в Сейме в Борго, к при-

сяге жителей Великого Княжества Финляндского русскому

царю. В этих же фрагментах встречаются описания некоторых

знаковых поступков монарха (монаршее помилование осуж-

денного местным судом к смертной казни), рассуждения о

прошедшей кампании. Сочинение было написано очевидцем

событий, что придавало ему, с точки зрения издателей, статус

исторически достоверного источника. Вместе с тем, новая пуб-

ликация текста, рассказывающего об обстоятельствах присое-

динения Великого Княжества Финляндского к Российской им-

перии, имела отчетливую политическую цель — подтвержде-

ние верноподданнического восторга присоединенных земель и

отсутствия напряжения между окраиной и метрополией.

Текст, представляющий собой дневниковые записи, начи-

нается с 15 марта — дня прибытия государя в Борго. Автор

рассматривает прибывших на Сейм депутатов:

Какое разнообразие лиц, а может быть, чувств, желаний и мыс-

лей! Тут были бароны, графы, дворяне, эпископы, священники, стряпчие, купцы, откупщики, земледельцы. Я спросил самого се-

бя: все ли они умеют сообразоваться с состоянием своим, и мно-

гие ли из них довольны своею участию? [Гагарин: 31]

дит естественно, добровольно — а не по указке сверху из метро-

полии. Идеологические тексты, по нашему мнению, имитировали

успешность политики центральных властей — той самой полити-

ки, которой, с точки зрения консервативных кругов второй поло-

вины XIX – начала XX вв., в предшествующую эпоху фактически

не существовало. См. о положении края в николаевскую эпоху в

многотомной истории Великого Княжества Финляндского видно-

го публициста и историка М. Бородкина, созданной в эпоху от-

крытого кризиса финляндского вопроса [Бородкин 1915: 540–560].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

311

Авторское сомнение в характере испытываемых представите-

лями Финляндии чувств разрешилось в момент присяги

17 марта. Особое внимание Гагарин уделил изображению ду-

шевных порывов дворян (т. е. тех, которые поддерживали

шведского короля и с которыми предстояло налаживать новые

контакты):

По твердому голосу видно было, что сердца дворян клялись вме-

сте с устами! Потом присягали духовные, стряпчие, купцы и кре-

стьяне. <…> вне храма, голос ликующего народа, а во внутрен-

ности голос служителя небес, подтверждали постановление ново-

го Владыки Финляндии. Казалось, что сладкозвучие органа воз-

вещало согласие душ и сердец [Гагарин: 33].

Присяга русскому монарху новых подданных и выражение

чувств (переходящее во всеобщий экстаз), изображенные ав-

тором, призваны были демонстрировать всеобщую радость

населения, а также послужить аргументом против шведского

влияния. Описав Свеаборг, вспомнив памятные сражения за

него, Гагарин приходит к выводу относительно чувств финнов

к шведам:

Любя страстно отечественное имя свое, язык, обычаи, они не

терпят владычества шведского и более склонны к Русским. <…> Финн ничем особенно не привязан к Швеции [Там же: 39].

Важно подчеркнуть, что механизм формирования новой им-

перской идентичности предполагал демонстративный отказ от

принадлежности к прежней (враждебной по отношению к рус-

ской) идентичности. Поэтому Гагарин деликатно обходит из-

вестный факт партизанского сопротивления финнов россий-

ским войскам. Вместо этого появляется указание на склон-

ность финнов к русским, которое основывается на авторских

наблюдениях над их поведением в дни присяги. В заключение

Гагарин подводит читателя к мысли о том, что

России столица ближе к Финляндии; следственно она удобнее

может поддерживать все нравственные и политические сношения

с сею областью [Там же].

312

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

Согласно автору, Россия одержала победу не только военную, но и идеологическую (завоевала симпатии местного населе-

ния). Ее успех в борьбе против Швеции был предопределен

географическим положением Петербурга как более близкого и

сильного цивилизаторского центра.

Вслед за Гагариным каждому автору-идеологу предстояло

ответить на два вопроса: какие узы связывают окраину и мет-

рополию и на чем основывается лояльность жителей Великого

Княжества Финляндского. Конструирование взаимоотноше-

ний между русским и финном в идеологических текстах раз-

ного времени было тесно связано с проблемой интеграции

Финляндии в имперское политико-административное прост-

ранство.

В 1837 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях» было опуб-

ликовано «Письмо из Финляндии» поэта и журналиста А. Гре-

на. В нем говорится о путешествии в Выборг. Кроме автора

в кибитке едут поручик Б. и денщик Иван; кучером был чухо-

нец (ингерманландец). Обратимся к описанию остановки у хи-

жины одного финна:

Чухонец наш постучался в окошко, из которого показалась кур-

чавая и белая как снег голова. «Мите те тагготе?» (что вам на-

добно?), проворчал он похоронным голосом. «Отопри ворота, за-

кричал с нетерпением Иван, или я твою белую голову выдер-

ну на улицу».

В другой раз кучер-чухонец случайно задел спавшего Ивана, на что последний резко заметил:

Гей пергалла! что ты взбесился! <…> тебе верно хочется подар-

ка от моей солдатской руки. <…> от меня и не вашей братьи

доставалось. Ведь я в двенадцатом году был под Бороди-

ном [Грен].

Иван как представитель титульной нации отличается грубо-

стью и нетерпимостью по отношению к другим членам «им-

перской семьи», он всегда подчеркивает свою силу и превос-

ходство в иерархии народов империи, которое выражается, прежде всего, в экспансивности и военной удали. Отношения

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

313

жителя окраины с представителем титульной нации основаны

на безоговорочном подчинении.

С развитием туризма в России и повышением интереса

к Финляндии постепенно переосмысляются отношения между

двумя нациями, что, напр., нашло отражение в топике изда-

ваемых в Выборге разговорников. Появившиеся книги предла-

гали примеры-диалоги на различные темы из повседневной

жизни. Разговорник 1848 г. представлял беседу во время слу-

чайной встречи, выдержанную в благожелательном тоне (что

соответствует жанру и цели книги в целом)9. Эффект досто-

верности усилен связностью приведенного диалога:

— Мы заплутались; посмотрим, примут ли нас в этот дом. — По-

стучись. — Кто стучится, кто там?

— Приятель, что тебе надо? — Моя телега сломалась; я заблу-

дился. — Прошу дать мне ночлег.

— Могу ли я поговорить с вашим барином? — Сведи меня к не-

му. — Да, на перекрестке мы взяли не то направление. — Я очень

счастлив, что могу предложить вам убежище. — Я принимаю это

с благодарностью; но боюсь быть вам в тягость. — Вам нужен

покой; я отведу вас в особую комнату и распоряжусь, чтобы ваша

таратайка была починена [Финские разговоры 1848: 140–142].

Диалог имплицировал высокий уровень взаимопонимания и

добрые отношения между тремя нациями: финской, шведской

и русской (разговорники были трехъязычными).

Обратимся к другому диалогу, который ( как цельный

текст) имитировал беседу финна со шведом (или финнов /

9 Идеологические тексты типа путеводителя также включали по-

становочные сцены. Как путеводители, так и разговорники

управляли восприятием читателя в диалоге с «чужим» (простран-

ством или жителем. Подробнее об этом на примере путеводите-

лей см.: [Киселева 2008]). Анализ риторики идеологических тек-

стов позволит реконструировать ожидания русского от общения с

финном/шведом. Такая работа может отчасти послужить ре-

шению общей проблемы: исследованию места финнов в россий-

ском сознании. Методологический подход к проблеме обозначен

в [Слезкин].

314

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

шведов между собой) о русском дворянине10. В первой колон-

ке были даны фразы на финском языке, во второй — на швед-

ском, в третьей — на русском, таким образом, воображаемый

русский как бы слышит разговор о себе:

— Кто этот господин? — Он русский дворянин. — Где он жи-

вет? — (Он живет) на Петровской улице. — Имеет ли он собст-

венный дом? — Нет, он нанимает. — Сколько ему лет? — Я ду-

маю, ему 25 лет.

— Женат ли он? — Нет, он холостой. — Давно ли вы уже знаете

его? — Около трех лет. — Где вы с ним познакомились? — Я по-

знакомился с ним в Риме. — Он красивого роста. — Он ни мал, ни высок.

— Он хорошо одевается. — Он вежлив, учтив и ласков со все-

ми. — Он играет на флейте, на скрипке и на многих других инст-

рументах. — Когда вы желаете, чтобы мы посетили его вме-

сте? — Когда вам угодно. — Пойдем-же завтра утром к нему. —

Очень охотно (с удовольствием) [Финские разговоры 1890: 115–

117].

Диалог, приведенный нами по шестому изданию, появился

уже в первом издании «Финских, шведских и русских разго-

воров» (1848, т. е. год спустя после процитированного выше

письма Плетнева).

Приведем суждение Булгарина (хотя постоянно конструи-

ровавшего воображаемую действительность, но глубоко знав-

шего и реальное положение дел в Великом Княжестве Фин-

ляндском). В «Воспоминаниях» автор не мог не признать оче-

видного:

Вековые войны, происходившие с русскими, и прежний варвар-

ский способ ведения войны укоренили в финляндцах предрассуд-

ки насчет русских. Нас почитали дикарями, почти людоедами, кровожадными и хищными, и никак не хотели верить нашему ев-

ропейскому образованию, почитая всех благовоспитанных офи-

церов иностранцами или иноплеменными подданными России.

О русском правительстве также не имели никакого понятия, 10 Здесь надо учитывать еще одну возможность: русский дворянин

мог использовать отдельные финские или шведские фразы из

этого «образцового» диалога в личной беседе.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

315

представляя себе все в самом дурном и преувеличенном ви-

де [Булгарин: 464].

Булгаринское размышление поясняет акценты в некоторых ха-

рактеристиках русского из приведенного выше диалога.

В «Разговорах» образ русского дворянина строится как анти-

теза негативным стереотипам, которые и предстояло целена-

правленно разрушить. Поэтому и возникает образ прекрасного

во всех отношениях дворянина с развитым этическим

и эстетическим чувством, образованного и приятного внешне, к которому все стремятся и от общения с которым испыты-

вают радость.

С точки зрения практической пользы приведенный диалог

не имеет никакой ценности. Прагматика разговора лежит не в

бытовой сфере, а в области репрезентации — рисуется поло-

жительная картина из жизни трех народов. Беседа о русском

дворянине несет двойную идеологическую функцию. Во-

первых, создает положительный образ титульной нации на

завоеванной окраине. Во-вторых, формирует представление о

благожелательном отношении покоренного населения окраи-

ны к русским представителям империи. Такой диалог позво-

лял отвлечь внимание пользователей от отрицательных сторон

в отношениях между русским завоевателем и побежденным

финном и шведом, проживавшим на территории Великого

Княжества Финляндского.

В официальной газете «Русский инвалид» в 1854 г. появил-

ся очерк офицера первой Гренадерской дивизии М. М. Миан-

сарова «Дорожные впечатления от Виток до Або и Гельсинг-

форса»:

В деревне Кухмис мне пришлось стоять у старого ветерана

Шведских войск. В Финляндскую кампанию он воевал против

наших и, по присоединении Финляндии к России присягнул на

верноподданство Русскому Императору. Старый воин изрядно

объясняется по-немецки. Единственное украшение его залы

которая служит вместе с тем и столовой, суть портреты Госу-

даря Императора и Государыни Императрицы. Старик принял

нас с необыкновенным радушием, несколько часов сидел у нас, 316

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

беседуя о прошлом и настоящем. Утром он встал гораздо ранее

нас, чтобы проститься [Миансаров: 996].

Итак, узы, связывающие представителей двух наций, основа-

ны на преданности русскому монарху и характеризуются вза-

имной доброжелательностью. В идеологических нарративах

выстраивался выгодный образ совместного проживания наро-

дов в одной империи, моделировались «идеальные» отноше-

ния между титульной и завоеванной нациями. Эти нарративы

и служили полем, на котором происходила воображаемая ус-

пешная и окончательная интеграция завоеванного народа в

имперскую «семью».

Начиная со второй половины XIX в., создаваемый в офици-

альной идеологической практике миф о финской имперско-

национальной идентичности служил инструментом в полеми-

ке между консервативными кругами метрополии и финскими

патриотами. При отсутствии резких, «окончательных» реше-

ний со стороны центральных властей в отношении Великого

Княжества Финляндского, идеологические тексты создавали

«воображаемую позитивную» реальность, которая противо-

поставлялась бурному развитию финского национального дви-

жения и сепаратистских тенденций, в частности. В этом кон-

тексте обращение к эпохе Александра I и Николая I и конст-

руирование сценок именно с этими правителями было показа-

тельно. Особенностью этих описаний является стремление

представить преданность русскому царю как развивающуюся

национальную черту финна.

Рассмотрим пример из более поздней эпохи, описывающий

второе путешествие Александра I в Финляндию. Он заимство-

ван нами из первой части статьи «Русские цари и финский

народ. Фельетон», опубликованной в «Финляндской газе-

те» (1900 г.)11:

11 О второй части статьи, где приводятся вирши финского народа, восхваляющие Николая I, см. параграф 1.3. в первой главе на-

стоящей книги.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

317

Между прочим, на одной из станций случился следующий эпи-

зод, оставшийся в памяти финскаго народа и перешедший в ле-

генду. Государь, утомленный дорогой, заснул в своей коляске, когда перепрягали лошадей. В это время к коляске подошла

80-летняя старушка Келло-Лиза, которая во что бы ни стало хо-

тела увидеть Государя, пожаловавшего ей после мужа, убитого на

последней войне, пенсию. Несмотря на все уговоры, старая Лиза

взобралась на колеса экипажа и стала смотреть на спящего Царя.

При этом она воскликнула в умилении: “Tulkaat akat kattomaan kuina tämä on tässä nukkunnut levollisesti, nünknin muutki ihmi-set” (подите сюда, сестрицы, посмотрите, как тихо Он здесь

дремлет, точно как всякий другой человек). Государь проснулся, увидел, что коляска окружена женщинами, ласково засмеялся и

подал всем им руку, причем старая Лиза потрясла Царскую руку

по-крестьянски и заметила: “Kesi on pehmiä kuin pumpuli; eipä ole työ haittanut” (рука мягкая, как хлопчатая бумага; работа не ис-

портила ее). Государь велел старой Лизе просить у Него какой-

нибудь милости, но она ответила, что пришла только поблагода-

рить Его. Император был глубоко тронут простодушием и благо-

родством бедной вдовы [Русские цари: 2].

Итак, финская женщина с благодарностью принимает пенсию

за убитого мужа, чья смерть не мешает ей радоваться и уми-

ляться при виде императора-завоевателя. В тексте диплома-

тично обойден острейший момент: муж Лизы, как и другие

финские крестьяне, сражался против русских войск. Автор

создает этнополитический портрет финна как верноподданно-

го Российской империи, ставившего любовь к императору

выше личного и национального чувства. Легендарная история

Келло-Лизы и ее встречи с императором построена как аль-

тернативный сценарий поведения, которого в реальности при-

держивались шведские дворяне.

В этой связи обратимся к случаю иного отношения вдовы

побежденного солдата к императору. М. Бородкин в книге

«История Финляндии. Время Императора Александра I» (1909) описал следующий эпизод. Император хотел остановиться на

ночлег у вдовы шведского полковника Рамзая. Царь готов был

исполнить любую ее просьбу за причиненные неудобства и

военные лишения. На это вдова ответила, что последнего ос-

318

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

тавшегося в живых младшего сына она не отправит в Петер-

бург, также заявила о своем желании переселиться в побеж-

денную Швецию и просила у Александра I разрешения не

присутствовать на присяге в Гельсингфорсе. В результате та-

кого обидного для него поворота беседы император не остался

на ночлег в доме вдовы (см.: [Бородкин 1909: 572]).

Таким образом, в результате сопоставления двух аналогич-

ных эпизодов (легендарного и реального) у читателя форми-

ровался выгодный по отношению к финской нации образ: если

шведы стремились сохранить национальную идентичность, то

финский простой народ, якобы, предпочитал приобрести но-

вую имперскую идентичность.

Как механизм создания и репрезентации имперской иден-

тичности официальная практика была призвана сформировать

в глазах читателей воображаемый идеологический консенсус

между окраиной и метрополией, сконструировать позитивный

образ взаимоотношений коренного, побежденного населения и

титульной нации12.

ЛИТЕРАТУРА

Андреевская: Андреевская Л. Поэмы Баратынского // Русская поэзия

XIX века: Сб. ст. Л., 1929.

Арсеньев: Арсеньев К. И. Статистические очерки России. СПб., 1848.

Баратынский: Баратынский Е. А. Эда // Русская романтическая поэ-

ма. М., 1985.

Батюшков: Батюшков К. Н. Избранная проза. М., 1988.

Бовуа: Бовуа Д. Гордиев узел Российской империи: Власть, шляхта и

народ на Правобережной Украине (1793–1914). М., 2011.

Бородкин 1909: Бородкин М. История Финляндии. Время Императо-

ра Александра I. СПб., 1909.

Бородкин 1915: Бородкин М. История Финляндии. Время Императо-

ра Николая I. Петроград, 1915.

12 Перед исследователем встает, однако, следующий вопрос: в ка-

кой степени эти ментальные и сформированные литературой и

идеологией представления о подвластных народах влияли на уп-

равление имперской окраиной.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

319

Булгарин: Булгарин Ф. Воспоминания. М., 2001.

Видок: Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булга-

рина в III Отделение. М., 1998.

Вульпиус: Вульпиус Р. Вестернизация России и формирование рос-

сийской цивилизаторской миссии в XVIII в. // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи [1700–1917].

М., 2010.

Гагарин: < Гагарин П. Г. > Нечто о Финляндии в 1809 году // Финский

вестник. 1845. Т. 4.

Грен: Грен А. Письмо из Финляндии // СПб. Ведомости. 1837. № 152.

Гузаиров: Гузаиров Т. Конструирование этнополитического образа: финские «туземцы» и «верноподданные» Российской империи (в

печати).

Давыдов: Давыдов Д. В. Воспоминание о Кульневе в Финляндии (Из

военных моих записок) (1808) // Сын Отечества. 1838. Т. III. № 6.

Даль: Даль В. И. Чухонцы в Питере // Финский вестник. 1846. Т. 8.

Дершау: Дершау Ф. К. Финляндия и Финляндцы // Маяк. 1842. Т. II.

Долбилов: Долбилов М. Русский край, чужая вера: Этноконфессио-

нальная политика империи в Литве и Белоруссии при Александ-

ре II. М., 2010.

Еленев: Еленев Ф. Финляндский современный вопрос по русским и

финляндским источникам. СПб., 1891.

Киселева 2006: Киселева Л. Н. История Ливонии под пером Ф. В. Бул-

гарина // «Век нынешний и век минувший»: культурная рефлек-

сия прошедшей эпохи. Тарту, 2006. Ч. 1. (=Studia Helsingiensia et Tartuensia, X).

Киселева 2008: Киселева Л. Н. Путеводитель как семиотический объ-

ект: к постановке проблемы (на примере путеводителей по Эсто-

нии XIX в.) // Путеводитель как семиотический объект. Тарту, 2008.

Кукольник 1845: Кукольник Н. В. Егор Иванович Сильвановский, или завоевание Финляндии при Петре Первом // Финский вест-

ник. СПб., 1845. Т. 1.

Кукольник 1846: Кукольник Н. В. Генерал-поручик Паткуль. Траге-

дия в пяти актах в стихах // Финский вестник. 1846. Т. 8.

Лескинен: Лескинен М. Поляки и финны в российской науке второй

половины XIX в.: «другой» через призму сквозь призму идентич-

ности. М., 2010.

Ломоносов: Ломоносов М. В. Избр. соч. Л., 1986.

Миансаров: Миансаров М. М. Дорожные впечатления от Виток до

Або и Гельсингфорса // Русский Инвалид. 1854. № 212.

320

Т. Гузаиров. «Верноподданный финн» в публицистике XIX в.

Миллер: Миллер А. Империя Романовых и национализм. Эссе по ме-

тодологии исторического исследования. М., 2008.

Оскорбление русских: Оскорбление русских офицеров // Разведчик.

1893. № 159. 26 октября.

Русские цари: Русские цари и финский народ. Фельетон // Финлянд-

ская газета. 1900. № 114; 117.

Слезкин: Слезкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы

Севера. М., 2008.

Соломец: Соломец И. М. От Финляндии Гагарина к Финляндии Ор-

дина: на пути к финляндскому вопросу // Многоликая Финлян-

дия. Образ Финляндии и финнов в России. В. Новгород, 2004.

Суни: Суни Р. Г. Империя как таковая: Имперская Россия, «нацио-

нальная» идентичность и теории империи // Государство нации: Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Стали-

на. М., 2011.

Финляндский поход: Финляндский поход 1808 года во время по-

следней войны России со Швецией // Славянин. 1829. Ч. X.

Финские разговоры 1848: Финские, шведские и русские разговоры.

Wiipurista [Выборг], 1848.

Финские разговоры 1890: Финские и русские разговоры. Выборг, 1890.

Sherry: Sherry D. Kavkaztsy: Images of Caucasus and Politics of Empire in the Memoirs of the Caucasus Corps’ Officers, 1834–1859 // Ab Im-perio. 2002. № 2.

3. 2. Трактовка «русской нации» в литературе XIX в.

Начиная с 1840-х гг., одной из важнейших задач русской литературы стало

изображение русского характера. Его концепция зачастую базировалась на

официальном «общерусском проекте», согласно которому восточные сла-

вяне в совокупности составляли единую русскую нацию. С развитием украи-

нофильства и стремлением его сторонников к эмансипации от «общерус-

ской народности», в русской среде возникает «украинский вопрос». В конеч-

ном итоге, он сводился к конфликту двух точек зрения на малороссов: с од-

ной стороны, речь шла об этносе, входящем в состав русской нации, с дру-

гой — о самостоятельном народе. Об отражении этого противоречия

в произведениях И. С. Тургенева будет говориться в параграфе 3.2.1.

Ключевую роль в становлении концепции собственно русского (или «ве-

ликорусского») характера сыграло возникновение славянофильства и поле-

мика сторонников этого течения с западниками. Поскольку концепция рус-

ского характера находилась, так сказать, в стадии разработки, его трак-

товка в литературе долгое время была неопределенной и размытой. О по-

исках литературного метода и повествовательных техник для изображе-

ния русского характера пойдет речь в параграфе 3.2.2.

3. 2. 1. Концепция «единой русской народности»

vs. украинофильство.

Малороссы в творчестве И. С. Тургенева*

Елизавета Фомина

Как уже было сказано, в середине XIX в. малороссийский ха-

рактер мог трактоваться в русской литературе как один из ва-

риантов русского народного характера. Однако изображение

малороссов отличалось от того процесса «окультуривания»

«русского мужика» в литературе, о котором будет сказано ни-

же в разделе 3.2.2. Характерным примером служит тургенев-

ское творчество. Если русские крестьяне Хорь и Калиныч со-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статьи автора: Мало-

россы в изображении И. С. Тургенева // Русская филология. 23: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту, 2011. С. 31–40.

322

Е. Фомина. Малороссы в творчестве И. С. Тургенева

поставляются у писателя с Гете и Шиллером, то в персонажах-

малороссах, напротив, подчеркивается грубость и оторван-

ность от высокой культуры. Попытаемся разобраться в этой

системе оценок и выяснить причины такого подхода.

Малороссы в разветвленной этнической характерологии

И. Тургенева занимают достаточно скромное место. Тем не

менее, обращение писателя к украинской теме — сложной и

спорной для русской интеллигенции — не было случайным. К

тому времени, когда писатель начал творческую деятельность, в русской литературе существовала устойчивая традиция изо-

бражения малороссов. Она утвердилась еще в 1820-е гг., когда

сюжеты и образы из украинского фольклора были опоэтизи-

рованы К. Рылеевым и О. Сомовым, а затем автором фольк-

лорно-исторических романов А. Вельтманом и Н. Гоголем, чьи «Вечера» во многом продолжают заданную Сомовым тра-

дицию романтической фантастики. Эти и другие (в том числе, украинские) писатели создали миф о Малороссии как об осо-

бом идиллическом и фантастическом пространстве (об этом

см. в параграфе 2.2. настоящей книги), где живет «племя по-

ющее и пляшущее».

Мода на малороссийскую тематику в русской литературе

того времени во многом вытекала из деятельности самих ук-

раинцев. Раннее поколение украинофилов-малороссов ставило

своей целью развитие своего языка и культуры. Их патрио-

тизм был подогрет идеями Гердера. Разумеется, подобный эт-

нографизм зачастую оборачивался идеализацией и созданием

мифов, подхваченных затем и русскими авторами.

Однако в 1830-е гг. столь положительная оценка уже не вы-

зывала прежнего единодушия. Польское восстание, повлияв-

шее на развитие украинского национализма, заставило многих

представителей русской интеллигенции пересмотреть свое

отношение и к «украинскому вопросу». Просветительство ук-

раинофилов теперь приобретало оттенок агитации и протес-

та — их печатная деятельность разворачивалась не только

в Харькове и Киеве, но и в столице, где публиковались худо-

жественные произведения на украинском языке, исторические

и др. сочинения о Малороссии. Во второй половине 1840-х гг.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

323

бывшие студенты Харьковского и Киевского университетов —

Н. Костомаров, П. Кулиш и др. — создали Кирилло-Мефодиев-

ское братство, к которому вскоре примкнул и Т. Шевченко.

Участники кружка считали, что в дальнейшем Украина долж-

на стать независимой в рамках федерации, которая объединит

и другие славянские государства. Иными словами, именно

в 1840-е гг., когда Тургенев вступил в литературу, возникает

украинское национальное движение [Миллер: 55], и это кар-

динальным образом изменило отношение к украинской теме

в русской среде.

Сепаратизм украинофилов вызвал опасения правительства, и братство вскоре было запрещено, а его участники отправле-

ны в ссылку. Негативно отнеслись к украинскому вопросу и

многие представители русской общественности. Поразитель-

ное единодушие с позицией официозных изданий («Северная

пчела», «Сын отечества») проявил представитель противопо-

ложного литературного лагеря — В. Белинский. В рецензии на

сборник «Ластовка», вышедший в Петербурге на украинском

языке (1841), критик отрицал самостоятельность украинского

и призывал авторов писать на общедоступном литературном

языке (русском), а не на диалекте, понятном лишь малорос-

сийским крестьянам. В этой небольшой заметке Белинский

приводит много цитат из сборника, призванных продемонст-

рировать убожество языка и мысли украинских авторов. По-

дытоживает он отзыв шовинистической оценкой: «Хороша ли-

тература, которая только и дышит, что простоватостию кре-

стьянского языка и дубоватостию крестьянского ума!» [Белин-

ский 1954а: 179].

Не меньший скепсис вызвала у Белинского и «История Ма-

лороссии» Н. Маркевича (1843). В рецензии критик писал, что

истории Малороссии не существует, т. к. она не является госу-

дарством, никогда им не была и не будет. Причины неспособ-

ности украинцев к созданию собственного государства Белин-

ский видел в особенностях их характера:

Малороссы любили свое мужичество, как свою национальную

стихию, как поэзию своей жизни, хотя сами и назывались «дво-

рянами», даже сидя в шинках или валяясь в грязи. И эта черта их

324

Е. Фомина. Малороссы в творчестве И. С. Тургенева

народности была причиною фанатической ненависти к ним поля-

ков, кроме католического фанатизма. Поляки называли их мужи-

ками и холопами. Правда, эти мужики и холопы поступали с

большею честностию, благородством, рыцарственностию и вели-

кодушием, чем благорожденные магнаты польские, хваставшие

перед малороссами своим «гонором» и своею «эдукациею» [Бе-

линский 1954b: 63].

Но уже в следующем абзаце той же статьи Белинский выска-

зывает противоположное мнение о свойствах малороссов: В истории Малороссии самое интересное — это нравственная

физиономия племени, обладавшего такою упругою, неукротимою

силою характера, находившего поэзию и упоение жизни в оргии

битвы и молодецкого разгула, как выражение широкого размета

души... История Малороссии исполнена дикой поэзии, как ее по-

этические народные думы [Там же: 64].

Приведенные фрагменты показывают, как происходит конта-

минация двух «мифов». С одной стороны, созвучного идеям

правительства «цивилизаторского» мифа о том, что Малорос-

сия — край мужичества, который должен быть цивилизован

более развитыми народами — польским и, главным образом, русским. С другой — «романтического» — о поэтичном и ге-

роическом племени. На то, что второй абзац навеян творчест-

вом Гоголя, а не личным знакомством Белинского с малорос-

сийской культурой и бытом, указывает выделенная критиком

цитата из «Тараса Бульбы»1. Собственно говоря, противоре-

чивая оценка Белинского даже не смешивает два мифа, а де-

монстрирует две стороны одной медали. Малороссия как часть

империи — экзотична и позитивна, это край рыцарства, твор-

ческих и искренних натур. Но как только эта часть заявляет о

своих правах, рыцарство оборачивается пьяным разгулом, по-

эзия — варварством, а непосредственность — дикостью, кото-

рые необходимо обуздать и искоренить с помощью благо-

творного цивилизующего влияния.

Белинский не изменил своего отношения к украинскому

вопросу и позднее, даже после закрытия Кирилло-Мефодиев-

1 И, возможно, слово «племя» (ср. отзыв Пушкина на «Вечера»).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

325

ского общества. В письме к П. Анненкову (нач. декабря 1847 г.) он, раздраженный цензурными ограничениями, вызванными

арестом украинофилов, писал:

Ох мне эти хохлы! Ведь бараны — а либеральничают во имя га-

лушек и вареников с свиным салом! И вот теперь писать ничего

нельзя — все марают. А с другой стороны, как и жаловаться на

правительство? Какое же правительство позволит печатно пропо-

ведовать отторжение от него области? 2

Однако после реабилитации украинофилов русская интелли-

генция склонна была оценивать их участь совершенно иначе.

Тургенев в своих «Воспоминаниях о Тарасе Шевченко» (1876) сочувственно писал: «Нам всем, тогдашним литераторам, хо-

рошо было известно, какая злая судьба тяготела над этим че-

ловеком» [Тургенев 1988: 392]. Косвенное свидетельство того, что и во время разгрома общества реакция писателя отлича-

лась от мнения его соратника и учителя Белинского, находим

в творчестве Тургенева.

Спустя месяц после закрытия Кирилло-Мефодиевского

братства он начал писать рассказ «Реформатор и русский не-

мец» (апрель 1847), в котором привлек украинскую тему для

характеристики своего героя «от противного». Главный ге-

рой — помещик, пытающийся полностью регламентировать

быт своих крестьян, «был тип русского педанта, заметьте, рус-

ского, не малоросского... Между тем и другим разница страш-

ная, на которую тем более следует обратить внимание, что со

времени Гоголя часто смешивают эти две родные, но противу-

положные народности» [Тургенев: III. 364]. Размышление ав-

тора здесь явно выпадает из основного повествования, поэто-

му содержащийся в нем отзвук журнальной полемики, развер-

нувшейся вокруг украинского вопроса в 1830-е – 40-е гг., до-

2 Приблизительно в это же время идеологический противник Бе-

линского, Н. И. Греч, выразил схожие воззрения в записке в III от-

деление, где предлагал усилить русификацию западных губер-

ний [Миллер: 59].

326

Е. Фомина. Малороссы в творчестве И. С. Тургенева

полнительно акцентируется. Незавершенность рассказа3 как

раз обнажает авторскую позицию, т. к. в этом черновом она

выражена прямолинейно, что редко бывает в обработанных

Тургеневым текстах. Для нас важно, что в каком-то смысле

позиция солидарна здесь с точкой зрения украинофилов.

Более того, несколько лет спустя, Тургенев спародировал

высказывания Белинского о малороссах в романе «Ру-

дин» (1855) — в эпизоде, где Пигасов высмеивает украинскую

культуру. Этот герой, изображаемый неизменно иронически, в своем глумлении пользуется, однако, теми же приемами, что

и Белинский в рецензии на сборник «Ластовка»:

— Если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался

малороссийским поэтом <...>

— Разве вы знаете по-малороссийски?

— Нимало; да оно и не нужно <...> Стоит только взять лист

бумаги и написать наверху: «Дума»; потом начать так: «Гой, ты

доля моя, доля!» или: «Седе казачино Наливайко на кургане!», а

там: «По-пид горою, по-пид зеленою, грае, грае воропае, гоп!

гоп!» или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и из-

давай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно

заплачет, — такая чувствительная душа!

— Помилуйте! — воскликнул Басистов. — Что вы это такое

говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люб-

лю ее и язык ее знаю... «грае, грае воропае» — совершенная бес-

смыслица.

— Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите

язык... Да разве существует малороссийский язык? Я попросил

раз одного хохла перевести следующую, первую попавшуюся

мне фразу: «Грамматика есть искусство правильно читать и пи-

сать». Знаете, как он это перевел: «Храматыка е выскусьтво пра-

выльно чытаты ы пысаты...» Что ж, это язык, по-вашему? само-

стоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов по-

3 Тургенев мотивировал свой отказ от продолжения работы цен-

зурными соображениями. В одной из бесед с Н. Островской он

признавался, что главный герой вышел у него чересчур похожим

на Николая I. В таком свете возникновение малороссийской темы

может быть не случайным (противопоставление русского педанта

малороссийским; императора украинофилам).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

327

зволить лучшего своего друга истолочь в ступе... [Тургенев: V.

215–216].

Этот фрагмент навлек на Тургенева недовольство деятелей

украинского национального движения. П. Кулиш воспринял

уничижительную реплику Пигасова как мнение самого авто-

ра [Битюгова, Габель: 492]. Упрек, как кажется, не имел доста-

точных оснований, текст романа не дает основания для подоб-

ного восприятия. Кроме того, тесное общение с петербургски-

ми малороссами, с которыми Тургенев сблизился в 1859 г. и

поддерживал контакты позднее [Голованова; Драгоманов], сотрудничество и помощь многим из них свидетельствуют

о противоположном. Тургенев неоднократно содействовал

публикации рассказов М. Вовчок на украинском языке, а один

из них даже перевел на русский, тем самым как бы признавая

полноценность и независимость украинского языка. Вместе с

тем в своих «Воспоминаниях о Шевченко», ставших преди-

словием к пражскому изданию «Кобзаря», он оценивает укра-

инскую литературу невысоко, а описание украинского поэта

дается не только сочувственно, но и иронически.

Первая встреча Тургенева с Шевченко произошла в 1859 г.

Тургенев слышал о нем еще до его ареста. Ему несомненно

была известна и рецензия Белинского на сборник «Ластовка», среди авторов которого был Шевченко. И хотя «Воспомина-

ния» написаны не в тональности Белинского, Тургенев также

выделяет в облике украинского поэта два полюса. С одной

стороны, он пишет об «оригинальном и сильном таланте», о

страстности его натуры, но, с другой, оговаривается: «едва ли

кто-нибудь из нас признавал за ним то громадное, чуть не ми-

ровое значение, которое, не обинуясь, придавали ему нахо-

дившиеся в Петербурге малороссы» [Тургенев 1988: 392].

Тургенев подчеркивает и наивное самолюбие поэта-самород-

ка, и его необразованность («Читал Шевченко, я полагаю, очень мало, — (даже Гоголь был ему лишь поверхностно из-

вестен), а знал еще меньше того...»), и пьянство. Вывод, кото-

рый следует из такой двойной оценки: самобытности украин-

ской культуры отрицать нельзя, но она провинциальна и не

может равняться с европейской.

328

Е. Фомина. Малороссы в творчестве И. С. Тургенева

В тургеневском творчестве следы цивилизаторского мифа

еще более заметны, хотя персонажи-малороссы у Тургенева

немногочисленны. Центральным образом является лишь ге-

роиня повести «Затишье» (1856), в остальных текстах им от-

водится эпизодическая роль. Таковы Сидоренко и Силявка в

рассказах «Андрей Колосов» (1844) и «Жид» (1847), Михале-

вич в «Дворянском гнезде» (1858) и Маркелов в «Нови» (1876).

Уже в первом рассказе Тургенева «Андрей Колосов», напи-

санном в самый разгар журнальной полемики вокруг украин-

ского вопроса, появляется малоросс Сидоренко. Украинские

националисты пытались тогда укрепить свои позиции в столи-

це. На 1840–45 гг. приходится деятельность журнала «Маяк», известного своим «исступленным» славянофильством (Зень-

ковский)4. В нем публиковались сочинения малороссийских

авторов, в том числе, и на украинском языке. Журнал вызывал

особое раздражение западника Белинского, и этим, в частно-

сти, комментаторы объясняют уже процитированные нами

шовинистические утверждения критика.

Тургеневский персонаж, конечно, не имеет ничего общего

с украинской интеллигенцией, но корреляции с «демократиче-

скими» героями украинофильских сочинений — несомненны.

Сидоренко груб и необразован, а его дочь Варя (наполовину

русская) — искренняя и наивная девушка, вместе с тем, про-

стовата. Характеристика героя, его плебейство и невежество

варьируют оценку малороссов в напечатанной годом ранее

рецензии Белинского на сочинение Маркевича. Однако в «Ко-

лосове» отрицательные качества героев не имеют политиче-

ской подоплеки, здесь нет намеков на украинский сепаратизм.

Перед нами, скорее, попытка решения основной художествен-

ной задачи Тургенева в этот период — проблемы изображения

героя из «низов». В поисках собственной концепции будущий

автор «Записок охотника» полемически переосмысляет обра-

зы, представленные на страницах украинофильских и славя-

4 Украинофильство на этом этапе зачастую трактовалось как одна

из форм славянофильства.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

329

нофильских сочинений, и опирается в этом на «цивилизатор-

ский» миф.

В рассказе «Жид» Тургенев снимает встречавшееся у Бе-

линского противоречие между цивилизаторским и романтиче-

ским мифами. Демократический герой, фактически, двойник

Сидоренко (он груб, невежествен, принадлежит к военному

сословию) — помещается в рассказе в иное «семантическое

поле». Действие разворачивается в эпоху наполеоновских

войн, это история о встрече с прекрасной еврейкой, преда-

тельстве и смерти. Романтический антураж дополняется явной

ориентацией текста на повесть «Тарас Бульба». Гоголевское

влияние прослеживается уже в способах номинации (ср. фами-

лию вахмистра-малоросса — Силявка, и то, как он называет

свою кобылу Прозерпину «Прожерпыла»). Из гоголевской по-

вести в рассказ переходит и конфликт малоросса с евреем. Но, в отличие от казаков «Тараса Бульбы», тургеневский малоросс

сам перенимает многие черты гоголевских евреев. Силявка

алчен, грабит мирных жителей, принимает «мзду» от Гиршеля

и, вместе с тем, отдает его на смертную казнь. Такая переадре-

сация качеств приводит к развенчанию романтического орео-

ла, созданного авторами 1820–30-х гг., и свидетельствует о

том, что писатель отказывается от следования романтической

традиции в изображении своих героев.

Однако это не означает полного отказа от изображения по-

ложительных персонажей-украинцев. Очевидно, Тургенев чер-

пал позитивные качества своих героев уже не из романтиче-

ского мифа, а, главным образом, из живого примера украино-

филов и их борьбы за свою культуру. Не случайно, главными

свойствами Михалевича («Дворянское гнездо») и Маркело-

ва («Новь») оказываются энтузиазм и беззаветная преданность

своему делу, хотя, при всей симпатии автора к этим героям, они также изображаются с легкой иронией. Михалевич обра-

зован, но он — горемычный скиталец, так и не сумевший уст-

роиться в жизни, его неутомимый энтузиазм и наивный опти-

мизм вызывают раздражение Лаврецкого. Спустя 10 лет после

окончания университета, он по-прежнему остается востор-

женным студентом и «придерживается фразеологии 30-х гг.».

330

Е. Фомина. Малороссы в творчестве И. С. Тургенева

Тем самым автор дает понять, что развитие этого героя оста-

новилось, несмотря на его постоянное «горение» и энтузиазм.

Относительно другого идеалиста, хотя и на иной лад —

Маркелова из «Нови», преданного народническим идеям, Тур-

генев, наряду с упоминанием о его исключительной честности

и нравственной стойкости, уже прямо говорит о тупости, фа-

натизме и неспособности к размышлениям. В обоих случаях

прослеживается влияние представлений о «твердолобости» и

«дубоватости» (используя выражения Белинского) украинцев, на которое наслаиваются и собственные размышления Турге-

нева о разделении людей на Дон-Кихотов и Гамлетов. В этом

смысле «малоросскость» оказывается созвучной донкихотст-

ву, понятому Тургеневым как способность верить и неспособ-

ность мыслить.

Тем не менее, обогащение художественной концепции ук-

раинского характера у Тургенева по-прежнему основывается

на идее грубой и дикой силы, не поддающейся влиянию циви-

лизации. В том же «Дворянском гнезде», наряду с положи-

тельным образом Михалевича, выведен любовник Варвары

Павловны Лаврецкой, украинского происхождения, описание

которого прямо коррелирует с образами из ранних тургенев-

ских рассказов:

Закурдало-Скубырников, из отставных гвардейских усоносов, че-

ловек лет тридцати восьми, необыкновенной крепости сложения.

Французские посетители салона г-жи Лаврецкой называют его “le gros taureau de I’Ukraïne”; Варвара Павловна никогда не при-

глашает его на свои модные вечера, но он пользуется ее благо-

расположением вполне [Тургенев: VI. 153].

В повести «Затишье» оторванность от культуры атрибутиру-

ется героине— Марье Павловне, несмотря на явную автор-

скую симпатию к этому образу. Во взгляде Марьи Павловны

Астахов замечает «что-то дикое, красивое и тупое, напоми-

навшее взор лани»5, а ее малороссийские корни символизиру-

5 Примечательно, как Тургенев меняет первоначальный смысл

цитаты из характеристики пушкинской Татьяны. У Пушкина

сравнение с ланью относится лишь к поведению Татьяны, здесь

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

331

ют здесь одновременно внутреннюю мощь и интеллектуаль-

ную скудость. Вообще, этничность героини сама по себе не

важна, главное в «Затишье» — размышления об особенностях

русского национального характера. Но его составляющими, по

Тургеневу, оказываются качества, которыми традиционно на-

делялись другие народы. Например, «цыганские» черты в ха-

рактере Веретьева — его беспочвенность и страсть к свобо-

де — трактуются в тексте как неизменно русские качества.

Точно так же и малороссийское происхождение Марьи Пав-

ловны не противоречит ее «настоящей русской, степной кра-

соте». Писатель инкорпорирует в свою концепцию «русской

души» инонациональные качества, более того, «малороссий-

ское» становится тут квинтэссенцией «русского». В этой связи

ключевым оказывается противопоставление русского начала

европейскому, а точнее, — польскому.

Тургенев поддерживал традиционное противопоставление

малороссов полякам, о котором говорилось и в статьях Белин-

ского. Но, в отличие от критика, высказавшегося о поляках

достаточно сдержанно, Тургенев в «Затишье» доводит описа-

ние поляка Стельчинского до карикатуры. Вместе с тем, она

вырисовывается автором очень аккуратно — его голос как бы

растворяется в высказываниях его персонажей.

Это особенно наглядно проявляется в описании облика

Стельчинского. Впервые его портрет дается глазами Астахова, встретившего на балу молодого человека «красивой наружно-

сти, в щегольском фраке, с выразительными глазами, тонкими

черными усиками и блестящими зубами; золотая цепочка ви-

села полукругом у него на желудке» [Тургенев: IV. 425]. Затем

эта характеристика дополняется оценкой Веретьева, замечаю-

щего поляку, что у того «прескверные» сапоги. И эти, казалось

бы, незначительные наблюдения, высказанные не самим авто-

ром, в совокупности формируют поистине уничтожающую

оценку. Две детали — золотая цепочка на желудке и «пре-

скверная» обувь — развенчивают претензии на аристократизм, же оно характеризует духовный и интеллектуальный уровень ге-

роини.

332

Е. Фомина. Малороссы в творчестве И. С. Тургенева

и этого обстоятельства не могут затмить ни французский язык, на котором Стельчинский стремится изъясняться, ни его гор-

деливое поведение.

Таким образом, «гонор» и «эдукация», которые, по Белин-

скому, оправдывали высокомерие поляков по отношению к

малороссам, безоговорочно дискредитируются. Перед нами

логика Белинского, «вывернутая наизнанку»: если критик счи-

тал, что русская и европейская культуры должны искоренить

«невежество» малороссов, то Тургенев экстраполирует «мало-

российское» варварство на русского человека и ставит это ка-

чество выше просвещения и цивилизации. И все же нетрудно

заметить, что мнения оппонентов вытекают из одного источ-

ника — представления о неполноценности украинской куль-

туры и недостаточной культурной развитости малороссов.

Сказанное заставляет задуматься над принципами бытова-

ния и порождения этнических стереотипов. Можно констати-

ровать, что «романтический» миф уже не был для Тургенева

актуален. Несмотря на его симпатию и толерантность к украи-

нофилам, наиболее привлекательным для него, как и для мно-

гих его современников, оказался «цивилизаторский» миф. На

его основе писатель попытался создать и собственную кон-

цепцию малороссийского характера — образ ограниченного

энтузиаста, своего рода, украинского Дон-Кихота.

ЛИТЕРАТУРА

Белинский 1954а: Белинский В. Г. Ластовка. ... Собрал Е. Гребенка...

Сватанье. Малороссийская опера в трех действиях. Сочинение

Основьяненка // Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1954. Т. 5. С. 176–179.

Белинский 1954b: Белинский В. Г. История Малороссии. Николая

Маркевича. Москва. 1842. Четыре тома // Там же. Т. 7. С. 44–65.

Битюгова, Габель: Битюгова И. А., Габель М. О. Рудин // Турге-

нев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 12 т. М., 1980.

Т. 5. С. 463–498.

Голованова: Голованова Т. П. Тургенев в кругу петербургских укра-

инцев // Тургеневский сб. Л., 1969. Вып. 5. С. 363–374.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

333

Драгоманов: Драгоманов М. П. Воспоминания о знакомстве с

И. С. Тургеневым. Казань, 1906.

Миллер: Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и

русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб., 2000.

Тургенев: Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1978–

1986.

Тургенев 1988: Тургенев И. С. Воспоминания о Тарасе Шевченко //

Воспоминания о Тарасе Шевченко. Киев, 1988. С. 390–393.

3. 2. 2. Русский народный характер

как литературный обман*

Алексей Вдовин

Рассказы из простонародного быта, наводнившие русскую

прозу в конце 1840-х – нач. 1850-х гг., остро поставили перед

авторами и их критиками проблему русского народного харак-

тера. В первую очередь, речь шла о национальном типе, о луч-

ших и худших качествах «русского мужика». Полемика славя-

нофилов и западников (К. Кавелина с Ю. Самариным) 1847 г.

об общинном быте и личности является здесь тем идеологиче-

ским фоном, на котором традиционно рассматривается изо-

бражение национального характера в текстах этого времени, начиная с «Деревни» Д. Григоровича и «Записок охотника»

И. Тургенева (см., например: [Ковалев: 5–19]).

Нас, однако, интересует другой аспект проблемы, связан-

ный с повествовательными возможностями изображать (про-

сто)народный характер1. Теория и практика «молодой редак-

ции» «Москвитянина» и, в частности, ее главного прозаика

А. Ф. Писемского дает прекрасную возможность проследить, как непросто нащупывались в русской прозе национальные

типы, канонизированные и вошедшие позднее в школьные

хрестоматии.

Знаменательно, что критика 1850-х гг. считала поставлен-

ную проблему едва ли не самой главной, поскольку в ее вос-

приятии изображение характера не мыслилось в отрыве от ли-

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статьи автора: Рус-

ский народный характер как «литературный обман» (рассказ

А. Ф. Писемского «Леший») // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию

Сергея Геннадиевича Исакова. Тарту, 2011. С. 301–317.

1 В самом общем виде эта проблема впервые была поставлена

в [Журавлева].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

335

тературной формы. При всей разности своих литературно-

эстетических и тем более социально-философских программ и

славянофильская, и западническая критика (К. Аксаков, А. Гри-

горьев, Б. Алмазов, В. Боткин, П. Анненков) рекомендовала

отказаться от литературных моделей, выработанных дворян-

ской культурой для самоописания и непригодных для изобра-

жения народа.

В качестве примера приведем мнения П. Анненкова и К. Ак-

сакова, которые отражают два способа решения этой художе-

ственной задачи — формальный у Анненкова и, так сказать,

«познавательно-метафизический» у Аксакова.

Анненков в статье «Романы и рассказы из простонародного

быта в 1853 году» заявил, что простонародный, «естественный

быт вряд ли может быть воспроизведен чисто, верно и с поэ-

зией, ему присущей, в установленных формах нынешнего ис-

кусства, выработанных с другой целью и при других пово-

дах» [Анненков: 98]. Авторы, по мнению критика, механиче-

ски переносят повествовательные приемы и психологические

мотивировки из прозы о высших сословиях на образы кресть-

ян и мещан, воспроизводя не жизнь, а литературную тради-

цию. Эта «борьба между литературной манерой и бытом» ча-

ще оканчивается, по выражению Анненкова, победой «литера-

турного обмана» [Там же: 69]. Хорошо известно при этом, как

сдержанно отнесся критик к, казалось бы, лучшим простона-

родным вещам Тургенева — «Певцам», «Муму» и «Постояло-

му двору», называя их «сочинительством» (см. комментарии

к полн. собр. соч.: [Тургенев: III, 491; IV, 613, 615]).

К. Аксаков, назвавший «Записки охотника» «только од-

н[им] мерцание[м] какого-то света, не больше» [РО: 1894.

№ 8. С. 481], в начале 1850-х гг. еще более прохладно отно-

сился к жанру рассказов из простонародного быта, потому что

писатели в них не «перестали <…> быть писателями», в них

не «пробудилась народность», «они не исполнились е[е] ду-

ха» [Аксаков: 226]. Как видно, решение проблемы Аксаков

лишь отчасти связывал с формальной стороной дела (установ-

ка на отказ от «писательства»).

336

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

В этом призыве встать на народную точку зрения позиция

Аксакова перекликалась с литературно-эстетической програм-

мой «молодой редакции» «Москвитянина», на страницах ко-

торого также печатались рассказы из простонародного быта.

Обновление этого жанра было для критиков журнала (А. Гри-

горьева, Е. Эдельсона, Б. Алмазова) частью реформы русской

прозы. Ее суть сводилась к отрицанию старых форм литера-

турности — лермонтовского и гоголевского направлений в их

эпигонском изводе. При этом, с точки зрения критиков, писа-

телям следовало отказаться как от изображения болезненных и

уродливых проявлений личности («печоринство», «школа

фальшивой образованности»), так и от субъективных и неесте-

ственных форм повествования о ней. По А. Григорьеву, к ним

относились и исповедальный рассказ от первого лица, и сказ

Достоевского2 (подробнее о теории «молодой редакции» см.

новейшую работу: [Зубков 2011a]).

В русле таких требований располагалась и критика «моло-

дой редакцией» крестьянских рассказов Тургенева и Григоро-

вича. Формально-стилистические претензии к ним можно све-

сти к трем основным. Во-первых, Григорьев усматривал «лож-

ность» и «искусственность» в попытках названных авторов

изыскивать «в крестьянской жизни такие черты, которые на-

поминали бы собою жизнь цивилизованную и <…> возвыша-

ли бы простолюдина до образованного человека» [Григорьев: 51]. Очевидно, именно поэтому Григорьеву казались особенно

неадекватными действительности и фальшивыми «байрониче-

ский мальчик» Павлуша в «Бежином луге» [М: 1855. Т. 4.

№ 15–16. С. 193], идеализированная и напоминающая Гретхен

и Офелию Акулина в «Свидании» [М: 1851. Т. 1. № 3. С. 390], 2 Григорьев писал даже о двух «натуральных школах» — бытопи-

сатели и направление Достоевского. См. статью «Русская литера-

тура в 1851 году» [М: 1852. Т. 1. № 2. Отд. V. С. 28.].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

337

а состязание в «Певцах» неправдоподобным [М: 1851. Т. 1.

№ 3. С. 388]3.

Во-вторых, неприемлемой была для Григорьева и фигура

повествователя, чуждого у Тургенева и Григоровича изобра-

жаемому народному миру и напомнившая критику «заезжего

гостя-путешественника», который несвободно распоряжается

«типами и языком» [М: 1855. Т. 1. № 4. С. 107–108]. Иными

словами, критик, согласно своей теории, выступал против по-

вествователя-литератора — посредника между народом и об-

разованными читателями. Отсюда ясно, почему Григорьев был

так недоволен постоянным вмешательством автора в рассказы

мальчиков из «Бежина луга» [М: 1851. Т. 2. № 6. С. 283] и от-

чего находил неудовлетворительной картину состязания пев-

цов, в которой «отражается односторонность чисто личного

впечатления» [М: 1851. Т. 1. № 3. С. 389].

Наконец, раздражало Григорьева и «несвободное» владение

народным языком [Григорьев: 51], передача которого во всем

разнообразии местных оттенков мыслилась неотъемлемым

компонентом народных типов. Поэтому приближенная к лите-

ратурной норме речь крестьян в «Записках охотника» (см.

об этом: [Шаталов: 75–78]) неизменно вызывала упреки Гри-

горьева4.

«Псевдонародному» направлению Тургенева и Григорови-

ча «молодая редакция» противопоставила творчество А. Ост-

ровского, А. Писемского, А. Потехина, И. Кокорева, у кото-

рых низовые слои русского общества (крестьянство, мещанст-

во, купечество) описывались «изнутри» и в то же время «ма-

3 Б. Алмазов был еще более радикален, объявив «Муму» «пряной

французской мелодрамой», в которой нет ничего от русской жиз-

ни [М: 1854. Т. 3. № 9. Отд. IV. С. 32–35].

4 Ср. с критикой языка героев в «Певцах», в котором «нет свободы, нет настоящих местных оттенков» [М: 1851. Т. 1. № 3. С. 387].

С другой стороны, колоритная и опоэтизированная речь Касьяна

в рассказе «Касьян с Красивой Мечи» вызвала восторженную

оценку Григорьева [М: 1851. Т. 2. № 7. С. 420–423].

338

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

тематически верно действительности» (Б. Алмазов), с точки

зрения «знатока», «бывалого человека» [Журавлева: 13].

Наиболее известным и значительным циклом рассказов

о простонародье, вышедшим из круга «молодой редакции», считается сборник Писемского «Очерки из крестьянского бы-

та» (1856), составленный из «Питерщика», «Лешего» и «Плот-

ничьей артели». С точки зрения нашей проблемы («обнажен-

ности приема»), наибольший интерес представляет рассказ

«Леший. Рассказ исправника» («Современник», 1853)5.

Сюжет «Лешего» — настоящий «деревенский детектив».

Рассказчик6 — следователь по уголовным делам — узнает от

своего коллеги исправника о таинственной истории на отда-

ленном хуторе. Здесь леший якобы утаскивал в лес девушку

Марфу, которая, вернувшись от него немой, стала кликушей.

В ходе следствия опытный исправник Иван Семеныч выясня-

ет, что лешим оказывается не кто иной, как Егор Парменыч —

женатый сорокалетний бурмистр, который совратил невинную

девушку, сначала сбежавшую к нему по любви, а потом удер-

живаемую им силой. В конце концов, бурмистру пришлось от-

пустить Марфу, но с одним условием: она должна все списать

на происки лешего и молчать. В финале рассказа исправник

добивается у помещика снятия Егора Парменыча с должности.

Схематично пересказанный сюжет выбивается из типично-

го репертуара рассказов на крестьянскую тему. Писемский на-

рушает «ожидания жанра» сразу в нескольких направлениях.

Прежде всего, рассказ о бурмистре развертывается не по

обличительному сценарию, заданному «Бурмистром» Турге-

нева, и не по противоположной схеме из одноименного рас-

5 Мы не касаемся вопроса о причинах публикации «Лешего» в «Со-

временнике», равно как и об отношениях Писемского с «молодой

редакцией» в 1852–1855 гг.

6 Мы придерживаемся традиционного именования повествователь-

ных инстанций: «повествователь» понимается как более или ме-

нее «объективная», безликая инстанция, стоящая близко к автору;

«рассказчик» — как «более субъективная, личная, совпадающая с

одним из персонажей» [Шмид: 64].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

339

сказа 1853 г. приятеля Писемского А. Потехина, у которого

бурмистр становится идеальным героем, каких, по заверению

автора, «много на святой Руси» [Потехин: 268]. Писемского

интересует то, как барская культура развращает простолюди-

нов. Поэтому в центр выдвигается любовный сюжет7, а

с ним — отсылка к другому рассказу тургеневского цикла —

«Свидание». Проблема нравственной гнилости барского «из-

балованного камердинера» Виктора Александрыча, бросающе-

го влюбившуюся в него крестьянскую девушку, непосредст-

венно отразилась в образе «бывшего камердинера господина»

Егора Парменыча, который всеми силами стремится жить по-

барски, с помещичьим размахом «водя шашни» с девушками

из подвластных ему деревень.

Любовная коллизия на фоне предшествующей традиции

тоже решена неожиданно. Используя ситуацию «Свидания», Писемский «состарил» камердинера, сделал его женатым и

внешне крайне отталкивающим, а любовь героини Марфы

усилил до страсти, которая заставила недоумевать исправника

Ивана Семеныча. В самый напряженный момент допроса

Марфуши он, спрашивая, чем же «скверная рожа» бурмистра

соблазнила ее, с удивлением узнает, что «ничем» — девушка

будто бы чувствовала к нему сильную «пристрастку». Далее

в журнальной редакции рассказа следовал такой комментарий

исправника:

Я только, знаете, пожал плечами, впрочем, тут же вспомнил

сочинение Пушкина... вероятно, и вы знаете... «Полтава» —

прекрасное сочинение: там тоже молодая девушка влюбилась

в старика Мазепу. Когда я еще читал это, так думал: «Правда ли

это, не фантазия ли одна, и бывает ли на белом свете?» — А тут

и сам на практике вижу. Овладело мной большое любопытст-

во [Писемский 1853: 110–111].

При переиздании рассказа в 1856 г. Писемский снял эту реп-

лику, поскольку Анненков в статье «Романы и рассказы из

7 По мнению исследователя Писемского, сюжет его простонарод-

ных рассказов всегда строится на любовной интриге [Оганян: 29].

340

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

простонародного быта в 1853 году» категорически возражал

против такой, с его точки зрения, неправомерной аналогии: Мазепа имел за себя величие сана, таинственность своих замыс-

лов, волнение суровых мыслей, отражавшееся на внешнем его су-

ществе, что все и объяснено сочинением Пушкина, а здесь дейст-

вует прижимистый и не совсем симпатичный общине приказчик.

«Полтавой» никак нельзя объяснить Марфушу [Анненков: 84].

Анненков полагал, что страсть молодой девушки к старику, не

встречающаяся в фольклоре, нарушает правдоподобие и заим-

ствована Писемским из светских романов. Более того, финал

рассказа, в котором Марфуша уходила в пустынь отмаливать

свой грех, в глазах Анненкова также был эффектным «рома-

ническим приспособлением» [Там же: 86]. По мнению крити-

ка, девушке, не обремененной рефлексией и сильным нравст-

венным и религиозным чувством, более пристало оставаться

на хуторе и воспитывать плод своей преступной страсти. Пи-

семский внял и этому совету Анненкова: во второй редакции

1856 г. рассказ заканчивается именно так.

Однако согласие Писемского не было однозначным. Со-

хранилось его письмо А. Майкову, полное возмущения стать-

ей Анненкова:

<…> статья Анненкова <…> очень остроумная, <…> но разве

она критическая? Вместо того чтобы вдуматься в то, что разбира-

ет, он приступил с наперед заданной себе мыслию, что простона-

родный быт не может быть возведен в перл создания, по выраже-

нию Гоголя <…>. На его разбор моего «Питерщика» я бы мог его

зарезать, потому что он совершенно не понял того, что писал

я [Писемский: IX, 573].

Из контекста письма следует, что Писемский имеет в виду ка-

кой-то веский аргумент, который бы мог «зарезать» противни-

ка в споре. Попробуем понять, в чем он заключается.

Упрек Анненкова в том, что народный характер Марфуши

есть «литературный обман», монтаж эффектных ходов роман-

тической прозы, вплотную подводит нас к проблеме литера-

турности рассказов о народе, их повествовательной организа-

ции. В этой сфере, как кажется, и следует искать возможный

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

341

контраргумент Писемского. Каким бы чутким критиком ни

был Анненков, в данном случае он не обратил внимания на

сложную структуру рассказчиков в «Лешем». Рассмотрим ее

подробнее.

Во многом разделяя литературные взгляды «молодой ре-

дакции», Писемский экспериментирует с жанром рассказа о

народе8. Писатель отказывается от «объективной» манеры

Григоровича9, в которой повествователю, близкому к «всеве-

дущему автору», доступны малейшие движения души «сер-

мяжных героев» (оценка из финала романа «Рыбаки»). В соче-

тании с элементами романа, к которому тяготели повести Гри-

горовича [Журавлева: 12], это приводило к сентиментализации

повествования (см. об этом, например: [Ковалев: 76–78]). На

нее указывал Дружинин, говоря об отказе Писемского от «про-

стонародного сентиментализма» [Дружинин: 272], когда автор

пытался «мыслить мыслью простого человека, говорить его сло-

вом, встать с ним в нераздельные отношения» [Там же: 269].

Сложнее оказывается соотношение повествования в «Ле-

шем» и манеры «Записок охотника». В целом, Писемский за-

имствует их нарративный каркас — двойную повествователь-

ную рамку, где основной рассказчик («я», охотник) разными

способами дает возможность героям рассказать свои исто-

рии (ср. рассказ «Уездный лекарь»). Однако далее начинаются

эксперименты.

8 Новые исследования показывают, что москвитянинская теория

прозы слагалась под влиянием поэтики дебютной повести Пи-

семского «Тюфяк» (см.: [Зубков 2011b]).

9 Анненков в письме к Тургеневу 28 февраля 1857 г. зафиксировал

неприязнь Писемского к манере Григоровича: «В пьяном виде, все более и более возвращающемся к нему, Писемский делается

ненавистником Григоровича. На днях поймал его в книжной лав-

ке, прижал его в угол и публично стал говорить: “Зачем вы не

пишете по-французски своих простонародных романов, пишите

по-французски — больше успеха будет”. Тот сжался и искал спа-

сения в отчаянной лести, но не умилостивил его» [Аннен-

ков 2005: I, 57].

342

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

Прежде всего, Писемский отказывается от маски рассказ-

чика-литератора10 (охотник), взамен которого появляется чи-

новник по судебным делам, знакомый с провинциальной жиз-

нью (о «допросе» и «следственных показаниях» героев см.

подробнее: [Лотман: 213–214]). Вследствие этого минимизи-

руется оценочность точки зрения рассказчика, что приводит

к утрате лиризма, присущего «Запискам охотника». Наконец, писатель индивидуализирует и стилизует речь персонажей из

народа (ср. речь матери Марфуши, Ивана Семеныча).

Рассказ состоит из четырех главок. В первой в повествова-

нии рассказчика-следователя, автобиографически соотнесен-

ного с автором, но не равного ему, дается описание исправни-

ка Ивана Семеныча и бурмистра Парменыча. Однако, в отли-

чие от охотника у Тургенева, рассказчик позволяет себе лишь

оценку их внешности11. От косвенной же передачи речи и об-

раза мыслей героев он уклоняется, передавая им слово. При

этом диалог лишь изредка перебивается безоценочными ре-

марками рассказчика («ответил», «повернулся», «заговорил»

и т. п.). В результате такой «драматизации» формулирование

центральной проблемы «Лешего» (нравственное состояние кре-

стьян и бурмистров, его детерминанты) вложено в уста Ивана

Семеныча.

Вторая главка представляет собой его рассказ, в котором

излагается вся история с лешим и Марфой, произошедшая не-

которое время назад. В своем монологе исправник старается

как можно точнее передать речь персонажей (Парменыча, Марфы, ее матери). Специально для этого рассказчик-следова-

тель подчеркивает, что исправник — «большой говорун и ве-

10 Ср. маркеры: «для нашего брата писателя все кстати» («Два по-

мещика» [Тургенев: III, 163]), «мои любезные читатели» («Лебе-

дянь» [Там же: 172]).

11 Ср. портрет Парменыча, который «с первого же взгляда давал

в себе узнать растолстевшего лакея: лицо сальное, охваченное

бакенбардами, глаза маленькие, черные и беспрестанно бегаю-

щие, над которыми шли густые брови, сросшиеся на переносье.

Одет он был очень презентабельно» [Писемский: II, 248].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

343

ликий мастер представлять, как мужики и бабы говорят»12 [Пи-

семский: II, 244]. Так, описание самых загадочных событий, связанных с исчезновением Марфы и с лешим, не случайно

дано в речи ее матери, уверенной в сверхъестественном объ-

яснении событий. Рассказ старухи, воспроизведенный Иваном

Семенычем, и служит кульминацией, после которой начинает-

ся распутывание этого дела.

Его развязка наступает в третьей главке, где бурмистр на

сходке крестьян лишается своей должности. Эту сцену рас-

сказчик-следователь снова видит своими глазами и даже по-

зволяет себе прямую несколько сентиментальную оценку про-

исходящего13, которая настолько противоречила отстраненно-

му тону повествования, что в поздней редакции была снята

Писемским.

В эпилоге рассказа (четвертая главка) действие происходит

спустя год. Она могла бы начинаться по-тургеневски — сло-

вами о том, что автор опять по службе посетил ту деревню.

Однако Писемский и тут вкладывает рассказ в уста мужичка, да еще и пьяного, рассказывающего о дальнейшей судьбе Мар-

фы и Парменыча.

В результате многоступенчатого опосредования повество-

вания создается драматический эффект «народного» многого-

лосия. Фигура рассказчика — носителя литературной нор-

мы — отстраняется на периферию, его точка зрения перестает

определять оценку персонажей, сознание, мысли и чувства

которых, в отличие от повествователей Тургенева и Григоро-

вича, оказываются ему недоступными. Гораздо более компе-

тентным в деле «познания» народа в «Лешем» становится ис-

12 В первой редакции исправник еще раз обращал на это внимание:

«Я уж нарочно представляю вам все в лицах, как они, знаете, по-

своему говорят» [Писемский 1853: 26].

13 «Два совершенно противоположные чувствования овладели

мною: я и рад был унижению, которым наказан был Егор Парме-

нов и вместе с тем, как человека, жаль его было. Иван Семеныч

был тоже мрачен. Я откровенно высказал ему свои мысли» [Пи-

семский 1853: 51].

344

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

правник Иван Семеныч, выступающий посредником между

дворянской культурой (в лице рассказчика-следователя), ми-

ром простонародья и читателем. При этом точка зрения ис-

правника, конечно же, не совпадает с авторской. Именно по-

этому Писемский мог бы парировать упреки Анненкова ука-

занием на то, что проекция судьбы Марфы на сюжет «Полта-

вы» принадлежит сознанию Ивана Семеновича — хотя и дво-

рянина14, но близкого к народу (что постоянно подчеркивает-

ся) и не искушенного высокой культурой.

В то же время наличие аналогии с «Полтавой» в сознании

исправника не исключает ее присутствия в литературном соз-

нании Писемского. Более того, она позволяет пойти еще

дальше в интерпретации рассказа.

Проекция коллизии «Лешего» на поэму Пушкина возникает

не только при описании страсти молодой девушки к пожилому

мужчине. Сходны некоторые черты в судьбе обеих героинь.

Состояние безумной Марии может быть сопоставлено с кли-

кушеством Марфы, ее изоляцией от людей: «Такая дикая те-

перь девка стала, слова с народом не промолвит», — говорит

о ней народ [Писемский: II, 286]. Обе несчастные описаны

в финале как грешницы: «Желание теперь ее — ходить по мо-

настырям — я ей не поперечу: грехи ее большие» [Писем-

ский 1853: 42]. Ср. у Пушкина:

Лишь порою

Слепой украинский певец,

Когда в селе перед народом

Он песни гетмана бренчит,

О грешной деве мимоходом

Казачкам юным говорит [Пушкин: V, 64].

Соположение двух грешниц в сознании Ивана Семеныча —

прямолинейное, в сознании Писемского — гораздо более

сложное. Во-первых, оно наверняка подкреплялось в его памя-

ти известным ответом Пушкина критикам «Полтавы», опуб-

14 Это явствует из другого рассказа с его участием — «Фанфа-

рон» (1854) [Писемский: II, 342, 348, 373].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

345

ликованным в 1831 и приведенным в собрании сочинений

1841 г.:

Любовь есть самая своенравная страсть. Не говорю уже о без-

образии и глупости, ежедневно предпочитаемых молодости, уму

и красоте. Вспомните предания мифологические, превращения

Овидиевы, Леду, Филлиру, Пазифаю, Пигмалиона — и признай-

тесь, что все сии вымыслы не чужды поэзии. А Отелло, старый

негр, пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и

битвах? 15 [Пушкин: XI, 158].

Во-вторых, сама возможность спроецировать известный сю-

жет на новый материал из простонародного быта была прин-

ципиальна для Писемского. Речь шла о способах возведения

народного характера в «перл создания». Размышления Аннен-

кова в его статье свидетельствуют о том, что этот вопрос для

поколения Тургенева и Писемского был значим именно своей

эстетической стороной. Важно было не просто показать, что

«и крестьянки любить умеют», но ввести героев из русской

жизни в сферу высокого искусства, сделать их равноправными

с классическими типами, подобно тому, как Гамлеты и Дон

Кихоты могут встретиться среди мелких дворян и в русских

уездах. Не случайно, конечно же, в первой редакции «Хоря и

Калиныча» Хорь сравнивался с Гете, а Калиныч — с Шилле-

ром. Проекции на известные романтические коллизии и типы

чрезвычайно важны в структуре «Записок охотника» (сюжет

состязания певцов [Потапова], Гамлет, байронизм в «Бежином

луге» и т. д.) и не являются лишь плодом воображения таких

критиков, как А. Григорьев.

15 Не менее значима и параллель со строками, вложенными в уста

итальянского импровизатора из «Египетских ночей»: «Зачем ара-

па своего / Младая любит Дездемона, / Как месяц любит ночи

мглу? / Затем, что ветру и орлу / И сердцу девы нет закона» («Со-

временник», 1837), первоначально входившие в текст «Езерско-

го». Знаменательно, что в «Египетских ночах» характер «девы» и

ее любовь составляют параллель к характеру поэта: «Таков поэт».

346

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

Писемский вслед за Тургеневым также пытался разглядеть

в крестьянской жизни не просто исключительные личности16, но и характеры, типы высокой литературы. В результате писа-

тель выводит в «Очерках…» не обычного крестьянина, а, как

заметил Дружинин, «простолюдина, щедро одаренного приро-

дою, развитого значительно, хорошо говорящего и знающего

про то» [Дружинин: 272]. Марфа из «Лешего», однако, не по-

падает в их число, отчего проекция на Марию из «Полтавы» и

вызвала нарекания Анненкова отсутствием мотивировки.

В других же рассказах «Очерков…» герои из крестьян, дейст-

вительно, необычны, и тонкость их чувств объяснена.

В «Питерщике» и «Плотничьей артели» главные герои са-

ми рассказывают о своей жизни, это сознание не только себя

описывающее, но и анализирующее. В «Питерщике» разбога-

тевший маляр Клементий анализирует причины того, почему

его, ушедшего на заработки в Питер, «охмурила» содержанка

сомнительного поведения и вытянула все деньги. В «Артели»

плотник Петр, своеобразный философ-скептик, страдающий

от какой-то смертельной болезни и говорящий правду в глаза

собеседникам, размышляет над превратностями своей судьбы

и сам предсказывает себе убийство, которое и совершает в фи-

нале при фатальном стечении обстоятельств.

Таким образом, по Писемскому, наиболее адекватным спо-

собом изображения русского крестьянского характера — не-

важно, положительного или отрицательного — становится

речь героя о себе самом и отказ от инородной точки зрения на

него. Отсюда — важность стилизации под индивидуализиро-

ванную народную речь и требование исключительности героя

из народа, «душе <которого> <…> доступны нежные и почти

тонкие ощущения» [Писемский: II, 242], как характеризует

рассказчик Клементия в «Питерщике». Это становится необ-

ходимым условием правдоподобия и предпосылкой для анало-

гий с известными литературными сюжетами. Коллизии в про-

зе Писемского 1850-х гг. имеют проекции: «Леший» — на

«Полтаву», а через нее — на «Отелло». В сюжете о роковой

16 На это одним из первых указал Г. А. Бялый [Бялый: 37].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

347

страсти молодой мачехи к своему пасынку из «Плотничьей

артели» явно прочитывается коллизия «Федры» Расина, на что

обратил внимание Чернышевский17. В романе «Тысяча душ»

в русской губернии разворачивается сюжет пушкинской поэ-

мы «Анджело» и, соответственно, трагикомедии Шекспи-

ра (см.: [Зубков 2010b]). Дальнейшее изучение прозы Писем-

ского наверняка позволит продолжить этот ряд.

«Сгущенная» литературность текстов, их укорененность

в отечественной и европейской традиции контрастирует у Пи-

семского с «бытовизмом», даже натурализмом и приземлен-

ным взглядом на мир, казалось бы, никак не связанным с ли-

тературой. На самом же деле, такой эффект создается за счет

устранения прямой оценки рассказчика, ведущей к объективи-

зации повествования. Нарративная структура подобного типа

должна была сигнализировать о невозможности до конца по-

знать народную душу или как-либо однозначно истолковать ее

с точки зрения образованного сословия. В «Лешем» этот скеп-

сис доведен до предела в силу намеренного «обнажения»

приема. И рассказчик-следователь, и исправник Иван Семе-

ныч отказываются от психологических мотивировок страсти, охватившей Марфу18, замещая их литературной проекцией на

сюжет «Полтавы», как если бы она могла исчерпывающе объ-

яснить логику поведения забитой крестьянки. В этом смысле

рассказ «Леший» оказался не совсем удачным литературным

экспериментом. В «Питерщике» же и «Плотничьей артели»

Писемский озаботился более тонкой прорисовкой психологи-

ческих перипетий сюжета.

Таким образом, «Очерки из крестьянского быта» стали вто-

рым после «Записок охотника» циклом, стремящимся к об-

новлению повествовательной техники жанра. Отмеченные на-

ми нарративные особенности задавали ту линию его развития, 17 «Неужели история Федры свойственна нравам наших простолю-

динов?» [Чернышевский: 72].

18 Ср. в последней редакции: «Я только, знаете, пожал плечами, —

вот, думаю, по пословице, понравится сатана лучше ясного соко-

ла» [Писемский: II, 274].

348

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

в русле которой оказались позже и «Губернские очерки» Сал-

тыкова, и большой массив произведений «обличительной ли-

тературы», и проза Лескова.

История жанра в целом показала, что как бы критики ни

призывали отрешиться от литературности и создать новую

форму, адекватную простонародному быту, такая программа

оказалась в середине XIX в. едва ли выполнимой. Когда экс-

периментатор Н. Успенский в 1860-е гг. попытался резко по-

рвать с литературной традицией, отказавшись от выработан-

ных способов отображения народной психологии, от привыч-

ной сюжетности, от взгляда на крестьянина как носителя на-

родной нравственности, в конце концов, от самого понятия

«народ», то выяснилось, что никто из литераторов, кроме Чер-

нышевского, не готов был поддержать его в этих радикальных

повествовательных новациях (см. подробнее: [Зубков 2010a]).

Особенно возмутилась народным характерам Успенского (а

точнее — их примитивности) народническая критика, объя-

вившая их клеветой на русского мужика.

Все это свидетельствует о том, что «литературный обман»

вовсе не исключал правдоподобия, к которому стремилась

критика. Так, тургеневский Герасим, казавшийся «молодой

редакции» «Москвитянина» порождением французской неис-

товой словесности, прочно вошел в канон русских националь-

ных типов, а тургеневский извод жанра, равно как и его кон-

цепция народа, оказались наиболее продуктивными. Тем са-

мым, вопреки установкам критиков, в литературе о народе

складывалась собственная система литературности, свой жан-

ровый канон рассказа из простонародного быта. Часто писате-

ли верифицировали образ не через обращение к действитель-

ности, а через апелляцию к влиятельным литературным типам, несмотря на их принадлежность к чужеродной дворянской

культуре. В качестве аналогии этому процессу можно указать

на обнаруженное Ю. Тыняновым переосмысление высоких

балладных сюжетов в прозаизированных стихах Некрасова.

В применении к описанному материалу этот процесс мож-

но было бы назвать «окультуриванием» и даже «олитератури-

ванием» простонародья. Именно по такому сценарию в 1840–

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

349

50-е гг. происходило «введение» русских крестьянских харак-

теров в галерею национальных типов.

ЛИТЕРАТУРА

Аксаков: Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995.

Анненков: Анненков П. В. Критические очерки. СПб., 2000.

Анненков 2005: Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. СПб., 2005.

Кн. 1–2.

Бялый: Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. М.; Л., 1962.

Григорьев: Григорьев А. А. Литературная критика. М., 1967.

Дружинин: Дружинин А. В. «Очерки из крестьянского быта». Соч.

А. Ф. Писемского // Дружинин А. В. Собр. соч. СПб., 1865. Т. 7.

Журавлева: Журавлева А. И. Проблема народа и художественные

искания русской литературы 1850-60-х гг. // Вестник Моск. гос.

ун-та. Серия «Филология». 1993. № 5. С. 10–16.

Зубков 2010a: Зубков К. История одного сюжета: к проблеме литератур-

ной репутации Н. В. Успенского // Лесная школа: Труды VI Меж-

дународной летней школы на Карельском перешейке по русской

литературе. Поселок Поляны (Уусикирко) Ленинградской облас-

ти, 2010. С. 186–195.

Зубков 2010b: Зубков К. Ю. Пушкинская традиция в романе А. Ф. Пи-

семского «Тысяча душ» // Русская литература. 2010. № 3. С. 95–

105.

Зубков 2011a: Зубков К. Ю. Эстетические установки «молодой ре-

дакции» журнала «Москвитянин» // Русская литература. 2011.

№ 3 (в печати).

Зубков 2011b: Зубков К. Ю. Повести и романы А. Ф. Писемского

1850-х годов: повествование, контекст, традиция. Дисс. на соиск.

учен. степ. к. ф. н. СПб., 2011.

Ковалев: Ковалев В. А. «Записки охотника» Тургенева. Вопросы ге-

незиса. Л., 1980.

Лотман: Лотман Л. М. А. Ф. Писемский // История русской литера-

туры: В 4 т. Л., 1980–1983. Т. 3. 1982. С. 203–231.

М: Москвитянин.

Оганян: Оганян Н. С. Художественное своеобразие очерков и расска-

зов А.Ф. Писемского // Филологические науки. 1976. № 6. 25–32.

Писемский: Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 т. М., 1959.

Писемский 1853: Писемский А. Ф. Леший. Рассказ исправника // Со-

временник. 1853. Т. 42. № 11. Отд. I. С. 7–52.

350

А. Вдовин. Русский характер как литературный обман

Потапова: Потапова Г. Е. Состязание певцов: к истории одного ли-

тературного мотива из «Записок охотника» // Пушкин и Турге-

нев. Тезисы докладов международной конференции. 6–11 сентяб-

ря 1998. СПб.; Орел, 1998. С. 59–61.

Потехин: Потехин А. А. Собр. соч.: В 7 т. СПб., 1873–74. Т. 2.

Пушкин: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1937–1959.

РО: Русское обозрение.

Тургенев: Тургенев И. С. Полн. собр. соч.: В 30 т.: Соч.: В 12 т. М., 1978–1985.

Чернышевский: Чернышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т.

Л., 1981. Т. 2.

Шаталов: Шаталов С. Е. Проблемы поэтики И. С. Тургенева. М., 1969.

Шмид: Шмид В. Нарратология. М., 2003.

3. 3. Немецкая тема в русской литературе

середины XIX в.

Как видно из параграфа 2.3., немецкая тема в России уже в начале XIX в.

воспринималась достаточно напряженно. Поднятая тогда проблема ста-

туса остзейских губерний приобрела особую остроту в 1840–50-е гг., в пер-

вую очередь, благодаря деятельности славянофилов. В последующие деся-

тилетия, на фоне объединения Германии и распространения национальных

фобий в России после подавления польского восстания 1863 г., «немец-

кость» для русских патриотов становится символом угрозы России и рус-

скому характеру. Важно учитывать, что речь шла не просто об антине-

мецких настроениях, но о сложных дискурсивных конфигурациях, в которых

этноним «немец» приобретал целый спектр значений: от буквального (вы-

ходец из Германии или ее житель) — до архетипического (интервент, враг), символического (метонимия западной цивилизации, чуждой русскому созна-

нию) и метафорического.

О семантике метафоры «немецкости» и ее биографических источниках

у Герцена — убежденного германофоба — будет говориться в разделе 3.3.1.

В обширной второй части (3.3.2.) речь пойдет об эволюции немецких обра-

зов в произведениях И. С. Тургенева, который близко знал Герцена и, несо-

мненно, учитывал его отношение к «немецкости» и немцам. Эта эволюция

прослеживается на материале всего тургеневского творчества. Немецкие

персонажи рассматриваются не с точки зрения «каталога» их «формаль-

ных» стереотипных признаков, но с точки зрения их семантики и функции, которые меняются в текстах писателя в процессе общего русского нацио-

нального мифотворчества 1840–70-х гг.

3. 3. 1. «Немецкость» как интерпретационная

метафора у А. И. Герцена*

Алексей Вдовин

В 1859 г. в «Колоколе» появилась серия фельетонов Герцена

«Русские немцы и немецкие русские». Построенные на обыг-

рывании «немецкости», статьи суммировали сатирический

опыт автора в критике антинародного, а значит «немецкого»

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе».

352

А. Вдовин. «Немецкость» как метафора

«правительствующего» режима и в полемике с либералами-

«доктринерами» предлагали программу «русского социализ-

ма». Подобный комплекс идей и особенно их риторика вызва-

ли большой резонанс. Хотя Герцен отмежевывался и от запад-

ников, и от славянофилов, утверждая письме М. К. Рейхель по

поводу статьи, что он « не их <т. е. западников. — А. В.> и не

славянофил — и те и другие идолопоклонники: одни верят

в Парижскую, другие — в Иверскую. Я ни в ту, ни в дру-

гую» [Герцен: XXVI, 311], — после выхода статьи его все же

пытались записать в славянофилы. Так, Н. А. Мельгунов со-

общал Б. Н. Чичерину, что Герцен «открыто переходит на сто-

рону славянофилов» [ЛН: Т. 62. 1955. С. 321]. Правомерно

предположить, что слово «открыто» указывает здесь не только

на идеологию Герцена (защита общины и исторической мис-

сии русского народа), но на ее оболочку — фразеологию, сла-

вянофильские корни которой безошибочно опознавались чи-

тателями — прежде всего, западниками.

Нас будет интересовать генеалогия и семантика одной из

ключевых метафор этой фразеологии – этнонима «немецкий /

немецкость», который оказывается нагружен многочисленны-

ми коннотациями. Поскольку идеи публицистических статей

Герцена «неустанно воспроизводятся в “Былом и думах”» [Ма-

лиа: 31], мы проследим, как в разножанровых текстах 1850-х гг.

Герцен делает «немецкости» символом распада западной ци-

вилизации.

Наделение дополнительными коннотациями лексемы, обо-

значающей «национальность», — распространенное языковое

явление (в русском изначально, как известно, «немец» означал

любого иностранца; татарин, т. е. басурманин — врага и т. п.).

Такая семантизация, опираясь на исторически сложившиеся

национальные стереотипы, имеет дискурсивную природу.

Не пытаясь исчерпывающе описать происхождение анти-

немецкого дискурса в русской публицистике, укажем на неко-

торые претексты, несомненно, важные для Герцена.

Критика большого числа немцев на службе у империи не

было в первой трети XIX в. прерогативой славянофилов. Все

направления русской мысли 1820-х гг., связанные с политиче-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

353

ской оппозицией, начиная с декабристов, обыгрывали тему

немецкого происхождения русской монаршей фамилии1. Дос-

таточно назвать сатиру К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева «Царь

наш — немец русский» (перепечатанную Герценом в «Поляр-

ной звезде» 1859 г.), главу «Русский немец на престоле» книги

А. де Кюстина «Россия в 1839 году» и вышедшую в Париже

в 1854 г. книгу друга Герцена Н. И. Сазонова «Правда об им-

ператоре Николае», в которой много говорилось о германских

династических браках, о немецкости всей семьи [ЛН: Т. 41–42.

1941. С. 236–237].

Наконец, и идейно, и фразеологически наиболее близкое

к герценовскому изображение «немецкости» русской власти и

немецкого образа Николая I содержится в статьях М. А. Баку-

нина 1840-х гг., которые можно считать непосредственным

источником ключевых положений «Русских немцев» Герцена

и его более ранних статей начала 1850-х гг. 2

Таким образом, антинемецкий задор Герцена невозможно

возвести лишь к славянофильской публицистике, однако по-

зицию Герцена сближает с ней другой устойчивый мотив —

признание кризиса западного мира. О «шаткости духовного

мира на Западе» [Хомяков: 134] и о его «гниении» А. С. Хомя-

1 О критике декабристами «немецкости» см.: [Рогов: 108–111].

2 Ср.: «Нами тоже правит иностранная рука, государь — немец по

происхождению; он никогда не поймет ни нужд, ни характера

русского народа; его правление, представляющее своеобразное

сочетание монгольской жестокости с прусским педантизмом, со-

вершенно исключает национальный элемент» («Речь на собрании

в память 17-ой годовщины польского восстания 29 ноября 1847 г.

в Париже»; опубл. в: La Reforme. 17 дек. 1847 [Бакунин: 274–

275]); «Ведь кто же этот Николай? Славянин ли? Нет, гольштейн-

готторпский повелитель на славянском троне, тиран иноземного

происхождения! Друг ли он своего народа? Нет, расчетливый

деспот, без сердца, без чувства ко всему русскому, ко всему сла-

вянскому, без малейшего представления о том, что молчаливо и

скрыто бродит и кипит в его народе» («Воззвание к славянам рус-

ского патриота Михаила Бакунина, члена славянского съезда

в Праге», 1848 [Бакунин: 357–358]).

354

А. Вдовин. «Немецкость» как метафора

ков, И. В. Киреевский и С. П. Шевырев постоянно писали с на-

чала 1840-х гг3. Герцен, сочувственно относившийся к неко-

торым идеям славянофилов в начале 1840-х гг., 4 как известно, в 1845 г. крайне скептически воспринял идею Киреевского об

исключительной роли славянского мира в обновлении Запа-

да5. Однако спустя два года в эмиграции во взглядах Герцена

происходит перелом, и в 1847 г. в «Письмах из Франции и

Италии» появляются первые ростки будущего смертного при-

говора европейской цивилизации6.

В самом конце 1840-х Герцен увязывает тему «немецкости»

с концепцией русского социализма и начинает противопостав-

лять их. Теперь «немецкость» воспринимается публицистом как

главное препятствие на пути русского народа к устройству но-

вых социально-экономических отношений на основе общины.

Так, во «Вступлении» к книге «С того берега» (1849) наносной

«немецкости» противопоставлен русский народ, сумевший

чудом выжить под ее «монгольским игом», а в статье «Рос-

сия» (1849) эти славянофильские воззрения артикулированы

3 О циркуляции идеи о «гниении Запада» в русской публицистике

1840-х гг. и ее европейских источниках см.: [Устрялов; Струве; Долинин]. В последней статье см. краткий очерк истории неприя-

тия Герценом Запада [Долинин: 47–50].

4 Ср. известное признание в дневнике 1844 г: «Странное положе-

ние мое, какое-то невольное juste milieu в славянском вопросе: перед ними <славянофилами. — А. В.> я человек Запада, перед их

врагами человек Востока. Из этого следует, что для нашего вре-

мени эти односторонние определения не годятся» [Герцен: II, 354].

5 Ср. в статье «“Москвитянин” и вселенная» (1845): «г. Киреевский

стремится доказать, напротив, что славянский мир может обно-

вить Европу своими началами. После живого, энергического рас-

сказа современного состояния умов в Европе, после картины, на-

бросанной смелой кистью таланта, местами страшно верной, мес-

тами слишком отражающей личные мнения, — вывод бедный, странный и ниоткуда не следующий!» [Герцен: II, 137].

6 В 1880-е гг. П. В. Анненков писал о влиянии хомяковской крити-

ки Европы на статьи Герцена конца 1840-х гг. [Анненков: 220].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

355

еще яснее: все реформы Петра были в высшей степени про-

тивны подлинному и первозданному духу народа. Дух этот с

трудом поддается определению и идентификации. Русский же

крестьянин продолжает считать правительство немецким [Гер-

цен: VI, 219]. Еще К. И. Арабажин, автор словарной статьи о

Герцене в словаре Брокгауза, увидел в этих идеях Герцена по-

лемику с гегелевской концепцией, согласно которой пруссаки

есть совершеннейшая из всех наций. Герцен же «перенес этого

бога в Москву, разделяя с славянофилами веру в грядущую

смену германского периода славянским» [Арабажин].

Возникает, однако, вопрос, когда и где Герцен эксплициру-

ет связь «немецкости», противопоставленной «девственному»

русскому народу, с темой разлагающегося Запада? И какую

роль играет немецкость в вызревании самого влиятельного

политического учения Герцена?

Первые подступы к этому делаются в известной книге

«О развитии революционных идей в России» (1850–51). Опи-

сывая во введении свой выезд из России через Прибалтийские

губернии, Герцен противопоставляет балтийских немцев всем

остальным жителям империи. Первые — «принадлежат к ве-

ликой европейской цивилизации», а посему скучны нам «бур-

жуазным педантизмом, подчеркнутым пуризмом и безукориз-

ненной пошлостью поведения» [Герцен: VII, 143]. Как видим, к уже известному нам набору идей присоединяется новый

обертон — мотив пошлости европейцев. Для Герцена круше-

ние политических ценностей Запада означает и деградацию

личности западного человека.

Знаменательно, что, говоря о предпосылках социализма, Герцен сравнивает возможности немецкого и русского харак-

теров, вступая в область популярных в начале XIX в. пред-

ставлений об отличительных свойствах духа каждой нации: Немцы могли быть глубоко радикальными в науке, оставаясь

консервативными в своих поступках, поэтами — на бумаге и

буржуа — в жизни. Нам же, напротив, дуализм противен [Там

же: 252].

356

А. Вдовин. «Немецкость» как метафора

Что же побудило Герцена наделить немецкий характер самы-

ми негативными свойствами и сделать его репрезентантом ду-

ховного обнищания Европы? Помимо богатой предшествую-

щей традиции, решающим импульсом, заставившим Герцена

сделать немецкий характер «ответственным» за всю Европу, стала, по-нашему мнению, семейная драма, виновником кото-

рой явился глашатай немецкой революции Георг Гервег. До-

казательство этому содержится в пятой части «Былого и дум», где «немецкость» оказывается ключевой интерпретационной

метафорой. Очевидно, что исследование различных форм про-

явления «немецкости» в нравственной сфере требовало более

«психологизированных» жанров, нежели публицистика. Рас-

крытию процесса «падения», опошления европейского челове-

ка, предавшего идеалы свободы, равенства и братства, и долж-

ны были стать многие главы пятой части «Былого и дум»7.

Цитированные строки о немецком характере пишутся Гер-

ценом в самый разгар столкновения его семьи с Гервегами

в 1850 г. и, судя по всему, отражают широко обсуждавшиеся

эмигрантами взгляды на типичный немецкий характер. Так, на

Герцена могли повлиять суждения о немецком характере

М. Бакунина, высказанные, кстати, в письмах все к тому же

Г. Гервегу в 1848 г.: «Как велика низость немецкого филисте-

ра, это я только теперь увидел в полной мере. Буржуа нигде не

симпатичен, но немецкий буржуа сочетает низость с добро-

душием» [Бакунин: 367]8.

Поскольку Герцен считает дуализм беспомощной фикцией

и придумкой христианства, одним из приемов изображения

семейства Гервегов в «Былом и думах» становится как раз

двойственность их поведения, глубоко неприязненная автору.

7 О символизации образа Гервега см.: [Гинзбург: 43, 52; Paperno: 12–13].

8 Бакунинское неприятие Маркса и Энгельса как личностей также

совпадает с позднейшим их неприязненным изображением в «Бы-

лом и думах» (Герцен, как известно, недолюбливал их в т. ч. из-за

их вражды с Бакуниным).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

357

Тема эта заявлена уже в начале пятой части «Былого и

дум» (писалась в 1854–59 гг.). Среди итальянской, русской, польской эмиграции немецкие выходцы отличались «неотеса-

н[ым], груб[ым], харчевенно-бурсацк[им] характер[ом]» [Гер-

цен: X, 70]. Немецкие революционеры — те же филистеры, в характеристике которых Герцен подчеркивает разрыв между

их частной жизнью и социальным поведением:

Самые радикальные люди между немцами в частной жизни ос-

таются филистерами. Смелые в логике, они освобождают себя от

практической последовательности и впадают в вопиющие проти-

воречия [Там же: 83]9.

Негативным ореолом окружены в главе 37 и образы немецких

социалистов — К. Маркса, А. Руге и др., причем критика Гер-

цена направлена не на дискредитацию их идеологии, а на та-

кие, с его точки зрения, неприемлемые черты, как вульгар-

ность, грубость в печатной полемике, не щадящей «ни лич-

н[ой] чест[и], ни семейн[ых] тайн» [Там же: 90], обусловлен-

ные дурным немецким воспитанием. Прочитывающиеся здесь

отголоски личной драмы Герцена указывают направление, в котором следует искать дополнительные (и, может быть, оп-

ределяющие) истоки глубокой неприязни Герцена к Марксу и

«марксидам» в 1850-е гг.

При всем пиетете к немецкой культуре и особенно к фило-

софии, полунемец по рождению, Герцен критически относил-

ся к немецкому филистерству и мещанству. Так, например, в дневнике 1844 г. Герцен поражается величайшей роли Геге-

ля в умственной истории и одновременно полному ничтожест-

ву его филистерской жизни [Там же: II, 378–79].

Особое внимание Герцена к негативным сторонам немец-

кого характера, как кажется, следует датировать примерно

9 Ср. также: «Все немецкие революционеры — большие космопо-

литы, sie haben uberwunden den Standpunkt der Nationalitat, и все

исполнены самого раздражительного, самого упорного патрио-

тизма. Они готовы принять всемирную республику, стереть гра-

ницы между государствами, но чтоб Триест и Данциг принадле-

жали Германии» [Там же: 84].

358

А. Вдовин. «Немецкость» как метафора

концом 1849 г. — роковым вторжением Гервега и его жены

Эммы в его частную жизнь10. Они становятся для Герцена

символом нравственной деградации западного мещанского

мира, «наследственной, летучей тонкости западного растле-

ния» [ЛН: Т. 99. Кн. 1. 1997. С. 202]. Современный европей-

ский человек поглощен «мелким эгоизмом», постоянно ищет

позу, роль, завистлив, самолюбив. Гервегу свойствен в «Бы-

лом и думах» «эгоизм без всяких границ <…>, доходящий до

наивности цинизма». Виноватой в таком характере мужа Гер-

цен считает и его жену Эмму. Их брак носит «резкую печать

современного германизма» [Там же: 98]. Немок обуревают

«мозговые страсти», т. е. надуманные, литературные, грани-

чащие с психической невоздержанностью и эстетической ис-

терикой [Там же].

С не меньшим сарказмом изображает Герцен и участие

Гервега в баденском восстании. Здесь снова подчеркивается

контраст между создаваемым Гервегом образом поэта-револю-

ционера и трусом, которого жена спасает от штыков, пряча

в доме у крестьянина (подробнее о подтекстах этой сцены

см: [Schmid: 78–79]). На контрасте наигранной немецкой ме-

лодраматичности и русской искренности построена и «коме-

дия» выдворения Гервегов из дома Герцена в Ницце [ЛН: Т. 99. Кн. 1. 1997. С. 113–115]. Постоянно подчеркивается, что

Гервег и Эмма ломают комедию11.

С чем же связано такое пристрастное изображение немец-

кого характера? Понятно, что не только с тем, что именно не-

мец Гервег разрушил семейный очаг Герцена, как это пред-

ставлено в «Былом и думах». На его месте мог быть «де-

10 Стоит помнить, что в «Былом и думах» отразился, как отмечают

современные исследователи, ретроспективный взгляд автора на

семейную драму. В действительности письма Герцена Гервегу

1848–1851 гг. рисуют несколько иную картину (см.: [Paperno]).

11 Ср.: «В другое время я бы расхохотался над этой немецкой дек-

ламацией»; «Это продолжение пошлых мелодраматических вы-

ходок, отвратительных для меня, — я не немец...»; эпизод с ре-

шившим уморить себя голодом Гервегом, поедающим саля-

ми [ЛН: Т. 99. Кн. 1. С. 113–116].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

359

мон» (по выражению Н. А. Герцена) любой национальности, однако несомненно, что совпадение национальности Гервегов

с разработанной в публицистике метафорой «немецкости»

способствовало усилению художественного эффекта мемуар-

ном романе Герцена.

Поскольку концепция «Былого и дум» заключается, по оп-

ределению И. Паперно, в «приватизации истории и историза-

ции приватности» [Паперно: 102–103; Paperno: 6], можно го-

ворить о том, что каждое явление описывается в мемуарах как

личное и как общественное в их нерасторжимой связи, как “inside” и “outside” 12 одной и той же вещи. Так же, по нашему

мнению, обстоит дело и с «немецкостью». В публицистике

Герцен описывает ее как историческое и социальное явление, а в пятой части «Былого и дум», где метафоры «снаружи» и

«внутри» накладываются на категории чужого и своего, — как

частное.

Рассуждая далее, нельзя не заметить изоморфизма в конст-

руировании образа «немецкости» в публицистике и в «Былом

и думах». В пятой части» мемуаров ключевые высказывания

Герцена о немецком характере располагаются в главах о не-

мецкой эмиграции и главе “Inside”. Такая конструкция обес-

печивает построение конфликта в пятой части. С одной сторо-

ны, немцы из-за своего характера «провалили» революцию13, которая оказалась, по мнению Герцена, самой комичной из

всех европейских. С другой стороны, вторжение растленной

«немецкости» в образе Гервега в частную жизнь «дв[ух] рус-

ск[их] натур, вступивши[х] в единоборство с западным рас-

тлением» [Герен: XXV, 111], является главным «внутренним», т. е. частным конфликтом пятой части «Былого и дум». В «Рус-

12 Заглавием черновой рукописи о семейной драме, опубликован-

ной лишь в 1997 г. в томе «Литературного наследства», было

именно слово “inside”.

13 Ср.: «В Германии, кроме Вены, она <революция. — А. В. > была

исполнена комизма несравненно больше юмористического, чем

комизм прегадкой гетевской комедии “Der Bürgergeneral”» [Гер-

цен: X, 85].

360

А. Вдовин. «Немецкость» как метафора

ских немцах…», написанных спустя год после завершения

главы “Inside” (1858), драматическая коллизия русской жизни

описана как вторжение и засилье немцев в сердце русской на-

ции — на престоле, в высших государственных учреждениях, среди интеллектуальной элиты14.

Таким образом, параллелизм частного и общего указывает

на ключевой принцип герценовского историзма, о котором

автор писал в известном фрагменте о старом романе «Арми-

ний» (пятая часть «Былого и дум»), где столкновение старого

и нового миров воспроизводилось «у семейного очага», «раз-

давленного при встрече двух мировых колес истории» [ЛН: Т. 99. Кн. 1. С. 95–96].

Драматическая коллизия исторической судьбы России, вы-

росшая из противостояния «немецкости» и «русскости», ра-

зыгрывается по тем же нотам и в отдельно взятой семье. Соз-

давая две параллельных смысловых конструкции, Герцен в

очередной раз воспроизводит излюбленную модель историче-

ской динамики, наступательного и всегда случайного хода ис-

тории. И в этой драме «национальности» отведена отнюдь не

второстепенная роль.

Таким образом, перед нами неизбежно встает о вопрос

о герценовском национализме — комплексе представления об

исключительной роли русской нации в будущей истории Евро-

пы. Современные исследователи (А. Павлов) приходят к выводу, что во взглядах Герцена «антизападный национализм» (M. Ma-lia) сочетается с «левым космополитизмом» (E. Acton). Не пре-

тендуя на решение этой терминологической задачи, укажем на

неоднозначность герценовского словоупотребления этнони-

14 По сути дела, конструирование немецкого пространства внутри

России — это создание образа врага. Чей это враг? Прежде всего, это враг всего русского, подлинно народного. Во-вторых, нем-

цы — это все, кто выступает против герценовской теории об-

щинного социализма. Наконец, осторожно попробуем предполо-

жить, что со смертью Николая I, потеряв личного врага, Герцен

пытался сконструировать себе нового, поскольку Александр II на

его роль не подходил.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

361

мов. Дело в том, что в понятии «немецкость» в текстах Герце-

на 1850-х гг. одновременно сочетаются как негативные конно-

тации, связанные с национальными стереотипами, так и вто-

ричная семантика, безотносительная к конкретной националь-

ности. Она используется для выражения иных, «социальных

и идеологических отношений» [Лотман М.: 116]. К первому

случаю относятся, например, германофобские рассуждения

об эстляндских баронах в начале статьи «Русские немцы…», а ко второму — переносное значение «немецкости» как лож-

ного и антинародного образа мыслей русских либералов в той

же статье.

Случай Герцена, у которого «немецкость» оказывается

смыслообразующей метафорой в его историософских построе-

ниях, не покажется уникальным, если взглянуть на него с точ-

ки зрения художественной прозы середины XIX в.

Образ «другого» (немца, малоросса, поляка) — как интео-

риоризованный, так и экстериоризованный [Лотман: 117–

118] — стал важнейшим фактором развития не только идеоло-

гии (славянофильства и западничества), но и поэтики русской

постпушкинской прозы. Создавая в «Былом и думах» двойст-

венные образы Гервегов — и пошлых филистеров, и демони-

ческих растлителей невинных русских, — Герцен обыгрывал

сразу несколько немецких типажей русской беллетристи-

ки 1830–40-х гг. (см. о них: [Жуковская и др.]). В русле подоб-

ных экспериментов двигались в 1850-е гг. и И. С. Тургенев15, и Л. Н. Толстой.

Тем самым герценовские тексты оказываются на пересече-

нии сразу нескольких линий развития русской публицистики

и высокой прозы 1850-х гг. Связь со второй сферой, несо-

мненно, должна стать предметом самостоятельного исследо-

вания.

15 См. далее раздел о немцах у Тургенева, написанный Е. Фоминой.

362

А. Вдовин. «Немецкость» как метафора

ЛИТЕРАТУРА

Анненков: Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1983.

Арабажин: Арабажин К. И. Герцен А. И. // Энциклопедический сло-

варь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: В 86 т. СПб., 1890–1907.

Т. 8.

Бакунин: Бакунин М. А. Собр. соч. и писем: В 4 т. М., 1935. Т. 3.

Герцен: Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1965.

Гинзбург: Гинзбург Л. Я. Автобиографическое в творчестве Герце-

на // Литературное наследство. Т. 99: Герцен и Огарев в кругу

родных и друзей. 1997. Кн. 1. С. 7–54.

Долинин: Долинин А. А. Гибель Запада: к истории одного стойкого

верования // К истории идей на Западе: «Русская идея» / Под ред.

В. Е. Багно и М. Э. Маликовой. СПб., 2010. С. 26–76.

Жуковская и др.: Жуковская А. В., Мазур Н. Н., Песков А. М. Немец-

кие типажи русской беллетристики (конец 1820-х – начало

1840-х гг.) // Новое литературное обозрение. 1999. № 34. C. 37–54.

ЛН: Литературное наследство (цитируется с указанием тома, года

и стр.).

Лотман М.: Лотман М. Ю. Интеллигенция и свобода (К анализу ин-

теллигентского дискурса) // Россия/Russia. Новая серия / Под.

ред. Н. Г. Охотина. Вып. 2 [10]: Русская интеллигенция и запад-

ный интеллектуализм: История и типология. М., 1999. С. 122–149.

Лотман: Лотман Ю. М. К построению теории взаимодействия куль-

тур (семиотический аспект) // Лотман Ю. М. Избр. статьи: В 3 т.

Таллинн, 1992. Т. 1. С. 110–120.

Малиа: Малиа М. Александр Герцен: открытие русского социализ-

ма / Пер. с англ., вступ. ст., составление, коммент. А. В. Павло-

ва // Космополис. 2005. № 11.

Паперно: Паперно И. Советский опыт, автобиографическое письмо и

историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Гегель // Новое лите-

ратурное обозрение. 2004. № 68.

Рогов: Рогов К. Декабристы и «немцы» // Новое литературное обо-

зрение. 1997. № 26. С. 115–117.

Струве: Струве П. Б. С. П. Шевырев и западные внушения и источ-

ники теории-афоризма о «гнилом» или «гниющем» Западе // За-

писки русского научного института в Белграде. Белград, 1941.

Вып. 17. С. 201–264.

Устрялов: Устрялов Н. Национальная проблема у первых славяно-

филов // Русская мысль. 1916. № 10.

Хомяков: Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

363

Paperno: Paperno, I. Gercen Family Drama Reconsidered // Russian Literature. 2007. Vol. 61(1–2). P. 1–65.

Schmid: Schmid, U. The Family Drama as an Interpretive Pattern in Alek-sandr Gercen’s “Byloe i dumy” // Russian Literature. 2007.

Vol. 61(1–2). P. 67–102.

3. 3. 2. Эволюция немецких образов

в произведениях И. С. Тургенева в контексте

русского национального мифотворчества

Елизавета Фомина

О немцах я более хорошего, нежели

дурного мнения, но вместе с тем не мо-

гу не признать за ними один (и весьма

крупный) недостаток — их слишком

много.

Вольтер

Немцы как объект русского

национального мифотворчества

В том многонациональном мире, который представлен в твор-

честве И. С. Тургенева, изображению немцев уделено исклю-

чительное внимание. Однако, в отличие от Вольтера, считав-

шего главным недостатком немцев их количество и ирониче-

ски умолчавшего о других воображаемых «недостатках» этого

народа, Тургенев о них не умалчивал, сохраняя, впрочем, ам-

бивалентность оценок. В первую половину литературной дея-

тельности писателя образы немцев появляются более чем в

двадцати его произведениях1. Позднее их количество несколь-

1 Мы выделяем два периода в трактовке немецкой темы — до ро-

мана «Дворянское гнездо» и после. С 1844 по 1859 гг. персонажи-

немцы или же немцы как объект рефлексии автора / героев воз-

никают в рассказах «Андрей Колосов» (1844), «Хорь и Кали-

ныч» (1847), «Бурмистр» (1847), «Контора» (1847), «Жид» (1847),

«Малиновая вода» (1848), «Лебедянь» (1848), «Смерть» (1848),

«Петушков» (1848), «Гамлет Щигровского уезда» (1849), «Чер-

топханов и Недопюскин» (1849), «Певцы» (1850), «Два прияте-

ля» (1854), «Яков Пасынков» (1855); незавершенных рассказах

«Реформатор и русский немец» (1847), «Русский немец» (1847); пьесах «Безденежье» (1845), «Нахлебник» (1848), «Холос-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

365

ко снижается, но на фоне остальных инонациональных турге-

невских героев за немцами по-прежнему остается численное

превосходство2. Вместе с тем, немцы — пусть и «слишком

большая», но все-таки — часть того многонационального про-

странства, в котором действуют русские герои Тургенева.

Уже простое читательское обращение к текстам писателя

убеждает, что этническая принадлежность была для него од-

ним из ключевых средств характеристики его героев. Помимо

русских и немцев, он изображает всевозможные этнические

типы — французов, поляков, итальянцев, евреев, англичан

и т. д., причем указание на их национальность, как правило, предшествует всем остальным характеристикам, а в случае

с фоновыми персонажами — эти характеристики заменяет.

Почему Тургенев придавал такое большое значение именно

национальной идентичности? И каковы причины столь при-

стального внимания к немцам? Ответы на эти вопросы невоз-

можны без понимания той огромной роли, которую играли

национальные вопросы в XIX веке, а также без знания совре-

менных Тургеневу трактовок категории «нация» и связанных

с ней концептов. Говоря о развитии национальной идеологии

в России, мы будем опираться на труды А. Зорина, О. Майо-

ровой, А. Миллера, К. Рогова и других исследователей [Зо-

рин 2001; Майорова 2008; Миллер 2007; Миллер 2012; Maiorova 2010; Majorova 2006; Rogov 1998].

Как известно, «нация» — достаточно поздняя категория, возникшая в культуре во второй половине XVIII в., в первую

очередь, в трудах И. Гердера, а затем подхваченная деятелями

тяк» (1849), «Месяц в деревне» (1850), «Провинциалка» (1851); повестях «Бретер» (1847), «Дневник лишнего человека» (1850),

«Затишье» (1854), «Постоялый двор» (1855), «Переписка» (1856),

«Фауст» (1856), «Ася» (1858); романах «Рудин» (1856), «Дворян-

ское гнездо» (1859).

2 С 1859 по 1883 гг. немцы изображаются в рассказах «Призра-

ки» (1864), «История лейтенанта Ергунова» (1868), «Стук.. Стук..

Стук!..» (1871), «Отчаянный» (1882); повестях «Несчастная» (1869),

«Вешние воды» (1872), «Клара Милич» (1883) и романах «Накану-

не» (1859), «Отцы и дети» (1861), «Дым» (1867), «Новь» (1877).

366

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

европейского романтизма (в основном, немецкими романти-

ками), которые развили эти идеи, в том числе, в художествен-

ном творчестве. В XIX веке, в ходе борьбы за национальную

независимость народов, за создание национальных государств, на фоне кризиса империй, национальные проблемы ставились

весьма остро — как политические, социальные. Отстраненный

взгляд на нацию и национализм стал возможен лишь в ХХ в., в постколониальную эпоху, когда потребовалось осмыслить

огромные сдвиги в мировой политике и культуре. Один из ос-

новоположников современной теории национализма, Б. Андер-

сон, определял нацию как воображаемое политическое сооб-

щество, обладающее в глазах его участников глубокой эмо-

циональной достоверностью. Национализм ученый рассмат-

ривал не как агрессивную по отношению к другим группам

идеологию, но, прежде всего, как веру в собственную принад-

лежность к некоторой общности, аналог «родства» и «рели-

гии» [Андерсон: 29–32]. Такой ракурс позволил Андерсону

дистанцироваться от пейоративных значений слова. Разумеет-

ся, в дальнейшем мы также будем употреблять этот термин

безоценочно.

Понимание нации в XIX в. коренным образом отличалось

от современной концепции «воображаемых сообществ». «Под-

линность» и древность наций ни у кого не вызывали сомне-

ний. Как показал А. И. Миллер, в России слово «нация» и

близкое ему по значению «народность» могли использоваться

в двух значениях. Во-первых, для обозначения сообщества, обладающего неким абстрактным набором «исконных» ка-

честв, во-вторых — как политическая общность, претендую-

щая на создание собственного государства. Если в первом

случае речь шла, скорее, об этносе, то второе значение было

приближено к современной трактовке нации [Миллер 2012].

Отделить их друг от друга вряд ли возможно, поскольку даже

нация в политическом смысле понималась как сообщество, обладающее уникальным набором свойств — «национальным

характером», который определяет все ее существование. Но

для ясности изложения далее мы их искусственно разграни-

чим. Первую трактовку мы обозначим как «романтическую

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

367

концепцию нации», во втором случае речь пойдет о нации

«политической».

По наблюдениям О. Майоровой, «политический» национа-

лизм распространился в России лишь после Крымской вой-

ны [Maiorova 2010]. В первые же десятилетия XIX в. преобла-

дало «романтическое» понимание нации [Миллер 2012]. Ин-

терес к национальному проявлялся тогда прежде всего как эт-

нографическое (в широком смысле)3 любопытство к собствен-

ному прошлому, к самим себе и другим народам.

Начало подобного интереса было положено в эпоху Напо-

леоновских войн. Сразу же после их окончания выходит книга

Ж. де Сталь «О Германии» [Stael-Holstein 1813], в которой пи-

сательница утверждала ценность наций и их право на духов-

ную и политическую независимость. Именно эта книга, по

предположению исследователей, привлекла внимание Пушки-

на, прочитавшего ее в полном виде, к проблеме народно-

сти [Вольперт, Томашевский]. Заинтересовала она и других

русских писателей и публицистов. Английское издание сразу

же вызвало оживленную реакцию в русском обществе: с 1814

и до середины 1820-х гг. в журналах публикуются переводы

отрывков из него, критические оценки и полемические высту-

пления.

Однако сама концепция «национального характера», кото-

рый формируют язык, фольклор, национальные предания, а

также климат и природные условия, закрепляется в России

скорее в 1820-е – 30-е гг. Ключевую роль в этом сыграла ранняя

рецепция немецкой литературы и философии еще в 1810-е гг.

(например, «карамзинистом» Уваровым), а затем изучение

трудов немецких философов в «Обществе любомудрия». Благо-

даря растущему интересу к немецкой философии уже к 30-м гг.

романтическая концепция нации распространяется от студен-

ческих кружков до высших кругов власти.

3 Этнография в XIX в., в той или иной мере также была «воображае-

мой», т. е. народам зачастую приписывались качества, исходя из

уже сложившихся представлений о «свойственном» им характере.

368

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Благодаря поддержке правительства и теории официальной

народности, эта концепция окончательно закрепилась в рус-

ской культуре. Как показал в своей книге А. Зорин, автор зна-

менитой триады «православие — самодержавие — народ-

ность» С. С. Уваров опирался на немецкие источники. Инте-

ресно, что в этом его поддержал сам император, который, ко-

нечно же, руководствовался не германофильством, а вполне

прагматическими соображениями. Уваров концептуализиро-

вал народность с точки зрения «исторических эмоций и на-

циональной психологии». Он подчеркивал, что Россия «еще

хранит в своей груди убеждения религиозные, убеждения по-

литические, убеждения нравственные — единственный залог

ее блаженства, останки своей народности, драгоценные и по-

следние гарантии своей политической будущности»» [Зорин: 365]. Подобный уход в сферу «исторических эмоций» на фоне

недавнего восстания декабристов и польских событий был для

Николая одним из средств для поддержания лояльности царю

и империи со стороны населения.

Вскоре после того, как Уваров занял пост министра народ-

ного просвещения, в русских университетах были открыты

кафедры русской истории и истории российской словесности.

По мнению А. Миллера, это означало, что теперь идеи роман-

тического национализма должны были транслировать в обще-

ство профессионалы, задача которых состояла в преподавании

русской литературы и истории в национальном ключе [Мил-

лер 2007]. Эти изменения были восприняты в русском общест-

ве как сигнал к публичному обсуждению проблемы народно-

сти, таким образом, именно тогда возникают предпосылки для

формирования русского националистического дискурса. В се-

редине 1830-х гг. в русских журналах появляются статьи на

эту тему, ведутся дискуссии. Одна из наиболее обсуждаемых

тем — народность в литературе, начатая еще в 1790–1800-е гг.

(см. об этом [Киселева 1982]) и поднятая на новый уровень

в результате активного усвоения творчества зарубежных писа-

телей.

Однако любые попытки выйти за рамки отвлеченных раз-

мышлений о национальном характере и перенести националь-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

369

ную проблематику из области искусства на современные со-

циальные и политические проблемы жестко пресекались. Об-

суждение народности было приемлемо до тех пор, пока оно не

угрожало целостности империи и авторитету властей. Знаме-

нитая история с публикацией Первого философического пись-

ма Чаадаева в «Телескопе» показывает, что и сам автор, и его

издатель Надеждин заблуждались относительно рамок дозво-

ленного в разговоре о национальных вопросах. Отчасти это

произошло из-за политики Уварова, отчасти из-за двойствен-

ного отношения Николая к проблеме народности [Мил-

лер 2007]. Как известно, в результате, Чаадаев, выступивший

с резкой критикой русского характера, а, в конечном итоге, —

с обличением тех условий, в которых он формировался, был

объявлен сумасшедшим, а Надеждин отправлен в ссылку.

Правительство опасалось, что перенос национальных идей

на современные общественные проблемы может привести

к росту сепаратизма и даже к революции. Но сохранение лишь

этнографического интереса к собственному прошлому и пре-

сечение любых проекций на современность, в полной мере, были невозможны после польского восстания 1830–31 гг. Не-

гативная реакция Европы на это событие вызвала в русском

обществе мощную волну патриотизма — таким образом, на-

циональные проблемы неизбежно из отвлеченно-философских

становились насущными и злободневными. Доступные рус-

скому читателю высказывания в европейской прессе о России

зачастую воспринимались как оскорбительное непонимание и

ненависть к русской культуре и русскому характеру. Об этом

вскоре после подавления польского восстания писал Пушкин

в своем стихотворном послании «Клеветникам России»: Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас... [Пушкин: III. 209]

370

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Кульминацией стихотворения становится образ могучей рус-

ской нации. Пушкин как бы охватывает всю территорию импе-

рии и превращает ее в национальную собственность русских: Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?.. [Пушкин: III. 210]

Подобное воображение национальной географии — характер-

ный прием русской патриотической риторики, ставший осо-

бенно популярным во второй половине XIX в., когда вопрос

о сохранении целостности империи встал особенно остро.

В 1830-е же Пушкин воспользовался им, прежде всего, в по-

лемических целях. Это скорее эмоциональный ответ на не-

справедливые, с его точки зрения, обвинения, чем сознатель-

ное конструирование образа единой русской нации во избежа-

ние распада империи.

Главным образом, эмоциями руководствовались и русские

читатели сочинения маркиза де Кюстина «Россия в 1839 го-

ду», в котором автор дал достаточно неприглядный образ Рос-

сии, подчеркнув варварство русских и отсутствие у них само-

бытности из-за стремления подражать европейским обыча-

ям [Кюстин 1996]. Книга вызвала широкий общественный ре-

зонанс и волну негодования против ее автора. Для дискреди-

тации Кюстина в ход шли самые разные аргументы (правда, высказывались они, в основном, в частной переписке), вплоть

до упоминаний сомнительных подробностей его личной жиз-

ни и нетрадиционной сексуальной ориентации [Мильчина, Ос-

поват 1994].

Помимо книги Кюстина в это время в европейской прессе

публикуются многочисленные статьи антирусской направлен-

ности, прежде всего, в “Allgemeine Zeitung” [Осповат: 228–

229] — наиболее влиятельной немецкой газете либерального

направления, из которой черпали сведения другие, в том чис-

ле, французские издания. Несмотря на ее официальный запрет

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

371

в России, русские патриоты, в частности, Ф. И. Тютчев, руко-

водствуясь все тем же желанием опровергнуть «клевету», пы-

тались противостоять на ее страницах нелицеприятным отзы-

вам о России [Тютчев 1999].

На фоне уязвленной национальной гордости и патриотиче-

ского подъема 30-х гг. в последующее десятилетие возникает

славянофильское движение, участники которого, опираясь, с одной стороны, на романтические идей о национальном ха-

рактере, а с другой — на труды христианских мыслителей, впервые в России сформулировали националистическую идео-

логию. А. Миллер писал, что именно на 1840-е гг. пришелся

расцвет романтической концепции нации [Миллер 2012]. Дей-

ствительно, славянофилов даже называли немцами, поскольку

немецкие источники их национализма были для современни-

ков очевидны [Rogov: 553]. Славянофилы считали, что воз-

вращение к собственным национальным истокам является

важнейшей и всеобщей задачей, поскольку только глубокое

понимание своих корней позволит России полноценно разви-

ваться и быть независимой от иноземных культурных воздей-

ствий. Подобно другим великим нациям, внесшим вклад в ми-

ровую историю, став самостоятельной, она должна воплотить

некую важную историческую задачу, которую так же, как

и национальный характер, еще предстоит открыть.

Однако славянофильство коренным образом отличалось от

чисто этнографического интереса к русской и другим народ-

ностям в 1820-е гг., его также нельзя свести к патриотическим

настроениям, распространившимся в 1830-х гг. Теперь абст-

рактные размышления о мистическом национальном характе-

ре сплавлялись с конкретными политическими и социальными

проблемами.

Идея о будущем величии России подспудно предполагала, что настоящая ситуация неудовлетворительна. И это не могло

не вызывать недовольства Николая I, которого, несомненно, больше бы устроил вердикт Бенкендорфа о том, что прошлое

России удивительно, настоящее прекрасно, будущее выше

всяких представлений. Более того, славянофилы, фактически, предлагали альтернативный официальному путь для достиже-

372

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ния будущего национального величия. Главным образом, он

был связан с идеей крестьянской общины, причем, речь шла

не просто об освобождении крестьян, но о новом типе управ-

ления, принципиально отличающемся от существующего. Реа-

лизации оригинального типа правления, с точки зрения славя-

нофилов, помешала предпринятая Петром европеизация Рос-

сии, и выбор именно петровской эпохи как точки отсчета, на-

чиная с которой национальный характер был предан забве-

нию, знаменателен. Славянофилы, в отличие от своих предше-

ственников, уже не воспринимали сосуществование нации и

империи как бесконфликтное, и именно поэтому основным

объектом их рефлексии и критики была петровская эпоха —

время, когда возникает империя. Роль петровских реформ для

последующей русской истории была одним из ключевых

пунктов в развернувшейся тогда полемике между славянофи-

лами и западниками, считавшими петровские преобразования

благотворными для России. В этом отношении либерально

настроенные сторонники европеизации России были гораздо

лояльнее империи по сравнению со своими оппонентами сла-

вянофилами.

В первом рассказе «Записок охотника» «Хорь и Калиныч»

Тургенев, находясь в контексте этой полемики, утверждал, что

Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский

именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в

своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало

занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хоро-

шо — то ему и нравится, что разумно, того ему и подавай, а от-

куда оно идет, — ему все равно. Его здравый смысл охотно под-

трунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам

Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов [Турге-

нев: III, 16].

Тургенев здесь, наперекор славянофилам, утверждает, что на-

циональное прошлое мало интересует русского крестьянина, но гораздо любопытнее, что писателю понадобилось доказы-

вать «русскость» Петра на фоне противопоставления русских

и немцев.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

373

Начиная с 1840-х гг. тема нерусского, главным образом, немецкого характера русской власти получает все большее

распространение, и, по всей видимости, Тургенев в своем рас-

сказе намекал именно на нее. Проблема «онемеченной» власти

отчасти подразумевается уже в высказываниях славянофилов, утверждавших, что петровские реформы исказили русскую

национальную суть. Но славянофилы все же не имели воз-

можности говорить открыто о современности. Эти идеи при-

менительно к Николаевской администрации были развиты в

эмиграции — прежде всего, в революционной публицистике

Бакунина, а затем в статьях Герцена. В публицистике Бакуни-

на 1840-х гг. последовательно проводится мысль о том, что

империя чужда русскому национальному духу. Она соответст-

вует характеру своих авторов — немцев; немцем он называет

и Николая [Бакунин 1920: 42, 56]. Конечно, Бакунина интере-

совали, прежде всего, революционные идеи. Все рассуждения

об особенностях славянского характера народов и немецкой

ментальности монархов были направлены на эти цели. Как

выдающийся оратор и демагог (в первичном смысле слова), он

понимал, что сами по себе эти идеи могут не вызвать столь

широкого отклика, поэтому понадобилось придать им нацио-

налистический колорит. «Чувство, преобладающее в славянах, есть ненависть к немцам, — писал он позднее в своей «Испо-

веди» Александру II, — энергическое, хоть и неучтивое выра-

жение «проклятый немец», выговариваемое на всех славян-

ских наречиях почти одинаковым образом, производит на ка-

ждого славянина неимоверное действие; я несколько раз про-

бовал его силу и видел, как оно побеждало самих поля-

ков» [Бакунин 1921: 75]. Но, думается, что помимо этого Баку-

нин хорошо осознавал глубокое противоречие между нацио-

нальным принципом и империей. Национальные идеи в его

выступлениях слишком тесно сплелись с революционными (об

этой особенности национализма «вплавляться» во всевозмож-

ные идеи и убеждения писал Андерсон), поэтому, очевидно, понятие «нация» обладало для него уже не романтическим, а политическим смыслом.

374

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Национальный проект Бакунина — федерация, состоящая

из славянских государств, — был, конечно, слишком ради-

кальным в условиях николаевского царствования. Но даже

публичное обсуждение более традиционных концепций на-

ционального государства было тогда проблематичным (ср. по-

дозрительное отношение властей к славянофилам). Это стало

возможным позднее, в 1860-е – 1870-е гг. Именно тогда, —

после неудач Крымской войны, которые сильно ранили на-

циональную гордость русских, после реформ, сделавших воз-

можным открытое обсуждение в прессе общественных про-

блем, после крестьянской реформы, вызвавшей чувство все-

общей гордости за свою страну — этот шаг был воспринят как

завершение ученичества у европейских стран и обретение ду-

ховной самостоятельности, — национальные проблемы начи-

нают широко обсуждаться, формируется мощный национали-

стический дискурс. Его лейтмотивом становится необходи-

мость преобразования империи в национальное государство.

Заключительным аргументом в пользу такой трансформации

послужило польское восстание 1863 г., воспринятое как угроза

имперской целостности и ставшее мощным катализатором на-

циональных фобий.

Главный страх — распад многонациональной империи —

подталкивал публицистов, прежде всего, поздних славянофи-

лов и ультраконсервативных патриотов во главе с М. Н. Кат-

ковым, к созданию новых концепций нации, поскольку тради-

ционная триада «православие, самодержавие, народность» уже

не отвечала запросам эпохи. Задача заключалась в том, чтобы

преобразовать полиэтничное и многоконфессиональное насе-

ление в единое и сплоченное сообщество, поскольку, в про-

тивном случае, по мнению русских патриотов, империи угро-

жал распад. М. Н. Катков считал, что полиэтничность Россий-

ской империи не мешает формированию единого националь-

ного государства. Он разрабатывает в это время концепцию

«политической нации», основанной на языковой общности.

Отсюда — требования (главным образом, лингвистической) русификации имперских окраин, поскольку Катков считал, что

народ, не говорящий на государственном языке, представляет

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

375

собой «государство в государстве», способное в любой мо-

мент отделиться [Majorova: 93].

После польского восстания 1863 г. русские националисты

испытывали сильные опасения, что польский сценарий может

повториться с другими народами, населяющими империю.

Наиболее опасным, с этой точки зрения, представлялся Ост-

зейский край. По логике Каткова, балтийские немцы в силу

своей языковой принадлежности оказывались ближе к герман-

ской «политической нации», чем к русской [Там же]. В ходе

консолидационных процессов в Германии эта проблема при-

обретает все большую остроту. В русском националистиче-

ском дискурсе 1860-х – 70-х гг. все чаще звучат опасения, что

Германия, по аналогии с мятежной Польшей, обратившейся за

помощью к Франции, может оказать протекцию остзейцам.

Несмотря на то, что эти страхи не имели достаточных основа-

ний — Бисмарк не собирался оказывать помощи остзейским

сепаратистам, — в публицистике того времени все чаще гово-

рится о неизбежно надвигающейся войне между Германией

и Россией за Балтийские губернии [Там же: 94–97]. Таким об-

разом, наряду с самыми острыми и обсуждаемыми социаль-

ными и политическими проблемами эпохи, встает «немецкий

вопрос» — представление об ужасной опасности, угрожающей

самому существованию России.

Возникновение «немецкого вопроса», столь остро пережи-

вавшегося российским обществом во второй половине XIX в., было подготовлено предшествующими этапами развития рус-

ского национализма, и рецепция немецкой романтической ли-

тературы и философии на его раннем этапе сыграла в этом

решающую роль. Однако корни этой проблемы намного глуб-

же: они уходят в петровскую эпоху, когда в ходе Северной

войны к России были присоединены прибалтийские земли

вместе с проживавшими там остзейскими немцами и когда

в русских городах, главным образом, Петербурге и Москве, появились переселенцы из немецких государств4. Петр поощ-

4 Немецкие переселенцы появились в России еще при Василии III, когда в Москве возникла первая Немецкая слобода. Однако сели-

376

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

рял приезд европейских иммигрантов с целью преобразования

государственной системы и общественного устройства по ев-

ропейскому образцу. Затем цивилизаторская линия Петра бы-

ла продолжена Екатериной Великой, благодаря иммиграцион-

ной политике которой произошло массовое переселение в Рос-

сию иноземцев, прежде всего, немцев. Реакция общества на

переселенцев была достаточно нейтральной, однако уже тогда

возникает тема «немецкого засилья». Правда, она не была на-

ционалистически окрашенной и касалась, не только немцев, но и других иностранцев, стоявших у власти [Оболен-

ская 2000: 12].

К началу XIX в., в результате наполеоновских войн и рас-

пространившейся в русском обществе борьбы с галломанией, растет доброжелательность по отношению к немцам и немец-

кой культуре. Представления о близости и даже «родственно-

сти» русской и немецкой культур активно поддерживались

«немцами-русофилами» — Борном, Востоковым, ранним Кю-

хельбекером, позднее, бароном Розеном [Rogov: 602].

К. Ю. Рогов описывал процесс перехода от германофилии на-

чала XIX в. к распространившемуся в 1830-е – 40-е гг. проти-

вопоставлению русского немецкому как смену ключевых для

русской культуры оппозиций: «Север — Юг» — «Запад — Вос-

ток» [Там же: 556–562]. В первые десятилетия XIX в., под

влиянием идей Гердера и де Сталь, представление о собствен-

ной оригинальности в значительной мере было связано с от-

крытием «севера» как особой исторической, культурной и эс-

тетической реальности. Причисление русской культуры к «се-

верному типу», с одной стороны, позволяло утверждать ее

оригинальность по отношению к южному (романскому) миру, главным образом, Франции, с другой — вводило Россию в круг

других «северных» народов — прежде всего, немцев. К сере-

лись там не только уроженцы немецких княжеств, но и другие

иноземцы. Сам этноним «немец» в просторечной практике того

времени обозначал иностранца вообще, поэтому, говоря об исто-

ках русского националистического нарратива, мы не берем в рас-

чет европейских эмигрантов XVI в.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

377

дине XIX. в., по мере развития национальной идеологии, такая

точка зрения становится все менее приемлемой, и в культур-

ном сознании укрепляется дихотомия «Восток — Запад».

Однако противодействие германофильству возникает в рус-

ской среде еще в 1820-е гг. В это время немец становится при-

вычным героем произведений массовой литературы. Исследо-

ватели [Жуковская, Мазур, Песков 1998] считали возникнове-

ние «типажных» немцев одним из следствий «коммодифика-

ции» литературы — с этого времени литературный труд начи-

нает регулярно оплачиваться, складывается понятие профес-

сионального писателя, живущего только за счет своих публи-

каций. В результате увеличивается число массовых беллетри-

стов, пишущих для платежеспособного, но неискушенного

читателя и учитывающих его невысокие эстетические запро-

сы. Разумеется, расцвет массовой беллетристики не был изо-

лирован от литературного процесса в целом, поэтому «типаж-

ные» немцы появляются и у писателей «первого ряда» —

Пушкина, Гоголя, Лермонтова. Авторы статьи отмечали, что, несмотря на различные модификации этого образа, он неиз-

менно изображался с иронией, источником которой служило

представление о немецкой «умозрительности», т. е. уходе от

реальности в мир вымысла и фантазии (напр., типы немецкого

мечтателя и художника) или же в идиллию семейной жизни и

бытовой гедонизм — курение табака, распитие пива в теплой

компании, окружение себя атрибутами, создающими уют

и комфорт и проч. (ср. типаж «доброго немца» — доброго не

в плане этических качеств, а в смысле добропорядочности, приверженности ежедневному распорядку и т. д.).

По мнению Р.-Д. Кайля, причины этой иронии заключались

в противоречии между книжными представлениями о немцах

и бытовыми впечатлениями от повседневных контактов с

представителями этой национальности. В своей статье о гого-

левских немцах автор приходит к выводу, что именно этот

конфликт между увлечением раннего Гоголя немецкими ро-

мантиками и его столкновением с петербургской действитель-

ностью и проживавшими там немцами, далекими от героев

Шиллера и Гофмана, породил ироническое отношение писате-

378

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ля к своим немецким героям [Keil 1998]. Однако думается, что

несоответствие между представлениями и реальностью при-

менительно к ситуации почти 200-летней давности довольно

сложно установить. Мы не беремся судить, действительно ли

реально существовавшие русские немцы настолько разочаро-

вали Гоголя, что это побудило его изобразить их в ирониче-

ском ключе. С нашей точки зрения, иронию Гоголя и других

авторов по отношению к немцам можно объяснить ответной

реакцией на германофильство — распространение немецких

философских идей, увлечение немецкой литературой, и (в

случае Гоголя) попыткой переосмыслить и преодолеть свои

ранние интеллектуальные пристрастия.

По мере развития националистической идеологии оценка

немцев в русском культурном сознании трансформируется.

В 1840-е гг., наряду с романтической, порой ироничной, трак-

товкой этого образа, появляются резко негативные персона-

жи — своеобразный отклик на проблему немцев у власти.

В действительности многие руководящие должности занимали

остзейские немцы, что вызывало недовольство русских на-

ционалистов. С точки зрения славянофилов, остзейские нем-

цы, стоявшие у власти, препятствовали окончательному сбли-

жению между царем и народом [Majorova: 89]. Ю. Самарин, проживший в Риге около двух лет и уже в то время требовав-

ший русификации Балтийского края, возвратился оттуда с уве-

ренностью в том, что немцы глубоко враждебны по отноше-

нию к русским. В своих «Письмах из Риги» (1849), за которые

он после возвращения был на короткий срок заточен в Петро-

павловскую крепость, Самарин воспроизводит «задушевную

мысль» остзейцев: «мы будем иметь дело исключительно

с правительством, но не хотим иметь дела с Россиею, и если

нас вздумают в том упрекать, мы зажмем рот обвинителю

этими словами: мы верноподданные государя, мы служим ему

не хуже вас, больше вы ничего от нас требовать не впра-

ве» [Самарин: 42].

Таким образом, немцам приписываются лояльность прави-

тельству, готовность соблюдать имперские законы и верно

служить царю, но при этом утверждается их полное равноду-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

379

шие и даже высокомерие по отношению к русскому характеру.

И. С. Тургенев, не разделявший славянофильской доктрины

в целом, в этом частном аспекте подхватывает идеи Ю. Сама-

рина и И. Аксакова. В том же 1849 г. публикуются рассказ

«Чертопханов и Недопюскин», а затем пьеса «Холостяк», в ко-

торых немцы представлены крайне негативно. Петербургский

немец Ростислав Адамович Штоппель в рассказе «Чертопха-

нов и Недопюскин» изображается в числе наследников, со-

бравшихся делить имущество после смерти разбогатевшего

откупщика. Выражаясь «нестерпимо чистым, бойким и пра-

вильным русским языком», он в присутствии собравшихся из-

девается над робким и безответным Недопюскиным, служив-

шим у умершего помещика шутом. Обидчика быстро ставит

на место вступившийся за Недопюскина Чертопханов. В сцене

их конфронтации с немцем подчеркивается уважение Штоп-

пеля к чинам и полное презрение к человеку — вариация тех

качеств, которые приписывали немцам славянофилы: Перестаньте! — перебил вдруг Ростислава Адамыча резкий и

громкий голос. — Как вам не стыдно мучить бедного человека!

Все оглянулись. В дверях стоял Чертопханов. <...> Г-н Штоппель

быстро обернулся и, увидав человека бедно одетого, неказистого, вполголоса спросил у соседа (осторожность никогда не меша-

ет): — Кто это? — Чертопханов, не важная птица, — отвечал ему

тот на ухо. Ростислав Адамыч принял надменный вид. — А вы

что за командир? — проговорил он в нос и прищурил глаза. —

Вы что за птица, позвольте спросить? Чертопханов вспыхнул, как

порох от искры. Бешенство захватило ему дыханье. — Дз-дз-дз-

дз, — зашипел он, словно удавленный, и вдруг загремел: — кто

я? кто я? Я Пантелей Чертопханов, столбовой дворянин, мой

прапращур царю служил, а ты кто? Ростислав Адамыч побледнел

и шагнул назад. Он не ожидал такого отпора. — Я птица, я, я

птица... О, о, о!.. [Тургенев: III. 284–285].

В пьесе «Холостяк» немецкий герой барон Родион Карлович

фон Фонк, имеющий чин титулярного советника, не только

«как многие обруселые немцы, слишком чисто и правильно

выговаривает каждое слово», но и претендует на русскую

идентичность:

380

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

…я, хотя почитаю себя совершенно русским человеком и русский

язык признаю, так сказать, за свой родной язык, всё же я, подоб-

но Алкивиаду Мартынычу, не русского происхождения и, следо-

вательно, не имею, так сказать, голоса...

Вилицкий. О, помилуйте! Да вы, напротив, вы превосходно вла-

деете русским языком; я даже всегда удивляюсь чистоте, изяще-

ству вашего слога... помилуйте...

Фонк (скромно улыбаясь). Может быть... может быть... [Турге-

нев: II. 203–204]

При этом подчеркивается его высокомерное отношение к рус-

скому семейству старика Мошкина. Он отговаривает своего

приятеля, слабохарактерного Вилицкого, от женитьбы на вос-

питаннице Мошкина — простоватой, но естественной и доб-

росердечной девушке Маше, предпочитая их невзыскательно-

му дому общество немецких высокопоставленных особ: Фонк. <...> А скажите, пожалуйста, вашу невесту, кажется, Марь-

ей... Марьей Васильевной зовут?

Вилицкий. Марьей Васильевной.

Фонк. А фамилия как?

Вилицкий. Фамилия... (Глянув в сторону.) Белова... Марья Ва-

сильевна Белова.

Фонк (помолчав немного). Да. А, кстати, отправляемся мы завтра

с вами к барону Видегопф?

Вилицкий. Как же... если вы хотите меня представить... [Там же: 191]

Вилицкий боится разочаровать фон Фонка и стыдится Маши-

ной необразованности, но барон не одобряет выбора своего

приятеля по другой причине: воспитанница Маша небогата и

не блистает талантами, поэтому она — невыгодная партия.

С его точки зрения, нужно избегать знакомства с людьми «низ-

шего круга» и «как можно более знакомиться с людьми выс-

шими» [Там же: 208]. Образ фон Фонка — карьериста, кото-

рый во всем руководствуется рассудком, резко контрастирует

с мифом о немецкой мечтательности и умозрительности, столь

распространенном десятилетием ранее: в меняющемся идео-

логическом контексте мечтательность превращается в сухой и

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

381

холодный расчет, который противопоставляется русской «ду-

шевности».

Противопоставление «русской души» «немецкому рассуд-

ку» стало ключевым для романа Гончарова «Обломов», нача-

того, как известно, в 1848 г. Гончаров попытался дать в нем

положительную трактовку немца, но этот замысел не вполне

удался: образ Штольца вышел схематичным, симпатии боль-

шинства современников оказались на стороне Обломова. Объ-

ясняется это, очевидно, не просто антинемецкой настроенно-

стью общества, но существованием устойчивых мифологем, которые предопределили не только восприятие романа «Об-

ломов», но и довлели над его автором в процессе его создания.

Возможно, поэтому образ Штольца оказался менее убедитель-

ным по сравнению с образом главного героя. Более того, во

время публикации романа Гончарова проблема «русских нем-

цев» воспринималась гораздо острее, чем в 1840-е гг. С воца-

рением Александра II, в условиях подготовки крестьянской

реформы, русские националисты ожидали скорого решения

проблемы немцев у власти. Они надеялись, что контакт между

царем и народом будет восстановлен, а препятствующая этому

немецкая бюрократическая прослойка будет отодвинута на

второй план, иначе говоря, — что «Петровия» наконец-то

вновь станет Россией [Majorova: 90]. Однако Александр в этом

отношении проявил себя довольно сдержанно, что, в итоге, на

фоне последовавших вскоре польских событий, привело к эс-

калации антинемецких настроений и бурному публичному об-

суждению «немецкого вопроса».

Обобщая сказанное, выделим ключевые, с нашей точки

зрения, тематические блоки, на которые распадалась проблема

немцев и немецкого влияния в России в интересующий нас

период. Во-первых, следует отметить, что безоглядное увле-

чение немецкой философией и творчеством немецких роман-

тиков в русской среде в 1820–40-е гг. сопровождалось ирони-

ческим отношением к этому явлению. Стремлением преодо-

леть наивное преклонение перед «учителями» зачастую объ-

ясняется и ирония к немцам (например, у Гоголя). Во-вторых, восходящая еще к XVIII в. тема немцев у власти (Бирон и «би-

382

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

роновщина»), с возникновением славянофильства в 1840-е гг., переживает свой новый виток. Немцы начинают восприни-

маться как угроза русской идентичности, поскольку именно

благодаря им, с точки зрения русских националистов, сфор-

мировались общественно-политические условия, исказившие

русский национальный характер. Наконец, в-третьих, после

подавления польского восстания 1863 г. немцы рассматрива-

ются как потенциальная угроза не только для русской иден-

тичности, но и для Российского государства. Эта мифологема

становится для националистов еще более убедительной после

завершения объединения Германии. Русские немцы изобра-

жаются в публицистике того времени как внутренний враг, интриги которого могут привести Россию к сокрушительной

войне с новой мощной военной державой — Германией.

Разумеется, идеологический рисунок на протяжении не-

скольких десятилетий был значительно сложнее и богаче. Не

претендуя на полный охват антинемецкого нарратива в Рос-

сии, мы сосредоточимся на основном предмете нашего иссле-

дования — изображении немцев в творчестве Тургенева. Ска-

занное выше довольно неочевидно соотносится с личностью

писателя, который не был славянофилом и всегда подчеркивал

свою приверженность европейским ценностям. О его европе-

изме красноречиво говорит его биография — годы обучения

в Берлинском университете, постоянные отъезды за границу, а впоследствии переселение в Баден-Баден, где он прожил

около семи лет. Тем не менее, он никогда не прерывал контак-

тов с Россией. Та идеологическая атмосфера, в которой он

сформировался как писатель, несомненно, делала его участни-

ком происходивших в России культурных процессов. Поэто-

му, создавая произведения о российской действительности, он

так или иначе присоединялся к коллективному национальному

мифотворчеству.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

383

Имманентный анализ vs. контекстуальный подход

Практически все ученые, монографически изучавшие творче-

ство И. С. Тургенева, в той или иной мере касались «немец-

кой» проблематики. Довольно подробно исследованы область

литературных отношений Тургенева с немецкими авторами, роль классической немецкой литературы и идей немецких фи-

лософов в формировании его поэтики. Особо следует выде-

лить работы Л. В. Пумпянского, Г. А. Бялого, А. И. Батюто, С. Е. Шаталова, Г. Б. Курляндской, А. Б. Муратова, В. М. Мар-

ковича, Г. А. Тиме, Л. Пильд, К. Кроо, П. Тиргена и др. иссле-

дователей [Батюто 1972; Батюто 1990; Бялый 1962; Кроо 2008; Курляндская 1972; Маркович 1996; Маркович 1975; Мура-

тов 1980; Муратов 1985; Пильд 1995; Пильд 1999; Пумпян-

ский 2000; Тиме 1992; Тиме 1997; Тиме 1994; Шаталов 1969; Шаталов 1979; Thiergen 1982; Thiergen 1983].

Исследования тургеневской национальной характерологии

и, в частности, образов немцев также достаточно многочис-

ленны. Одной из первых работ по данной теме стала диссерта-

ция K. Wiegand “Turgenevs Einstellung zum Deutschtum” [Wiegand 1939], в которой исследовательницу, помимо отношения

Тургенева к немецкой культуре и философии, интересовали

немецкие образы в его творчестве. Им посвящена глава “Die Deutschen in Turgenevs Romanen”, частично касающаяся и пер-

сонажей-немцев в тургеневских повестях. Виганд ограничи-

лась имманентным анализом текстов и пришла в своей дис-

сертации к выводу, что образы немцев на протяжении всей

литературной деятельности Тургенева остаются неизменными.

Она приводит набор «типичных» черт тургеневского немца: деловитость [Geschäftstüchtigkeit], склонность к чистоте и по-

рядку, скромность, стремление ко всему идеальному [Neigung zu allem Idealen], и перечисляет героев, воплощающих эти ка-

чества.

На методологическую недостаточность этой работы позд-

нее указал П. Бранг в статье “Images und Mirages in Turgenevs Darstellung der Nationalcharaktere. Klischeezertrümmerung oder Trendverstärkung?” [Brang 1995]. Бранг сосредоточился на «эт-

384

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

нопсихологической» проблематике — на подлинности / сте-

реотипности тургеневских образов и степени свободы автора

от этнических клише. В этом случае нам кажется уместным

сослаться на Б. Андерсона, писавшего о том, что в разговоре о

нациях критерий «истинного» и «ложного» неприменим: образ

той или иной нации всегда является продуктом воображения

и, одновременно, предметом веры. Сама постановка пробле-

мы — поиск «правильных» национальных образов и ложных =

стереотипных, логически неверна. Но с методологическими

заключениями, приведенными в начале этой статьи, не реали-

зованными, однако, в основной ее части, мы не можем не со-

гласиться: Бранг указывал на зависимость национальных об-

разов от предшествующей литературной традиции, от истори-

ческих условий и художественных задач автора, от прагмати-

ки текста, его жанра и (потенциального) адресата. Наконец, он

подчеркивал, что благодаря художественному сопоставлению

представителей разных наций утверждается специфика собст-

венного национального характера, т. е. инонациональные ти-

пажи у русских писателей служат фоном для русских героев.

Отчасти недостаточное внимание предыдущих авторов

к историческим обстоятельствам, в которых создавались про-

изведения писателя, попыталась восполнить Ж. Зёльдхейи-Де-

ак в статье «Западная Европа и русские — глазами Тургене-

ва» [Зёльдхейи-Деак 1995]. Исследовательница не только за-

давалась вопросом, как Тургенев изображает свои националь-

ные типы, но и почему это происходит так, а не иначе. Ответ

автор находит в идеологической позиции Тургенева, который, будучи западником, не отрицал русской специфики и критиче-

ски относился к некоторым явлениям европейской жизни. Не-

смотря на справедливость этого объяснения, оно все же слиш-

ком лаконично и не может быть удовлетворительным.

Недостаточное внимание историческому фону уделяли и

русские исследователи, изучавшие тургеневских немцев [Кан-

тор 1996; Славгородская 1998; Чугунов 2002]. Добавим, что на

раннем этапе исследования мы сами были сосредоточены на

имманентном анализе текстов [Фомина 2010а; Фомина 2010b; Фомина 2011a; Фомина 2011b], что позволило нам, однако, Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

385

сделать выводы о тургеневской поэтике, без которых даль-

нейшее исследование было бы невозможно. Как оказалось, функция этих персонажей в текстах Тургенева определялась

не столько их стереотипными характеристиками, сколько об-

щей художественной концепцией произведения. Это — преж-

де всего, персонажи, на фоне которых оценивается русский

герой (об оценочно-дифференцирующей функции образа Лем-

ма см.: [Фомина 2010а]). Наиболее очевидно указанное проти-

вопоставление реализуется в персонажной схеме, где в центре

оказываются парные герои — русский и «русский немец» («Бре-

тер», «Несчастная», «Стук..», «Клара Милич» и др.). Причем, несмотря на то, что образы немцев в названных текстах взаи-

мосвязаны (вплоть до дублирования имен и отдельных харак-

теристик, см. об этом [Фомина 2011b]), сходство между ними

является мнимым. Анализ всей цепочки произведений «о рус-

ском и немце» еще более явно продемонстрировал, что турге-

невская характеристика немцев не была стабильной. Об этом

свидетельствуют приемы переадресации национальных черт и

их скрещивания — «русские немцы» могут «сливаться» с рус-

скими героями, характеристики немца из одного текста могут

переходить к русскому в другом произведении, имеющем

сходную персонажную структуру, и наоборот. Таким образом, закономерно возникает вопрос о том, что определяло прихот-

ливую динамику тургеневских образов и какова была логика

их внутреннего развития.

Для его разрешения необходим более широкий контекст.

Представление о том, что текст — это модель мира, компактно

вмещающая в себя всю необходимую для его понимания ин-

формацию, в данном случае уже не может быть достаточным

методологическим обоснованием для исследователя. При изу-

чении тургеневских немцев без учета более широкого контек-

ста из поля зрения исследователя выпадают значимые дета-

ли — то, что позволяет говорить об этой группе персонажей

не как об однородной и более или менее неизменной массе, а рассматривать их с точки зрения их эволюции. Как мы по-

пытались показать выше, образ немца в русском культурном

сознании трансформировался. Попробуем выяснить, насколь-

386

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ко эти трансформации коснулись Тургенева — действительно

ли оценка немцев в его творчестве оставалась неизменной, или

же эти образы менялись вслед за изменениями идеологическо-

го фона в России и развитием русского националистического

нарратива.

В этом отношении представляются ценными труды, напря-

мую не связанные с творчеством Тургенева. Выделим работы

К. Ю. Рогова, С. В. Оболенской, О. Майоровой [Rogov 1998; Оболенская 2000; 1977; Majorova]. В статье Рогова “Russische Patrioten deutscher Abstammung” на биографическом примере

русофильски настроенных общественных деятелей, ученых и

литераторов немецкого происхождения5 рассматривается ди-

намика и логика развития национальной мифологии в России.

Эта мифология активно создавалась как самими русофильст-

вующими немцами, так и русскими литераторами, активно об-

суждавшими «немцев-славянофилов». Рогов учитывает слож-

ные корреляции общественного мнения с правительственной

позицией по отношению к этой национальной группе, а также

личные устремления немцев, желавших влиться в русское об-

щество. Герои статьи — И. М. Борн, А. Х. Востоков, В. К. Кю-

хельбекер, барон Е. Ф. Розен, Ф. Ф. Вигель, Н. В. Берг, Н. А. Ри-

гельман, К. К. Павлова, К. К. Зедергольм, — руководствуясь

лингвистическими, эстетическими или религиозными симпа-

тиями, идентифицировали себя с Россией. Дело не ограничи-

валось актом личного выбора — авторы «отстаивали» собст-

венную «русскость» в своих публицистических и художест-

венных текстах, в письмах к современникам и т. д. Эти био-

графические «казусы» неизбежно осмыслялись в контексте

рассуждений о национальной специфике русских, о близости /

противоположности славян и немцев и об исторической роли

России в Европе.

5 В некоторых случаях их немецкое происхождение спор-

но (Ф. Ф. Вигель), но речь в статье идет не о реальной биографии, а о националистическом мифотворчестве, в котором Вигель изо-

бражался как немец (см. статьи Герцена).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

387

В трудах С. В. Оболенской, написанных в русле историче-

ской антропологии, раскрываются изменения русского обще-

ственного мнения о немцах в ходе объединения Германии и

более ранних политических процессов на материале много-

численных публицистических свидетельств. Несомненный

плюс работ этого автора заключается в том, что речь идет не

об абстрактном «обществе», единодушно оценивающем нем-

цев, а о представлениях, бытующих в разных социальных сло-

ях — от простонародья до правительственных кругов. Говоря

о русской интеллигенции, Оболенская учитывает идеологиче-

скую направленность публицистов, их политические симпатии

и цели. Проблема рассматривается на обширном историко-

политическом фоне, включающем в себя отношения между

Российской империей, Пруссией и Австрией, политику вла-

стей по отношению к остзейцам и русским немцам, а также

роль обоих польских восстаний в переоценке немцев как со

стороны властей, так и в среде патриотически настроенной

интеллигенции.

Статья О. Майоровой “Die Schlüsselrolle der deutschen Frage in der russischen patriotischen Presse der 1860er Jahre”, не говоря

уже о крайне важной для понимания происходивших в России

идеологических процессов второй половины XIX в. моногра-

фии “From the shadow of empire: defining the Russian nation through cultural mythology, 1855–1870”, касается антинемецких

мифов, конструируемых русской патриотической прессой в

эпоху Великих реформ. С точки зрения исследовательницы, антинемецкий дискурс в это время был, с одной стороны, следствием осознания русскими патриотами глубокой необхо-

димости модернизации империи. С другой стороны, германо-

фобия была средством уйти от чувства вины за агрессивную

политику России по отношению к полякам: в статьях этого

периода русские изображаются не как угнетатели поляков и

завоеватели Кавказа, но как жертва немцев.

Указанные работы объединяет идея о том, что националь-

ное мифотворчество в XIX в. — конструирование собственно-

го образа и образа других народов, — было многоуровневым и

переменчивым процессом. По справедливому наблюдению

388

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

М. Долбилова, этно-культурные образы не являются чем-то

застывшим и неизменным — они претерпевают сложную эво-

люцию, подчиняясь логике порождающего их дискурса [Дол-

билов: 130]. Именно с этой точки зрения мы будем рассматри-

вать далее тургеневских немцев. Разумеется, также будут учи-

тываться биографические обстоятельства и особенности его

поэтики, ведь при всей исторической обусловленности образ

является частью художественной реальности и подчиняется ее

законам. Однако дальнейший разговор о немецких персонажах

в творчестве писателя был бы невозможен без предваритель-

ного краткого очерка биографических связей Тургенева с нем-

цами и Германией на этапе, предшествовавшем его творче-

ской деятельности — в период, когда Тургенев находился еще

на периферии тех идеологических процессов, в которые он

погрузился, вступив в литературу.

Контакты Тургенева с немцами в 1820–1840-е гг.

Биографическая и культурная близость Тургенева к Германии

общеизвестна. Особенно это касается его студенческой жизни

в Берлине, а впоследствии — роли немецкой литературы и

философии в формировании его поэтики в 1850-е гг. [Пумпян-

ский: 427–447]. Однако знакомство писателя с немцами про-

изошло задолго до поездки в Берлин. Первыми немцами, с ко-

торыми столкнулся Тургенев, были его гувернеры и учителя, выписанные родителями из-за границы. В 1825–1826

гг.

в Спасское прибыли уроженец Швейцарии Жорж ди Паске и

полонизированный немец Яков Фукс [Тургенев 1968: XV.

441]; о других, возможно, присутствовавших в Спасском в это

время немцах сведений не уцелело. Контакты с Я. Фуксом и

его семьей продолжались у писателя и в зрелом возрасте. Впо-

следствии Тургенев поддерживал отношения с его сыном, В. Я. Фуксом, ставшим в 1860-е гг. членом Главного управле-

ния по делам печати. В 1881 г., в одной из дружеских бесед

с Я. П. Полонским, Тургенев рассказал о «добром немце», Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

389

спасшем его в детстве от незаслуженного наказания. Вполне

возможно, что речь шла именно о Я. Фуксе:

Драли меня за всякие пустяки чуть не каждый день... Раз одна

приживалка, уже старая (Бог ее знает, что она за мной подгляде-

ла), донесла на меня моей матери. Мать без всякого суда и рас-

правы, тотчас же начала меня сечь <...> На другой день, когда

я объявил, что решительно не понимаю, за что меня секли, меня

высекли во второй раз и сказали, что будут каждый день сечь до

тех пор, пока я сам не сознаюсь в моем великом преступлении.

Я был в таком страхе, в таком ужасе, что ночью решился бежать.

Я уже встал, потихоньку оделся и в потемках пробирался по ко-

ридору в сени <...> Как вдруг в коридоре появилась зажженная

свечка, и я, к ужасу своему, увидел, что ко мне кто-то приближа-

ется: это был немец, учитель мой; он поймал меня за руку, очень

удивился и стал меня допрашивать. — Я хочу бежать, — сказал я

и залился слезами. «Как, куда бежать?» — Куда глаза глядят. —

«Зачем?» — А затем, что меня секут, и я не знаю, за что секут. —

«Не знаете?» — Клянусь Богом, не знаю. — «Ну, ну, пойдемте...

пойдемте». Тут добрый старик обласкал меня, обнял и дал слово, что уж больше наказывать меня не будут. На другой день утром

он постучался в комнату моей матери и о чем-то долго с ней на-

едине беседовал. Меня оставили в покое [Островский: 18–19].

Этот эпизод, запомнившийся Тургеневу на всю жизнь, тем не

менее, никак не отразился на оценке немцев в его творчестве.

В текстах писателя эпитет «добрый» по отношению к немцу

употребляется исключительно иронически, в том значении, о

котором писали в уже упоминавшейся статье Жуковская, Ма-

зур и Песков. Думается, потому, что, находясь в пространстве

этого ироничного по отношению к немцам нарратива, Турге-

нев, сознательно или невольно становился его участником.

В 1827 году Тургеневы переселяются из деревни в Москву, где среднего сына помещают в пансион Вейденгаммера (ср.

фамилию и должность владельца пансиона Винтеркеллера

в рассказе «Яков Пасынков»). Там будущий писатель обучался

до 1829 года, после чего был переведен в «лучший из тогдаш-

них московских пансионов» — учебное заведение Краузе [Там

же: 20]. К тому времени он уже владел немецким, в 1830 г. он

изъяснялся на нем свободно. С. Н. Тургенев, лечившийся в это

390

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

время в Германии, даже упрекал сыновей за то, что они писа-

ли ему только по-немецки или по-французски и пренебрегали

своим «природным» языком [Летопись: 18].

В течение двух лет (1829–1831) будущий писатель попере-

менно обучался в пансионе Краузе, у Вейденгаммера или

с помощью домашних учителей. В итоге, в 1831 г. он перешел

на домашнее обучение, среди его учителей были знаменитые в

то время педагоги П. Н. Погорельский и Д. Н. Дубенский, но

кроме них преподавали и иностранцы. О них Тургенев впо-

следствии упоминал в плане неосуществленного автобиогра-

фического рассказа «Учителя и гувернеры» (1881): «Немец —

чтец Шиллера; Рикман — музыкант. Гитара. Дозе.; Мейер —

эльз<асец> — пудель — фехтова<льщик>; Шааф — востор-

женный — мистик, проповедник и пьяница» [Тургенев 1968: XIII, 352]. Один из них, вероятно, тот, имени которого Тургенев

не мог вспомнить и обозначил его как «чтеца Шиллера», встре-

чается и в воспоминаниях Н. С. Тихонравова. Мемуарист, со

слов Тургенева, описывает учителя как человека, «который

очень плохо говорил по-русски, не мог без слез читать Шил-

лера и вскоре оказался простым седельником, без всякой педа-

гогической подготовки» [Островский: 22]. Именем второго

гувернера в списке — музыканта Рикмана — Тургенев назовет

впоследствии персонажа из «Дневника лишнего человека»: Были у меня гувернеры и учителя, как водится; особенно памят-

ным остался мне один худосочный и слезливый немец, Рикман, необыкновенно печальное и судьбою пришибленное существо, бесплодно сгоравшее томительной тоской по далекой роди-

не [Тургенев: IV. 169].

Его специализация не уточняется, но косвенным указанием на

нее служит песня, в которой немец поет о своем желании вер-

нуться в Германию.

Более отчетливо мотив ностальгии в связи с профессией

музыканта прозвучит в «Дворянском гнезде». Тут вполне воз-

можно рассматривать Рикмана в качестве одного из прототи-

пов, хотя фигура реально существовавшего немца в значи-

тельной степени перерабатывается. Она подается в романе

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

391

сквозь призму многочисленных литературных наслоений, в том

числе, — собственных произведений Тургенева, одним из та-

ких «автопретекстов» становится «Дневник лишнего человека».

В 1833 г. 15-летний Тургенев, во многом благодаря отлич-

ной домашней подготовке, успешно выдержал вступительные

экзамены в Московский университет на отделение словесно-

сти. Там он проучился год, затем в 1834 г. переехал в Петер-

бург, где вскоре был принят в Санкт-Петербургский универ-

ситет, после окончания которого он в 1838 г. отправился из

Петербурга в Берлин с целью продолжить обучение. Впослед-

ствии он писал: «Мне было всего 19 лет; об этой поездке я

мечтал давно. Я был убежден, что в России возможно только

набраться приготовительных сведений, но что источник на-

стоящего знания находится за границей» [Летопись: 34].

Почти трехлетнее пребывание в чужой стране и тесное со-

прикосновение с ее культурой оказали сильное влияние на

мировоззрение писателя. Лекции немецких профессоров, зна-

комство с известными литераторами, превосходное знание

языка, а также сближение с представителями русской интел-

лигенции — все это на фоне увлечения идеалистической фи-

лософией обеспечивало открытость и непредвзятость при кон-

такте с другой культурой. Однако круг немецких знакомств

Тургенева, как следует из «Летописи» и писем писателя, не

простирался далее академического и контактов с несколькими

литературными знаменитостями. За год до приезда Тургенева

Станкевич так описывал свое времяпровождение с Гранов-

ским и Неверовым в Берлине:

Мы ведем жизнь по-прежнему: я больше привык к ней, хоть не

могу сказать, чтоб стал веселее... Мы трое составляем особенный

отдел между здешними русскими и не входим с ними в тесные

связи. Признаться по правде, и не с кем: наши педагоги прежал-

кий народ. Между немцами также я не имею знакомых, Гра-

новский ― давний домосед, Неверов только посещает Мендель-

зонова зятя, у которого даются концерты, какую-то Fräulein von Solmar (эта дама организовала кстати литературный салон, кото-

рый впоследствии посещали европейские писатели, напр., Джордж

Элиот), которая поит его чаем, и здешнюю литературную знаме-

392

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

нитость Варнгагена фон Энзе, большого охотника писать био-

графии. Из этих трех мест доходят до нас идеи художественные, литературные, общественные, а наша жизнь разделена между

университетом и театром. Я более познакомился с молодым про-

фессором Вердером и начал на днях брать у него часы приватно.

Он с большим жаром занимается моим образованием, терпеливо

слушает мои нелепые возражения и старается меня вразумить

всячески [Станкевич: 182].

Тургенев хоть и призывал впоследствии своих соотечествен-

ников активно включаться в берлинскую жизнь, в этот период

незначительно расширил круг уже установленных Станкеви-

чем и Неверовым контактов, за исключением знакомства со

знаменитой корреспонденткой Гете Беттиной фон Арним. Вы-

сказывания же о простых немецких жителях крайне малочис-

ленны и поверхностны (например, упоминание о докторе

в письме Бакунину из Дрездена или эпизод с Бертой в «Запис-

ке о Н. В. Станкевиче»). Вместе с тем, оценка, которую он да-

ет немецкой интеллигенции, отличается от позиции Станкеви-

ча. У Тургенева сложились достаточно близкие отношения с

ее представителями — профессором Вердером, Б. фон Арним

и Фарнгагеном фон Энзе, впоследствии он вел с ними пере-

писку и периодически навещал их в Германии. Однако не-

сколько лет спустя его прежний восторженный тон становится

более сдержанным. Ироническая оценка, которую Тургенев

дает своим прежним учителям — проф. Вердеру, Стеффенсу, Б. Арним связана с разочарованием в немецкой идеалистиче-

ской философии, наступившим вскоре после его возвращения

в Россию. Это обстоятельство отразилось в его прозе 1840–

1850 гг. и повлияло на изображение немецких персонажей в

этот период.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

393

Немецкая культура и «русский характер»:

«наставники» и «ученики» в произведениях

Тургенева 1840-х – 1850-х гг.

А. Образы немцев-наставников

в произведениях Тургенева 1840-х гг.

Уже в первом рассказе Тургенева «Андрей Колосов» (1844) появляется вставная микроновелла о немецком наставнике и

его семействе, которая рассматривалась исследователями в

связи с биографией писателя (Летопись). Незадолго до переез-

да юного Тургенева, поступившего в Петербургский универ-

ситет, В. П. Тургенева заболела и стала собираться за границу.

Муж должен был покинуть Москву, чтобы помочь ей в сбо-

рах, в связи с чем возникал вопрос, под чьим присмотром ос-

тавить среднего сына. С. Н. Тургенева беспокоило легкомыс-

ленное поведение Ивана, но он сомневался, что у Краузе сын

будет под надежным присмотром: «Ваню <...> одного оста-

вить нельзя — а у Краузе по некоторым отношениям нельзя —

и так на счет его ничего определительно не знаю» [Летопись: 24]. По версии составителей «Летописи», студенческая жизнь

Тургенева в Москве позднее отразилась в рассказе «Андрей

Колосов» (1844). Главный герой рассказа — студент Москов-

ского университета, которого отец определил на проживание к

профессору-немцу, поначалу опасается строгого, на первый

взгляд, наставника. Но вскоре он понимает, что немец не со-

бирается заниматься его воспитанием и, в итоге, пользуется

почти неограниченной свободой.

На наш взгляд, при всей автобиографичности рассказа, па-

раллель между И. Ф. Краузе и немецким профессором из «Ан-

дрея Колосова» более чем сомнительна. Институт Краузе имел

репутацию «лучшего из тогдашних московских пансио-

нов» [Островский: 20], а его владельца Тургенев впоследствии

характеризовал как добродушного, чувствительного и неглу-

пого [Лебедев: 52]. В «Андрее Колосове» представлен совер-

шенно иной характер, имеющий скорее литературную генеа-

логию:

394

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Десять лет тому назад, милостивые государи, я был студентом

в Москве. Отец мой, добродетельный степной помещик, отдал

меня на руки отставному немецкому профессору, который за сто

рублей в месяц взялся меня поить, кормить и наблюдать за моею

нравственностью. Этот немец был одарен весьма важной и сте-

пенной осанкой; я его сначала порядком побаивался. Но в один

прекрасный вечер, возвратившись домой, я с невыразимым уми-

лением увидел своего наставника, восседающего с тремя или че-

тырьмя товарищами за круглым столом, на котором находилось

довольное количество пустых бутылок и недопитых стаканов.

Увидев меня, мой почтенный наставник встал и, размахивая ру-

ками и заикаясь, представил меня честной компании, которая вся

тотчас же предложила мне стакан пунша. Это приятное зрелище

освежительно подействовало на мою душу; будущность моя

предстала мне в самых привлекательных образах. И действитель-

но: с того достопамятного дня я пользовался неограниченной

свободой и только что не колотил своего наставника. У него была

жена, от которой вечно несло дымом и огуречным рассолом; она

была еще довольно молода, но уже не имела ни одного переднего

зуба. Известно, что все немки весьма скоро лишаются этого не-

обходимого украшения человеческого тела. Я о ней упоминаю

единственно потому, что она в меня влюбилась страстно и чуть-

чуть не закормила меня насмерть. <...> Итак, я жил у моего нем-

ца, как говорится, припеваючи» [Тургенев: IV. 8].

Речь рассказчика насыщена риторическими фигурами и лите-

ратурными отсылками. Не случайно С. Е. Шаталов увидел в

нем «современного Митрофана» [Шаталов 1969: 68]. Мотив

оставления родного дома, образ главного героя, а также стиль

его речи отсылают не только к герою Фонвизина, но и к пуш-

кинскому «недорослю». Очевидно, образ немецкого профес-

сора проецируется на французского гувернера из «Капитан-

ской дочки», который не был «врагом бутылки». «Беспутный»

Бопре так же, как и немецкий «наставник» у Тургенева, не

стесняет свободы своего подопечного: «Хотя по контракту

обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем

наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как

болтать по-русски, — и потом каждый из нас занимался уже

своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

395

желал. Но вскоре судьба нас разлучила <...>» [Пушкин: VI.

259].

Вместе с тем, типологически близкие образы Бопре и тур-

геневского «наставника» существенно отличаются друг от

друга: Тургенев избирает для своего героя немецкую идентич-

ность, и эта замена имеет принципиальное значение. В 1841 г.

выходит повесть В. Соллогуба «Аптекарша», в которой немец-

профессор также не гнушается земными удовольствиями: Рейнвейн и сигары были его отдохновением, единственной его

роскошью, для доставления которой дочь его, пятнадцатилетний

ребенок, круглый год считала и берегла копейки, лишала себя

всех прихотей, свойственных ее возрасту, носила все то же сит-

цевое платье по будням и белое по воскресеньям и торговалась

упорно в цене жизненных припасов, но зато сигары выписыва-

лись из Гамбурга, а вино — от берегов Рейна <...>. За рюмкою

вина, в особенности отечественного, немец оживляется, молоде-

ет, рассказывает, и, как дитя тешится игрушкой, он тешится сво-

ей стариной… [Соллогуб 1988: 167]

Однако досуг немецкого профессора в «Аптекарше» не выхо-

дит за рамки благопристойности. Отец главной героини пол-

ностью оправдывает свое ученое звание, автор изображает его

с симпатией, подчеркивая его бедность и внутреннее благо-

родство. Иначе дело обстоит с тургеневским рассказом, в ко-

тором скрещивание профессорского статуса и плохо совмес-

тимых с ним социальных ролей (пьяница-муж, кухарка-жена) носит откровенно эпатирующий характер. Тот же прием ранее

применил Гоголь, назвав своих героев, не обремененных ин-

теллектуальными занятиями и склонных к гедонизму «добрых

немцев», именами немецких романтиков Шиллера и Гофмана.

Как уже говорилось выше, в 1840-е гг. гораздо актуальнее

для русского национального мифотворчества становится про-

блема остзейских немцев, тем не менее, Тургенев обращается

к иронической традиции 1820-х – 1830-х гг. Причины этого, очевидно, нельзя свести к авторитету Гоголя в русской лите-

ратуре этого времени и выдвигаемым Белинским требованиям

следовать принципам «натуральной школы». Все же Тургенев, уже с начала своей литературной деятельности заявивший

396

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

о себе как о самостоятельном и оригинальном писателе, не мог

механически копировать гоголевские образы. В таком случае, почему образ немецкого профессора в первом тургеневском

рассказе оказывается ближе к традиции более чем десятилет-

ней давности? Очевидно, в данном случае мы имеем дело с

внутренней логикой самого Тургенева, которая отличалась от

динамики развития немецких образов в русской культуре. Для

подтверждения нашего тезиса обратимся к художественной

концепции самого текста.

Традиционно считается, что основной идеей рассказа «Ан-

дрей Колосов» является осуждение «прекраснодушной мечта-

тельности» и апология трезвого отношения к жизни. Несмотря

на то, что в советском литературоведении эта мысль трактова-

лась несколько прямолинейно (рассказчик — погрязший в

рефлексии «лишний человек», Колосов — реалист, он естест-

вен и являет собой образец нравственности [Бялый: 331; Тур-

генев: IV. 555; Шаталов: 63–75]), думается, что она могла бы

прояснить значение персонажа-немца в рассказе.

В центре сюжета «Андрея Колосова» — любовный тре-

угольник, возникающий между основными действующими

лицами. Заглавный герой — «душа» небольшого студенческо-

го общества, — полюбив наивную и несколько простоватую

девушку Варю, быстро к ней охладевает. В свою очередь, в Варю влюбляется и идеализирующий Колосова рассказчик, но также вскоре ее покидает. Рассказчик на протяжении всей

истории подвергает свои чувства самому пристальному анали-

зу, сравнивает свое поведение с действиями Колосова и посто-

янно уличает себя в неестественности — в надуманности сво-

ей страсти к Варе, в попытках подчинить свои поступки неко-

ей внеположной той ситуации, в которой он оказался, логике.

Даже десять лет спустя после описываемых событий рассказ-

чик не может до конца освободиться от некоторого доктри-

нерства. На основе истории о дважды покинутой девушке вы-

страивается целая теория, в соответствии с которой произво-

дится суд над участниками ситуации. Однако эта теория все

время вступает в конфликт с бытовым смыслом рассказанного

любовного эпизода и опровергается им.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

397

Эта психологическая особенность героя тесно связана с ин-

теллектуальными «романами» (любовными увлечениями) рус-

ских шеллингианцев 1830–40-х гг. Шеллинг отводил любви

особую роль, считая ее, наряду с гениальными произведения-

ми искусства и великими историческими свершениями, одним

из проявлений мировой души, поэтому молодые люди 1830–

40-х гг. придавали любви исключительное значение и не

столько предавались ей, сколько ее изучали. В результате

чрезмерной интеллектуализации чувств такие философские

«романы» были, как правило, недолговечны. Сам Тургенев, незадолго до написания «Колосова» переживший изнуритель-

ный для обеих сторон интеллектуальный роман с Т. Бакуни-

ной, позднее дал этому явлению развернутую характеристику

в «Рудине»:

Эта девушка была точно предобренькая <...> На третий день, по-

сле первой встречи с ней, я уже пылал, а на седьмой день не вы-

держал и во всем сознался Рудину <...> я Рудину исповедовался

во всем. <...> Узнав о моей любви, он пришел в восторг неопи-

санный: поздравил, обнял меня и тотчас же пустился вразумлять

меня, толковать мне всю важность моего нового положения. Я

уши развесил... <...> Слова его подействовали на меня необыкно-

венно. Уважение я к себе вдруг возымел удивительное, вид при-

нял серьезный и смеяться перестал. Помнится, я даже ходить на-

чал тогда осторожнее, точно у меня в груди находился сосуд, полный драгоценной влаги, которую я боялся расплескать... <...> Рудин пожелал познакомиться с моим предметом; да чуть ли не я

сам настоял на том, чтобы представить его <...> он разрушил мое

счастье <...> вследствие своей проклятой привычки каждое дви-

жение жизни, и своей и чужой, пришпиливать словом, как бабоч-

ку булавкой, он пустился обоим нам объяснять нас самих, наши

отношения, как мы должны вести себя, деспотически заставлял

отдавать себе отчет в наших чувствах и мыслях, хвалил нас, по-

рицал, вступил даже в переписку с нами, вообразите!.. Ну, сбил

нас с толку совершенно! <...> пошли недоразумения, напряжен-

ности всякие — чепуха пошла, одним словом. <...> Помню до сих

пор, какой хаос носил я тогда в голове: просто всё кружилось и

переставлялось, как в камер-обскуре: белое казалось черным, черное — белым, ложь — истиной, фантазия — долгом... [Турге-

нев: V. 259–261]

398

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Рассказанный Лежневым эпизод развивает сюжет «Андрея

Колосова», в котором, очевидно, впервые было дано описание

философского кружка и кружковой психологии (в этой связи

концептуальную нагрузку несут не только главные герои, но и

фоновые персонажи — сочинитель «серых» романов Пузыри-

цын, острослов Щитов, Бобов, Гаврилов). Стремление к по-

добному жизнестроительству на основе теорий немецких фи-

лософов касалось не только любовных взаимоотношений, но

распространялось и на другие жизненные сферы. Фактически, русские идеалисты 1830–40-х гг. видели в немецкой филосо-

фии ключ к универсальному и непротиворечивому знанию о

жизни. С его помощью они стремились объяснить самих себя

и окружающий мир. Русские почитатели Шеллинга и Гегеля

переводили бытовые явления с обыденного «языка» на язык

философских понятий, с помощью которого пытались их

«расшифровать»:

Человек, который шел гулять в Сокольники, шел для того, чтоб

отдаваться пантеистическому чувству своего единства с космо-

сом; и если ему попадался по дороге какой-нибудь солдат под

хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто

говорил с ними, но определял субстанцию народную в ее непо-

средственном и случайном явлении. Самая слеза, навертывав-

шаяся на веках, была строго отнесена к своему порядку: к «гемю-

ту» или к «трагическому в сердце»... [Герцен 1969: 343]

Уже вскоре после возвращения из Берлина Тургенев начинает

довольно скептически отзываться об идеалистической фило-

софии. В последующие годы писатель все более в ней разоча-

ровывается, осознавая, что абстрактные идеи «не приложимы

к российской действительности», а его карьерным планам, ко-

торые он связывал с полученным в Берлине образованием —

он намеревался стать профессором философии, — не суждено

сбыться. Прежнее восхищение берлинскими знаменитостями

сменяется иронией, указанием на их недостатки (см. далее

описание Б. Арним и К. Вердера в «Первом письме из Берли-

на»). Так, в «Гамлете Щигровского уезда» (1849) герой, опи-

сывая свой интеллектуальный роман с дочерью немецкого

профессора, довольно безжалостно характеризует ее отца.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

399

Схожую характеристику, но в гораздо более мягких тонах, со-

временники давали профессору Вердеру6: У этого профессора было две дочери, лет двадцати семи, корена-

стые такие — бог с ними — носы такие великолепные, кудри

в завитках и глаза бледно-голубые, а руки красные с белыми ног-

тями. Одну звали Линхен, другую Минхен. Начал я ходить к

профессору. Надобно вам сказать, что этот профессор был не то

что глуп, а словно ушиблен: с кафедры говорил довольно связно, а дома картавил и очки всё на лбу держал; притом ученейший

был человек... И что же? Вдруг мне показалось, что я влюбился в

Линхен, — да целых шесть месяцев этак всё казалось. Разговари-

вал я с ней, правда, мало, — больше так на нее смотрел; но читал

ей вслух разные трогательные сочинения, пожимал ей украдкой

руки, а по вечерам мечтал с ней рядом, упорно глядя на луну, а не

то просто вверх. Притом она так отлично варила кофе!.. Кажется, чего бы еще? Одно меня смущало: в самые, как говорится, мгно-

вения неизъяснимого блаженства у меня отчего-то всё под ло-

жечкой сосало и тоскливая, холодная дрожь пробегала по желуд-

ку. Я наконец не выдержал такого счастья и убежал [Тургенев: III. 264].

Ироничное описание профессора-немца здесь гораздо более

сдержанно, по сравнению с карикатурным образом немецкого

6 «Поддерживать обыденный житейский разговор он не умел, а ес-

ли случалось, то говорил коряво, с запинками, мучительно долго

подбирая простые слова. Не умел он также и слушать собеседни-

ка, плохо разбирался в людях. Но как только представлялся повод

поговорить на отвлеченную тему, речи его лились рекой» (цит.

по [Лебедев: 84]). Похожая характеристика впоследствии будет

дана Рудину: он превосходно владеет отвлеченным философским

языком, но ему плохо удается поддерживать разговор на бытовые

темы — «в его описаниях недоставало красок. Он не умел сме-

шить» [Тургенев: V. 229]. Не умел Рудин и смеяться: «Когда он

смеялся, лицо его принимало странное, почти старческое выра-

жение, глаза ежились, нос морщился» [Там же: 234]. Характерной

деталью, намекающей на «немецкие» черты личности Рудина, является его нечуткость к русской речи: «Ухо Рудина не оскорб-

лялось странной пестротою речи в устах Дарьи Михайловны, да и

вряд ли имел он на это ухо» [Там же: 232].

400

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

наставника из «Андрея Колосова». Как мы полагаем, потому, что, во-первых, прежние профессиональные амбиции к 1849 г.

для Тургенева — уже известного писателя, автора многих

очерков из «Записок охотника» — не были столь актуальны.

Во-вторых, воспоминания о премухинском романе с течением

времени переставали быть столь угнетающими. В-третьих, в конце 1840-х гг. Тургенев уже обладал достаточным писа-

тельским опытом, в отличие от времени написания первого

рассказа.

Тем не менее, и в том, и в другом случае немецкие образы

выполняют одну и ту же функцию. Образы немецких настав-

ников в «Андрее Колосове» и в «Гамлете Щигровского уезда»

имеют символический смысл. Перед нами указание на источ-

ник того психологического типа, который возникает в русских

студенческих кружках 1830–1840-х гг. 7 Этот источник, по ви-

не которого тургеневские герои начинают экспериментировать

с собственной психикой, писатель стремится всячески дискре-

дитировать.

В текстах с героем, погруженным в кропотливый анализ

собственных чувств, немцы могут возникать даже не как пер-

сонажи, а как риторическая фигура в речи повествователя, но

ее роль остается той же:

Я даже весьма мало думал о предстоящей мне возможности ли-

шиться жизни, этого, как уверяют немцы, высшего блага на

земле. Я думал об одной Лизе, о моих погибших надеждах, о том, что мне следовало сделать. «Должен ли я постараться убить кня-

зя? — спрашивал я самого себя и, разумеется, хотел убить его, не

из мести, а из желания добра Лизе. — Но она не перенесет этого

удара, — продолжал я. — Нет, уж пусть лучше он меня убьет!»

Признаюсь, мне тоже приятно было думать, что я, темный уезд-

ный человек, принудил такую важную особу драться со

мной [Тургенев: IV. 199].

7 В «Рудине» наставником и одновременно «жертвой» становится

главный герой — пропагандист немецких философских идей. Не

случайно в завязке Рудин вводится в роман как своеобразная за-

мена барона Муффеля.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

401

Погружение в собственный внутренний мир и неумение кон-

тактировать с реальностью, которые, по Тургеневу, становятся

следствием чрезмерного увлечения немецкой философией, оцениваются как трагическое отклонение от гармонического

развития личности. Эту идею писатель развивает в своих по-

следующих произведениях.

Персонажи повести «Переписка» (1846–1856), находясь

в юности под влиянием шеллингианских идей, пережили не-

удачный опыт интеллектуального романа. В развязке подоб-

ным отношениям «по немецкому рецепту» противопоставля-

ется иная концепция любви — главный герой в итоге пережи-

вает настоящую страсть, но, в силу того, что изначально его

психологическое развитие пошло не в том направлении, эта

страсть становится для него роковой. Смертельно заболев, ге-

рой с горечью констатирует разрыв между системным знанием

о жизни, которое предлагается немецкими профессорами, и

оказавшейся для него непереносимой реальностью: Любовь даже вовсе не чувство; она — болезнь, известное со-

стояние души и тела; она не развивается постепенно; в ней нельзя

сомневаться, с ней нельзя хитрить, хотя она и проявляется не все-

гда одинаково; обыкновенно она овладевает человеком без спро-

са, внезапно, против его воли — ни дать ни взять холера или ли-

хорадка... Подцепит его, голубчика, как коршун цыпленка, и по-

несет его куда угодно, как он там ни бейся и ни упирайся...

В любви нет равенства, нет так называемого свободного соеди-

нения душ и прочих идеальностей, придуманных на досуге не-

мецкими профессорами... [Тургенев: V. 47]

Вообще, тема болезни — одна из основных в повести «Пере-

писка». Сквозным становится мотив «больного» поколения.

Герой считает, что главная проблема современного человека

заключается в неправильном развитии личности, в интеллек-

туальной изощренности, лишающей его способности к спон-

танному проявлению чувств и подрывающей его веру: У нас, русских, нет другой жизненной задачи, как опять-таки

разработка нашей личности <...> Не получив извне никакого оп-

ределенного направления, ничего действительно не уважая, ни-

чему крепко не веря, мы вольны делать из себя что хотим... <...> 402

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

И вот опять на свете одним уродом больше, <...> одним из тех

существ, обессиленной, беспокойной мысли которых не знакомо

вовек ни удовлетворение естественной деятельности, ни искрен-

нее страдание, ни искреннее торжество убеждения... Совмещая в

себе недостатки всех возрастов, мы лишаем каждый недостаток

его хорошей, выкупающей стороны... Мы глупы, как дети, но мы

не искренни, как они; мы холодны, как старики, но старческого

благоразумия нет в нас... Зато мы психологи. О да, мы большие

психологи! Но наша психология сбивается на патологию; наша

психология — это хитростное изучение законов больного со-

стояния и больного развития, до которых здоровым людям нет

никакого дела... А главное, мы не молоды, в самой молодости не

молоды! [Тургенев: V. 27]

Речь здесь идет уже не просто о кружковой психологии, но о

пороках, подкосивших целое поколение. И в этой связи знаме-

нательно, что, предвосхищая дальнейшие излияния героя, в предыстории повести изображается немец-доктор, над кото-

рым находящийся при смерти больной иронизирует:

…мы всячески старались убить время: играли вдвоем в дурачки, трунили над доктором. Мой земляк рассказывал этому весьма

лысому немцу разные небылицы на свой счет, которые доктор

всегда «давно предугадывал»; передразнивал его, когда он удив-

лялся какому-нибудь необыкновенному, небывалому припадку, кидал его лекарства за окно и т. д. <...> Алексей всякий раз отде-

лывался остротами насчет всех докторов вообще и своего в осо-

бенности <...> Перед самой смертью обычная веселость ему из-

менила: он с беспокойством заметался на постели, вздыхал, тоск-

ливо озирался... <...> Алексей, однако ж, скоро восторжествовал

над этим последним, поздним сожаленьем... «Послушайте, <...> наш доктор сегодня придет и найдет меня мертвым... Воображаю

себе его рожу...» И умирающий постарался его передраз-

нить... [Там же: 18]

Немец-доктор, самодовольно выписывающий рецепты безна-

дежному больному, в данном случае, — развернутая метафора

наивного жизнестроительства «по немецкому рецепту» (а

именно это подчеркивается затем в биографии главного ге-

роя). Ирония Тургенева вызвана, прежде всего, размышления-

ми над этой чертой «русского» характера: из-за безоглядного

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

403

следования авторитетам, он стремится эти авторитеты ниспро-

вергнуть8.

Ирония по отношению к немецким наставникам, которых

изображает Тургенев в 1840-е гг., усиливалась на фоне разоча-

рования самого писателя в той чисто рационалистической кар-

тине мира, которая предлагалась немецкими философа-

ми (прежде всего, Шеллингом и Гегелем), а также стремления

преодолеть свое раннее германофильство.

Несмотря на то, что образы немецких наставников как буд-

то бы продолжают ироническую традицию в изображении

немцев в 1820-е – 30-е гг., близость эта чисто типологическая.

8 Похожую функцию выполняет упоминание немецких учителей

в романе «Отцы и дети», где в финале изображается также врач-

немец. Правда, в отличие от героев-идеалистов, «учителями» Ба-

зарова, умирающего от тифа, но — в конечном итоге — от безот-

ветной любви, становятся философы-материалисты: «Вы собст-

венно физикой занимаетесь? — спросил в свою очередь Павел

Петрович. — Физикой, да; вообще естественными науками. —

Говорят, германцы в последнее время сильно успели по этой час-

ти. — Да, немцы в этом наши учители,— небрежно отвечал Ба-

заров. <...> — Тамошние ученые дельный народ. — Так, так. Ну, а об русских ученых вы, вероятно, не имеете столь лестного по-

нятия? — Пожалуй, что так. <...> — Что касается до меня,— за-

говорил он опять, не без некоторого усилия,— я немцев, греш-

ный человек, не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нут-

ру. Еще прежние туда-сюда; тогда у них были — ну, там Шиллер, что ли, Гётте... Брат вот им особенно благоприятствует... А те-

перь пошли всё какие-то химики да материалисты... — Порядоч-

ный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта,— перебил

Базаров» [Тургенев: VII. 27–28]. Появление доктора-немца в фи-

нале дополнительно акцентирует различие между проповедуемой

Базаровым доктриной и его личностью, которая оказывается на-

много шире и глубже. Если немцу-врачу (своего рода аналогу

«порядочного химика») остается лишь констатировать скорую

смерть героя, то впоследствии, как бы в противовес этим идеям, в романе говорится о «жизни бесконечной», что бросает допол-

нительный отсвет и на характер Базарова.

404

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Помимо гоголевских героев тут следует назвать лекаря из

«Станционного смотрителя» [Пушкин], а также персонажей из

повестей Н. А. Полевого («Блаженство безумия», «Эмма») [По-

левой 1989; 1986]. В повести «Эмма» немец-доктор — после-

дователь Месмера, досконально изучивший медицину и веря-

щий в магнетизм, остается совершенным профаном в области

человеческих чувств. Желая вылечить сошедшего с ума юно-

шу с помощью магнетизма, он приближает к нему юную Эм-

му, при этом не догадываясь о последствиях. В итоге Эмма

влюбляется в быстро выздоравливающего больного, и это

оканчивается для нее трагически.

Несмотря на, казалось бы, схожий сюжетный ход, герои

Полевого несопоставимы с доктором из повести «Переписка», и ни о какой преемственности не может идти речи. Полевой, находясь под влиянием Гофмана, варьирует в своих текстах

его образы и сюжеты (ср. явную проекцию повести «Блажен-

ство безумия» на новеллы «Песочный человек» и «Повелитель

блох» или же отсылки к повести «Магнетизер» в «Эмме»), то-

гда как тургеневские герои, во-первых, отсылают к другим

источникам, а во-вторых, имеют совершенно иную функцию.

Именно по функции они отличаются также от гоголевских

Шиллера и Гофмана. Гоголь, с нашей точки зрения, пародийно

переосмысляет гофмановские сюжеты: именно с этой целью

он называет его именем русского немца. Этой же цели служит

и абсурдистская сюжетная коллизия «Невского проспекта»: мечтатель-художник, влюбившись в проститутку, идеализиру-

ет ее в своих мечтах. Он пытается наставить ее на истинный

путь, но его усилия оказываются тщетными, в результате чего

он кончает жизнь самоубийством.

В отличие от Гоголя, Тургенев сосредотачивается на пси-

хологическом типе, сформировавшемся в 1840-е гг., и критике

тех условий, которые помешали «правильному» развитию его

личности. Поэтому ироническое изображение немцев в этот

период становится для него не просто способом преодолеть

прежние увлечения, но, главным образом, отражает его мысль

о пагубном отсутствии в «русском характере» самостоятель-

ности. И в этом аспекте логика Тургенева отчасти пересекает-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

405

ся с логикой славянофилов. Однако основным остаются все же

личные искания самого писателя.

Эта ситуация меняется уже в 1850-е гг., когда Тургенев пе-

реходит от критики высокой немецкой культуры к ее утвер-

ждению, однако это утверждение происходит как бы на новом

уровне и не равняется его германофильству в студенческий

период. Теперь Тургенев подходит к немецкому культурному

наследию дифференцировано, проводя четкую границу между

высокой культурой и ее искаженной рецепцией — «филистер-

ством». Об отражении этой позиции в «Якове Пасынкове» и

«Фаусте», а также о причинах подобной переоценки речь пой-

дет далее.

Б. «Филистеры» и «подлинные» романтики

в произведениях 1840-х – 50-х гг.

Немцы-наставники в новеллистике Тургенева 1850-х гг., как

и в предшествующий период, изображаются иронически. Но, в отличие от произведений 1840-х гг., теперь эти сниженные

образы возникают на фоне утверждения несомненной ценно-

сти немецкой высокой культуры. Жизненным кредо Якова Па-

сынкова, названного «последним романтиком», является “Resignation” Шиллера, а заглавие повести «Фауст» воспроизво-

дит название произведения — символа немецкого искусства.

Выявить причины иронического отношения писателя к немец-

ким персонажам в новый период творчества, с нашей точки

зрения, поможет анализ оппозиции «филистеры — подлинные

романтики». У Тургенева она имела два ярко выраженных ас-

пекта. Во-первых, «филистерство» в его текстах могло тракто-

ваться в традиционном смысле, как узость взглядов и самодо-

вольное невежество. И именно это значение подчеркнул

Р. Ю. Данилевский в немецких образах рассказа «Яков Па-

сынков», отмечая, что «повесть <так у Данилевского. — Е. Ф.> вобрала в себя традиционный мотив, шедший от русской ро-

мантической прозы В. Ф. Одоевского и Н. А. Полевого, — про-

тивопоставление незаурядной личности пошлому обыватель-

скому мирку, показанному к тому же в наиболее выразитель-

406

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ной и литературно «опробованной» форме немецкого фили-

стерства» [Данилевский 1977: 48].

Во-вторых, Тургенев мог вкладывать в это понятие политиче-

ский смысл, и это значение отразилось в его статьях 1840-х гг.

Исключением является лишь ранняя рецензия на русский

перевод «Вильгельма Телля», в которой слово «филистерство»

по смыслу близко к трактовке 1820-х – 30-х гг. Но и тут Тур-

генев, очевидно, обращался не к русской литературной тради-

ции, а к другим источникам. Стремясь преодолеть свойствен-

ное многим его сверстникам (и ему самому) поклонение не-

мецкой культуре и дать ей более рациональную оценку, писа-

тель замечал о шиллеровском герое: «Он человек необыкно-

венный, но вместе с тем филистер: он настоящий немец... Ге-

гель походил лицом, в одно и то же время, на древнего грека и

на самодовольного сапожника» [Тургенев: I. 189].

По всей вероятности, Тургенев почерпнул этот эффект-

ный (и вполне гоголевский) прием из современной немецкой

литературной критики, за которой он в этот период следил

особенно пристально. В 1840 г. в «Отечественных записках»

был опубликован разбор сочинения немецкого критика

Г. Маргграфа, включающий фрагменты из его книги, переве-

денные на русский язык [Неверов]9. Книга “Deutschland’s jüngste Literatur und Cultur-Epoche. Charakteristiken von Hermann Marggraff” (1839) представляла собой обзор совре-

менной немецкой литературы, который автор предварял ана-

лизом общественной ситуации в Германии и ее исторических

корней. Маргграф считал, что «характеристика лиц <...> тесно

соединена с характеристикой всего народа и эпохи», и, в этой

связи, уделил много внимания описанию «немецкого характе-

ра». Приписываемую немцам сентиментальность он объяснял

9 Вполне возможно, что писателю был известен оригинал. Автор

рецензии, Я. М. Неверов, был приятелем Тургенева, с которым

они неоднократно встречались в Берлине. Тургенев мог ознако-

миться с сочинением Маргграфа и позднее, в 1846–1847 гг., когда

намеревался писать статью о немецкой литературе [Панаев: 12; Некрасов: X. 61–62].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

407

влиянием литературы XVIII в., тогда как мечтательность и

мистицизм он считал исконными свойствами немецкого ха-

рактера:

Немцы именно тем странны и чудны, что хотя сами и не верят

чудесам, но стараются их открывать во всем. Им желалось бы, чтоб были чудеса; они хотят наслаждаться впечатлениями сверх-

чувственного мира, потому что их собственный, действительный

мир, лишенный всякой живой деятельности, производит на них

слишком слабые впечатления. Сапожник неохотно остается за

своей колодкой и, как Яков Бём, углубляется в мистические ум-

ствования; Сведенборг, скандинав Сведенборг, этот нравствен-

ный Калиостро, мог родиться только в племени германском.

Только немцу, каков был Лафатер, могла прийти в голову мысль

человеческий нос принимать за средоточие мирового поряд-

ка [Неверов: 25].

В этом ироническом пассаже как бы сглаживается граница

между «земным» существованием немцев и их устремлениями

к «сверхчувственному» миру. Маргграф выделяет ключевую, с его точки зрения, особенность немецкого сознания — спо-

собность свободно переходить от насущных проблем в об-

ласть умозрительного, которая как бы нейтрализует противо-

речие между двумя этими сферами. То же утверждает в своей

рецензии и Тургенев, оценивая, однако, эту особенность более

негативно.

Подобно Маргграфу, Тургенев в своей статье исходит из

представления о том, что ценность художественного произве-

дения определяется тем, в какой степени оно воплотило в себе

«национальный дух», сформировавшийся в результате исто-

рических процессов и развития национальной культуры: «не-

достатки человека истинно великого, точно так же, как и его

качества и вообще вся его личность, самым тесным образом

связаны с недостатками, качествами и личностью его народа.

«Телль», любимое произведение немцев, во всех отношениях

выражает германский дух» [Тургенев: I. 189].

Более того, в это время Тургенев неоднократно пробует се-

бя в роли критика и, в поисках методов литературного анали-

за, обращается к немецкой литературной критике, которая бы-

408

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ла ему хорошо известна. Вероятно, к концу 1846 г. у Тургене-

ва даже созревает решение написать большую статью о совре-

менной немецкой литературе, о которой в начале 1847 г. ему

напоминают Некрасов и Панаев [Панаев: 12; Некрасов: X. 61–

62]. Все это позволяет предположить, что идея о слиянии в не-

мецкой ментальности «величия» и духовной ущербности, как

и некоторые другие рассуждения писателя о немецком харак-

тере были почерпнуты, скорее из современной немецкой кри-

тики, чем из русской литературы 1820-х – 30-х гг.

Отказ Тургенева от реализации своего критического замы-

сла, видимо, связан с изменившимся историческим и литера-

турным контекстом конца 1840-х гг. На фоне установки на

«социальность» в искусстве, которую требует от русских ав-

торов в это время Белинский, а также провозглашенной им

борьбы с романтизмом, в это время для Тургенева и его со-

временников особенно актуальными становятся происходящие

в Германии общественные процессы, а немецкое искусство

как бы отходит на второй план. В ходе их осмысления меняет-

ся и тургеневская трактовка «филистерства».

Новое понимание филистерства писатель выразил в рецен-

зии на русский перевод «Фауста» (1844). В ней отмечаются не

только слабые стороны трагедии Гете, к которым Тургенев

относит всю вторую часть, но и подвергается критике лич-

ность немецкого поэта. Статья начинается с достаточно об-

ширного, с учетом объема рецензии в целом, описания исто-

рических предпосылок, благодаря которым сложился особый

этнопсихологический тип. Согласно Тургеневу, на его форми-

рование повлияли раздробленность немецких земель и рас-

пространение романтической культуры с ее вниманием к ин-

дивидуальности: «Немец вообще не столько гражданин, сколько человек; у него чисто человеческие вопросы предше-

ствуют вопросам общественным». В равнодушии к общест-

венным проблемам Тургенев обвиняет и Гете, воспроизводя

при этом мнение, высказанное Белинским в рецензии на вто-

рое издание сочинений Гете (1842):

Царь внутреннего мира души, поэт по преимуществу субъектив-

ный и лирический, Гёте вполне выразил собою созерцательную, Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

409

аскетическую сторону национального духа Германии, а вместе с

нею необходимо должен был вполне выразить и все крайности

этой стороны. Чуждый всякого исторического движения, всяких

исторических интересов, обожатель душевного комфорта до бес-

страстия ко всему, что могло смущать его спокойствие — даже к

горю своего ближнего, немец вполне, которому везде хорошо и

который со всем в ладу, Гёте невыносимо велик в большей части

своих лирических произведений, в своем «Фаусте» — этой лири-

ческой поэме в драматической форме... [Белинский 1979: 282]

Однако Тургенев в своей статье дает более резкую формули-

ровку — он называет Гете эгоистом. Эгоизм в данном случае

означает равнодушие к общественным проблемам и уход в

собственный внутренний мир: «как поэт Гёте не имеет себе

равного, но нам теперь нужны не одни поэты... мы (и то, к со-

жалению, еще не совсем) стали похожи на людей, которые при

виде прекрасной картины, изображающей нищего, не могут

любоваться «художественностью воспроизведения», но пе-

чально тревожатся мыслию о возможности нищих в наше вре-

мя» [Тургенев: I. 219]. Таким образом, филистерство отожде-

ствляется с равнодушием к социальным проблемам и граж-

данской пассивностью и распространяется не только на про-

стых бюргеров, но и на выдающихся деятелей немецкой куль-

туры. Эту концепцию писатель развивает далее в статье

«Письма из Берлина» (1847).

В этой статье, описывающей предреволюционную ситуа-

цию в Германии, представление о двойственности «немецкого

характера» заменяется разделением немцев на две категории, которые Н. А. Мельгунов определил как «буршей» и «фили-

стеров» [Мельгунов].

В «Письмах» Тургенев оценивает общественную ситуацию

в Германии амбивалентно. Статья иронична, многое в ней за-

вуалировано. Это было вызвано, прежде всего, цензурными

соображениями, но не только. С одной стороны, писатель кон-

статирует «большие внутренние перемены», совершившиеся

в немецком обществе, и признает, что Берлин является одним

из центров европейского движения. Он поддерживает переход

немцев к увлечению общественными проблемами, иронизируя

410

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

над их (и своими) прежними восторгами перед спекулятивной

философией:

В сороковом году с волненьем ожидали Шеллинга, шикали с

ожесточеньем на первой лекции Шталя, воодушевлялись при од-

ном имени Вердера, воспламенялись от Беттины, с благоговени-

ем слушали Стеффенса; теперь же на лекции Шталя никто не хо-

дит, Шеллинг умолк, Стеффенс умер, Беттина перестала красить

свои волосы... Один Вердер с прежним жаром комментирует ло-

гику Гегеля, не упуская случая приводить стихи из 2-й части

«Фауста»; но увы! — перед «тремя» слушателями, из которых

только один немец, и тот из Померании [Тургенев: I. 291–292].

С другой стороны — иронию писателя вызывают и новые по-

ветрия, распространившиеся в немецкой среде. Тургенев кон-

статирует упадок искусства и несколько высокомерно оцени-

вает выходящие в свет книги демократического направления: На днях появилась здесь книга пресмешная и претяжелая, впро-

чем, очень строгая и сердитая, некоего г. Засса; он разбирает бер-

линскую жизнь по частичкам, и за недостатком других «элемен-

тов или моментов» общественности, с важностью характеризует

здешние главные кондитерские... [Там же: 292]

По мнению Тургенева, ни первая, ни вторая группы не спо-

собны повлиять на государственную политику и изменить су-

ществующую общественную ситуацию. Поэтому город, «где

встают в шесть часов утра, обедают в два и ложатся спать го-

раздо прежде куриц <...>, где в десять часов вечера одни ме-

ланхолические и нагруженные пивом ночные сторожа скита-

ются по пустым улицам да какой-нибудь буйный и подгуляв-

ший немец идет из «Тиргартена» и у бранденбургских ворот

тщательно гасит свою сигарку», ибо «немеет перед законом», с точки зрения писателя, «до сих пор еще не столица» [Там

же: 291]. Такая оценка немецкого общества была вызвана не

только революционными ожиданиями Тургенева. Речь шла о

ключевом для самих немцев вопросе объединения Германии, который, по мнению писателя, не мог быть решен удовлетво-

рительно с учетом политической «неразвитости» немецкого

общества, т. к. сама немецкая ментальность, по Тургеневу, па-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

411

радоксальным образом препятствовала консолидации немцев

в единую нацию. Иначе говоря, Тургенев признает существо-

вание немецкого «национального характера» и тем самым со-

лидаризируется с романтической концепции нации, но воз-

никновение немецкой «политической нации» кажется ему со-

мнительным.

Эту мысль хорошо понял Н. А. Мельгунов, написавший

в ответ полемическую статью «Бурши и филистеры»10. Автор, намекая на Тургенева, отмечал, что в России немецкое обще-

ство склонны разделять на «буршей» (представителей акаде-

мических кругов) и «филистеров» (бюргеров) и оценивать обе

эти части как «равно ничтожные» [Мельгунов: 150]. Мельгу-

нов считал такое деление устаревшим и несоответствующим

реальной структуре немецкого общества, а описание происхо-

дящего в Германии общественного брожения как смены одной

группы (бурши) другой (филистеры) — схематичным и шови-

нистическим. С точки зрения Мельгунова, оживление немец-

кой общественной жизни, научные и технические достижения

и главное, — «упорное, хотя и мирное стремление завоевать

себе гражданственность», — напротив, свидетельствовали о

близости окончательного решения проблемы объединения

Германии [Там же: 153].

Мельгунов, однако, заблуждался относительно источников

тургеневской классификации. Говоря о том, что она устарела, он возводил ее к творчеству немецких романтиков — Виланда, Жан Поля, Бёрне, в произведениях которых сочеталось «все, что тогдашняя германская жизнь заключала в себе идеально-

возвышенного и филистерски-мелкого» [Там же: 151]. С на-

шей точки зрения, Тургенев отталкивался в большей степени

от политической публицистики, прежде всего, высказываний

своего друга Бакунина, еще в 1842 г. опубликовавшего статью

«Реакция в Германии» [Бакунин 1987]. Это своего рода рево-

люционный манифест, в котором автор делит немецкое обще-

ство на группы, придерживающиеся разных политических сим-

10 Он полемизировал и с более ранними мнениями, высказанными

Тургеневым в рецензии на русский перевод «Фауста».

412

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

патий (консерваторы и либералы), однако все они, с его точки

зрения, консервативны. Бакунин призывает к отказу от поли-

тических заблуждений и признанию «принципа отрицания»: Все народы и все люди исполнены каких-то предчувствий, и вся-

кий, чьи жизненные органы еще не парализованы, смотрит с тре-

петным ожиданием навстречу приближающемуся будущему, ко-

торое произнесет слово освобождения. <...> И потому мы взыва-

ем к нашим заблудшим братьям: покайтесь! покайтесь! царство

божие близко! Позитивистам мы говорим: «Откройте ваши ду-

ховные очи, предоставьте мертвецам погребать своих мертвых и

убедитесь наконец, что духа вечно юного, вечно рождающегося

нечего искать в обрушившихся развалинах!» А соглашателей мы

увещеваем раскрыть свои сердца для истины и освободиться от

своей убогой и слепой мудрости, отказаться от своего теоретиче-

ского высокомерия и холопского страха, который сушит их души

и парализует их движения [Бакунин 1987: 225–226].

«Позитивисты» в данном случае — люди, придерживающиеся

«положительного принципа», противоположного революци-

онному, т. е. чистые консерваторы; соглашатели — либералы, но и они не желают перемен. «Освобождение», по мнению

Бакунина, придет независимо от них. Концепция Тургенева

полемична: именно благодаря тому, что немецкое общество

политически незрело (две «равно ничтожные» группы буршей

и филистеров), революция и, тем более, изменения на полити-

ческой карте Европы маловероятны.

Во второй половине 1840-х гг. точка зрения Бакунина на

немецкую политику становится более радикальной. Ему был

необходим образ внешнего врага, которым он объявляет «не-

мечину, пожирающую государства» [Бакунин 1920: 53]. В ре-

чи, произнесенной в ноябре 1847 г. в честь годовщины поль-

ского восстания, он заявлял, что врагом поляков является не

русский народ, а «монарх немецкого происхождения, который

не поймет никогда ни нужд, ни характера русского народа и

правление которого, странная смесь монгольской грубости и

прусского педантизма, совершенно исключает национальный

элемент» [Там же: 42]. Эту мысль он развивает в «Воззвании к

славянам» (1848): «Ведь, кто же этот Николай? Славянин?

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

413

Нет, голштинско-готторпский господин на славянском троне, тиран чужеземного происхождения! — Друг своего народа?

Нет, расчетливый деспот, без сердца, без всякого чувства ко

всему русскому, ко всему славянскому» [Бакунин 1920: 56].

В «Воззвании» он умело склоняет аудиторию против Авст-

рии, утверждая, что она действует согласованно с немецким

правительством, которое «против воли действительной немец-

кой нации, только и мечтает о расширении немецкого влады-

чества и о покорении всех ненемецких народов, живущих на

так называемой немецкой земле» [Там же: 53]. Цель и причи-

ны этой политической пропаганды очевидны — возможное

объединение Германии представляет угрозу для проживаю-

щих на немецких территориях славянских народов, которых

Бакунин призывает к консолидации. Поэтому стремление нем-

цев к объединению преподносится как несвойственное их на-

ции и выгодное лишь с точки зрения немецкого правительства.

В отличие от Бакунина, Тургенев не был сторонником сла-

вянского объединения, радикализм был ему чужд. Однако весь

этот поток информации создавал то дискурсивное пространст-

во, в котором он находился. Поэтому, с нашей точки зрения, его тезис о неспособности немцев к объединению как нацио-

нальном свойстве является отголоском революционных идей

Бакунина. Сам пренебрежительный тон «Писем из Берлина»

связан, очевидно, не с жанром иронического письма, а с вклю-

ченностью в этот идеологический поток. Само понимание фи-

листерства в политическом ключе вытекало из осмысления

предреволюционной ситуации в Германии, но как только об-

становка стабилизировалась, этот вопрос перестал быть акту-

альным, и Тургенев, говоря о филистерах, уже вкладывал в это

понятие традиционный смысл (как отметил Р. Ю. Данилев-

ский).

Однако следует разобраться, действительно ли он возвра-

щается к традиции 1820-х – 30-х гг., или же его ирония по от-

ношению к немцам в произведениях 1850-х гг. объясняется

другими причинами.

На первый взгляд, в рассказе «Яков Пасынков» повторяется

основная тургеневская коллизия 1840-х гг. — в юности герою

414

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

были свойственны книжные представления о жизни, и он не

избежал «интеллектуального романа»:

Предметом его страсти была племянница Винтеркеллера, белоку-

рая, миленькая немочка, с пухленьким, почти детским личиком и

доверчиво-нежными голубыми глазками. Она была очень добра и

чувствительна, любила Маттисона, Уланда и Шиллера и весьма

приятно произносила стихи их своим робким и звонким голосом.

Любовь Пасынкова была самая платоническая; он видел свою

возлюбленную только по воскресеньям (она приезжала играть в

фанты с Витеркеллеровыми детьми) и мало с ней разговаривал; зато однажды, когда она ему сказала “Mein lieber, lieber Herr Jacob!” он всю ночь не мог заснуть от избытка благополучия. Ему

и в голову не пришло тогда, что она всем его товарищам говори-

ла: “mein lieber”. Помню я также скорбь его и уныние, когда

вдруг распространилось известие, что фрейлейн Фридерике <...> выходит замуж за герра Книфтуса, владельца богатой мясной

лавки, очень красивого и даже образованного мужчину, и выхо-

дит не из одного повиновения родительской воле, но и по любви.

Очень тяжело было тогда Пасынкову, и особенно страдал он в

день первого посещения молодых. Бывшая фрейлейн, теперь уже

фрау Фридерике, представила его, опять под именем lieber Herr Jacob, своему мужу, у которого всё блестело: и глаза, и завитые в

кок черные волосы, и лоб, и зубы, и пуговицы на фраке, и цепоч-

ка на жилете, и самые сапоги на довольно, впрочем, больших, носками врозь поставленных ногах. Пасынков пожал господину

Книфтусу руку и пожелал ему (и искренно пожелал — я в этом

уверен) полного и продолжительного счастья. Это происходило

при мне. Помню я, с каким удивлением и сочувствием глядел я

тогда на Якова. Он казался мне героем!.. И потом какие грустные

происходили между нами беседы! «Ищи утешения в искусст-

ве», — говорил я ему. «Да, — отвечал он мне, — и в поэзии». —

«И в дружбе», — прибавлял я. «И в дружбе», — повторял он.

О, счастливые дни!.. [Тургенев: V. 61]

По версии рассказчика, и детская любовь к юной немке, и от-

ношения с Машей — девушкой из народа, свидетельствуют

о трагической судьбе Якова, так и не испытавшего взаимной

любви с женщиной, близкой ему по уровню интеллектуально-

го развития. Однако логика самого повествования подталкива-

ет к иным выводам. «Естественный» идеалист Пасынков про-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

415

ходит в юности через искус кружковой философии и интел-

лектуального романа, успешно их преодолевая. К концу жизни

он «возвращается» к собственным, в том числе и националь-

ным, истокам — он едет в Новгород, где происходит его зна-

комство с Машей, а затем повторяет маршрут и судьбу своего

погибшего отца, отправляясь в Сибирь.

Более того, увлечение немецкой культурой не противоре-

чит русской идентичности Якова. Его религиозность, отме-

ченная в рукописном варианте (рассказчик советует ему ис-

кать утешения не только в поэзии и дружбе, но и в рели-

гии [Тургенев: V. 406]) лишь подчеркивается цитатой из сти-

хотворения И. И. Козлова: «Над нами / Небо с вечными звез-

дами... / А над звездами их Творец...» [Там же: 62], источни-

ком которого, по наблюдению Р. Ю. Данилевского, послужил

рефрен гимна Шиллера к радости [Тургенев и его современ-

ники: 47–49]; “Resignation” Шиллера, ставшее девизом героя, гармонирует с его «русской» покорностью судьбе. Даже сцена

бреда умирающего Якова — место, в котором утверждение

«русскости» героя достигает своей кульминации: Какие деревья! — шептал он, — до самого неба. Сколько на них

инею! Серебро... Сугробы... А вот следы маленькие... то зайка

скакал, то бел горностай... Нет, это отец пробежал с моими бума-

гами. Вон он... Вон он! Надо идти; луна светит. Надо идти сыс-

кать бумаги... А! Цветок, алый цветок — там Софья... Вот коло-

кольчики звенят, то мороз звенит... Ах, нет; это глупые снегири

по кустам прыгают, свистят... Вишь, краснозобые! Холодно...

А! [Тургенев: V. 78] —

и тут же дополняется самохарактеристикой героя, отсылаю-

щей к немецкой культуре: «Мечтателем родился, мечтате-

лем!» [Там же: 79].

Концепция русского характера, сформированного, в том

числе, европейскими источниками, вытекала из прежних спо-

ров со славянофилами, которые актуализировались в памяти

писателя в связи с празднованием юбилея Московского уни-

верситета в январе 1855 г. Именно в это время создается пер-

вый вариант рассказа «Яков Пасынков» [Там же: 402].

416

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Тургенев по приглашению славянофилов был одним из

участников их дружеского вечера в Москве, а затем в Абрам-

цеве, где не обошлось без споров в духе 1840-х гг. Обсужде-

ние Крымской войны на этом вечере вскоре переросло в раз-

мышления о враждебности Европы к России и о превосходст-

ве русской (православной) культуры над европейской (католи-

ческой и протестантской), значение которой отрицалось [Ле-

бедев: 282–287]. Как бы в противовес этим идеям герой турге-

невского рассказа не утрачивает своей русской идентичности, несмотря на свою укорененность в немецкой культуре, или, выражаясь иначе, — не становится «немцем». В этой связи

ключевым оказывается противопоставление «русского» харак-

тера «немецкой» ментальности, представителями которой вы-

ступают в рассказе «добрый немец» Винтеркеллер, сентимен-

тальная, но приземленная Фридерике и ее недалекий избран-

ник. И то, что Тургенев возвышает «русского европейца» Па-

сынкова на фоне немцев, которые изображаются «филистера-

ми», свидетельствует о вторжении в тургеневское творчество

антинемецких идей, вытекавших, конечно же, не из иронично-

го дискурса 1830-х гг., но из современных событий — «крика

немцев против славян» [Бакунин 1921: 97], поднявшегося в не-

мецкой печати после подавления пражского восстания, а затем

и после Крымской войны.

Однако зачем в таком случае Тургенев так акцентирует

участие немецких источников в формировании русского ха-

рактера и почему вообще концепция «русского европейца»

оказывается для него столь важна? Для ответа на эти вопросы

рассмотрим персонажей этого рассказа более подробно.

Образ Пасынкова не лишен едва уловимой авторской иро-

нии, касающейся его книжных представлений о жизни в юно-

сти. Они мешают Якову разглядеть свою возлюбленную, ко-

торая вполне соответствует характеристике, данной еще Бе-

линским в 1835 г.:

одно из этих милых, кротких созданий, немочек-кухарочек, кото-

рых я люблю до смерти и которых еще никогда не видывал, ко-

торые обещают избранному ими юноше и супружескую верность

до гроба, и вкусно сваренный суп из картофеля, и тихое упоение

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

417

романтической любви, и самый классический порядок в доме и

на погребе, которые сначала изображаются с серафимскими кры-

льями, а потом с связкою ключей, которые, наконец, начинают

свое поприще идеалами, а оканчивают кухнею и прачечною [Бе-

линский 1976: 374].

Белинский оценивал таким образом героиню романа Полевого

«Аббаддонна», в котором поэт-романтик Рейхенбах в конеч-

ном итоге предпочел детскую влюбленность любови к роко-

вой женщине. Однако Генриетта, испытывающая во время ув-

лечения Рейхенбаха актрисой Элеонорой муки отверженной

любви, вызывает у критика «живейшее сострадание к своему

положению». Итогом романа становится воссоединение Рей-

хенбаха с Генриеттой [Полевой 1840].

Но уже в 1841 г. Белинский отзывался о романе Полевого

менее благожелательно. Он осудил в «Аббаддонне» «ложное

прекраснодушие» — «детское, бессильное, фразерское и

смешное», смешное тем более, что сам Полевой и «не думал

издеваться над ним, но от чистого сердца убежден, что пред-

ставил нам в своем Рейхенбахе истинного поэта, душу глубо-

кую, пламенную, могучую. И потому его Рейхенбах есть что-

то уродливое, смешное, не образ и не фигура, а какая-то кара-

кулька, начерченная на серой и толстой бумаге дурно очинён-

ным пером» [Белинский 1978: 491–492]. Мелкой и далекой от

жизни кажется критику любовь Рейхенбаха к Генриетте —

«простой девушке без образования, без эстетического чувства, но хорошенькой, добренькой и молоденькой. Кто не был

мальчиком и не влюблялся таким образом, и в кузину, и в со-

седку, и в подругу по детским играм? Но у кого же такая лю-

бовь и продолжалась за ту эпоху, когда воротнички a l’enfant меняются на галстух? Рейхенбах думает об этом иначе, и во

что бы то ни стало хочет обожать Генриетту до гробовой дос-

ки. Она тоже не прочь от этого». Финал романа, в котором ге-

рой избирает «обыкновенный удел» — семейное счастье с

Генриеттой, трактуется критиком как торжество пошлости:

«О, честное компанство добрых мещан! О, великий поэт, вы-

шедший из маленькой фантазии! Видите ли, как ложная, натя-

нутая идеальность сходится наконец с пошлою прозою жизни, 418

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

мирится с нею на конфектных страстишках, картофельных

нежностях и плоских шутках?.. Это не то, что на человеческом

языке называется “любить”, а то, что на мещанском языке на-

зывается “амуриться”...» [Белинский 1978: 492–493].

Известно, что Белинский послужил одним из прототипов

Пасынкова. Тургенев в своем тексте буквально реализует от-

дельные формулировки из его статьи. С этой целью вводится

история первой любви героя. Она соответствует юному воз-

расту героя, здесь как бы звучит мысль Белинского: «Кто не

был мальчиком и не влюблялся таким образом, и в кузину, и в

соседку, и в подругу по детским играм?» Но Яков преодолева-

ет свое детское увлечение, как только «воротнички a l’enfant меняются на галстух». Риторическая формулировка Белинско-

го буквально воплощается в тексте — до описания любви Па-

сынкова к Фредерике упоминается его платье, перешитое «из

поношенных камлотовых капотов (большей частью табачного

цвета)» матери Винтеркеллера, «престарелой, но еще очень

бойкой и распорядительной лифляндки», которое становится

предметом насмешек его товарищей («бабьий капот»). Но в

следующем за «немецким эпизодом» абзаце говорится, что по-

взрослевший и переживший свое детское увлечение Пасынков

«вместо камлотовых курток и брюк получал уже обыкновен-

ную одежду, в воздаяние за уроки по разным предметам, кото-

рые преподавал младшим воспитанникам» [Тургенев: V. 62].

Тем не менее, семейное счастье, которое, по мысли Белин-

ского, становится «обыкновенным уделом» опошлившихся

героев-идеалистов, уготовано в Тургеневском рассказе «кра-

сивому и даже образованному» Книфтусу и самодовольному

Асанову. Оба эти героя сливаются в бредовом сознании уми-

рающего Пасынкова: «А! вот Асанов... Ах да, ведь он пуш-

ка — медная пушка, и лафет у него зеленый. Вот отчего он

нравится» [Там же: 78] — ср. с портретом Книфтуса, «у кото-

рого всё блестело: и глаза, и завитые в кок черные волосы, и

лоб, и зубы, и пуговицы на фраке, и цепочка на жилете, и са-

мые сапоги на довольно, впрочем, больших, носками врозь

поставленных ногах» [Там же: 61].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

419

Очевидно, статья Белинского почти пятнадцатилетней дав-

ности о не самом популярном романе Полевого актуализиро-

валась в сознании Тургенева в условиях современной литера-

турной ситуации. К середине 1850-х гг. все более влиятельны-

ми становятся писатели радикального направления, не бояв-

шиеся конкуренции с уже признанными литераторами. Новое

поколение авторов «Современника» активно продвигало свои

идеи, противопоставляя себя предшественникам. Несколько

месяцев спустя после публикации тургеневского рассказа, вы-

сказывание Белинского об «Аббаддонне» было полностью

процитировано в «Очерках гоголевского периода русской ли-

тературы» Чернышевского [Чернышевский 1984: 42–43]. Оче-

видно, эта цитата была приведена не только с целью выдвиже-

ния Гоголя, но и для того, чтобы осудить «ложный роман-

тизм» людей 1840-х гг.

На этом фоне одной из ключевых задач Тургенева стано-

вится реабилитация поколения 1840-х гг. В этой связи он под-

черкивает русскую идентичность Якова Пасынкова, представ-

ляя «немецкий» эпизод как характерное заблуждение юности

своего героя. Тогда как немецкая культура — тот самый «знак»

1840-х гг., — сформировавшая характер Пасынкова, утвержда-

ется как абсолютная ценность. В отличие от периода 1840-х гг., когда европейские влияния на формирование личности рус-

ского человека изображались как пагубные, теперь, в изменив-

шемся общественном и литературном контексте, они понима-

ются как неотъемлемая черта тургеневского поколения.

Разумеется, Тургенев далек от идеализации людей

1840-х гг. — они, с его точки зрения, не лишены недостатков, но недостатки эти, по Тургеневу, глубоко трагичны и потому

себя оправдывают. Так, Яков Пасынков, в отличие от фрей-

лейн Фридерике, у которой увлечение Шиллером не противо-

речит вполне практическим устремлениям, не способен со-

вместить эти две стороны в своей жизни, что и приводит его

к трагическому финалу. Это качество, своего рода догматизм, особенно характерно для тургеневских русских героинь.

Такова Вера в «Фаусте», в которой материнское воспитание

подавило присущую ей страстность и впечатлительность.

420

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

В результате контакта Веры с подлинным искусством, дрем-

лющие в ней силы пробуждаются, и героиня, не выдержав их

натиска, умирает. Такая восприимчивость Веры не к художе-

ственной литературе в целом11, а именно к «Фаусту» знамена-

тельна. Именно немецкий романтизм подталкивает ее к пере-

оценке своей прежней жизни. На чтении «Фауста» в числе

слушателей присутствует учитель немецкого Шиммель —

«старый немец, в коротеньком коричневом фраке, чистый, вы-

бритый, потертый, с самым смирным и честным лицом, с без-

зубой улыбкой, с запахом цикорного кофе». Шиммель живо

реагирует на чтение «Фауста»:

Первое восклицание сочувствия вырвалось у немца, и в продол-

жение чтения он один нарушал тишину... «Удивительно! возвы-

шенно! — твердил он, изредка прибавляя: — А вот это глубо-

ко» <...> когда я кончил, когда прозвучало это последнее «Ген-

рих!» — немец с умилением произнес: «Боже! как прекрас-

но!» [Тургенев: V. 106–107].

Реакция Веры контрастна — она молчала и «не шевелилась»

на протяжении всего чтения, лицо ее было бледным. Глубокое

душевное потрясение, которое переживает героиня, несоизме-

римо с несколько банальными восторженными восклицаниями

Шиммеля. Однако дело не столько в том, что впечатления Ве-

ры глубоки, а восхищение Шиммеля — поверхностно. Турге-

нев здесь отмечает другую психологическую особенность сво-

их героев.

Шиммель вполне способен понимать высокое искусство и

наслаждаться природой. Его различие с Верой состоит в том, 11 «Мы много читали, много толковали с ней в течение этого

месяца. Читать с ней — наслаждение, какого я еще не испыты-

вал. Точно новые страны открываешь. В восторг она ни от чего

не приходит: всё шумное ей чуждо; она тихо светится вся, когда

ей что нравится, и лицо принимает такое благородное и доброе...

именно доброе выражение. С самого раннего детства Вера не

знала, что такое ложь: она привыкла к правде, она дышит ею, а потому и в поэзии одна правда кажется ей естественной» [Тур-

генев: V. 111–112].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

421

что он не проводит непреодолимой границы между бытом и

сферой высокого искусства, не делает их взаимоисключаю-

щими:

Он поднял глаза к небу: Сколько звезд! — медленно проговорил

он, понюхав табаку, — и это все миры, — прибавил он и понюхал

в другой раз <...> после нравственного удовольствия физический

отдых столь же благодетелен, сколь полезен — возразил добрый

немец и выпил рюмочку водки [Тургенев: V. 107–109].

У Веры такая способность отсутствует, ведь Ельцова, разде-

лив мир на две сферы — эстетическую и практическую («Я

думаю, надо заранее выбрать в жизни: или полезное, или при-

ятное», — курсив Тургенева), уже в детстве оградила свою

дочь от всего, что могло воздействовать на ее воображение.

Повзрослев и столкнувшись с неведомой ей прежде областью, Вера по-прежнему не может совместить эти две стороны своей

жизни, однако теперь из нее вытесняется все «полезное».

Приобщившись к немецкой культуре и отрекшись от «быта», героиня, таким образом, оказывается беззащитной перед жиз-

нью. Это хорошо показано в сцене катания на лодке, где глав-

ных героев сопровождает Шиммель:

…ветер усилился, волны покатились довольно большие, лодку

слегка накренило; ласточки зашныряли низко вокруг нас. Мы пе-

реставили парус, начали лавировать. Ветер вдруг перескочил, мы

не успели справиться — волна шлепнула через борт, лодка

сильно зачерпнула. И тут немец показал себя молодцом; вырвал у

меня веревку и поставил парус как следовало, промолвив притом:

«Вот как это делается в Куксгафене!» — “So macht man’s in Cuxhafen!” [Там же: 115].

Тем не менее, односторонность главных персонажей ставится

в повести превыше целостности, свойственной немцу Шимме-

лю, который изображен иронически. Это в высшей степени

характерно для той эпохи, в которую создается «Фауст» — как

уже было сказано, Крымская война вызвала мощную волну

патриотизма в русской среде. Однако подобная оценка была

связана также и с личными исканиями и размышлениями са-

422

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

мого Тургенева о ключевой для него в этот период проблеме

целостной, лишенной внутренних противоречий личности.

Середина 50-х гг. была для писателя непростым временем

как в личностном, так и в профессиональном плане. В связи с

увлечением пессимистической философией Шопенгауэра Тур-

генев стремится выработать новую жизненную стратегию, ко-

торая помогла бы ему «избежать разрушительного воздейст-

вия чувств, чересчур острого ощущения трагизма жиз-

ни» [Пильд 1995: 168]. Кроме того, он по-прежнему занят по-

иском нового творческого метода. Эта проблема становится

все актуальнее по мере роста конкуренции и усиления критики

со стороны писателей-радикалов. Тургенев приходит к мысли

о необходимости отказаться от важнейших жизненных ценно-

стей и ограничить себя, что, как он надеялся, поможет ему ор-

ганизовать свою личность и сформировать объективный

взгляд на мир. Как показала Л. Пильд, эта концепция восходит

к идеям Гете, отразившимся в его книге «Поэзия и действи-

тельность» [Пильд 1995].

После охлаждения к Гете в 1840-х гг. теперь происходит

утверждение творчества и идей немецкого поэта на новом

уровне. В 1850-е гг. достижение «душевной невозмутимости», которую Тургенев приписывал Гете в своей ранней рецензии, становится одной из задач самого писателя, стремящегося, «не

разрушаясь, даже не страдая, вынести в себе Мефистофеля».

Но вместе с тем «гармоничность» обыденного немецкого соз-

нания вызывает у него стойкое отторжение.

В отличие от 1840-х гг., когда одной из задач Тургенева, разочаровавшегося в идеалистической философии, была дис-

кредитация «немецких профессоров», теперь гораздо более

важными для писателя становятся размышления о русском ха-

рактере. В своих повестях и рассказах этого периода он разра-

батывает концепцию «русского европейца» [Маркович 1996] —

тип русского интеллектуала, в сознании которого русская и

европейская культуры, прежде всего немецкое романтическое

искусство, органически сливаются в единое целое (Яков Па-

сынков, герой повести «Переписка», рассказчики в «Фаусте»

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

423

и «Асе»12). При этом названные герои не теряют своей нацио-

нальной самобытности, которая подчеркивается на фоне их

противопоставления немцам-«филистерам». Таким образом, меняется смысловое наполнение немецких образов — они эво-

люционируют в соответствии с меняющимся идеологическим

контекстом эпохи и экзистенциальными исканиями самого

Тургенева. Кульминацией этого большого «сюжета» о немец-

ких наставниках становится образ Лемма в романе «Дворян-

ское гнездо».

В. Образ Лемма в романе «Дворянское гнездо»:

«германский гений» или «русский немец»?

Традиционно образ Лемма трактуется как символ романтиче-

ского искусства. Еще А. Григорьев, считавший «Дворянское

гнездо» «безобразно недоделанным», назвал Лемма «тенью

Бетховена» [Григорьев: 274]. Впоследствии художественная

ценность романа уже не вызывала сомнений у исследователей, но наблюдения о Лемме, в целом, продолжили заданную Гри-

горьевым линию [Алексеевские чтения: 246–247; Алексеев: 400–401; Brang: 16–17].

По всей вероятности, версия Григорьева легла в основу ин-

терпретации А. А. Гозенпуда, сопоставившего образ Лемма с

биографией немецкого композитора [Алексеевские чтения: 246–247]. М. П. Алексеев, в отличие от Гозенпуда, воздержал-

ся от проведения биографических параллелей. Но говорил о

том, что отношение Тургенева к Лемму «отмечено высоким

лиризмом» и что этот герой олицетворяет «любимейший вид

искусства» писателя, указывая на творчество Гофмана и Вак-

кенродера как непосредственные источники этого образа. По-

мимо немецкой романтической традиции, ученый называл

также русскую литературу 1820-х – 30-х гг. [Алексеев: 400–

401]. Мысль о традиционности образа Лемма полностью под-

держивал П. Бранг, причисляя его к «наиболее стереотип-

12 Как показал В. М. Маркович, именно этой цели служит немецкий

антураж — место действия (Зинциг) и фоновые герои (Ганхен, вдова бургомистра), — в повести «Ася» [Маркович 1996].

424

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ным», т. е., в конечном итоге, возводя его к представлениям

о немецком художнике/музыканте, закрепившимся в русской

культуре в 1820-е – 30-е гг.

Все эти наблюдения справедливы, тем более что сюжет ро-

мана отнесен к 1842 г., и Тургенев тщательно следит, чтобы

события, которые обсуждают его герои, волнующие их вопро-

сы и увлечения соответствовали избранной эпохе. В этом

смысле и образ Лемма является своего рода «знаком време-

ни» — эпохи, когда немецкий романтизм был по-прежнему

актуален, а образ немецкого музыканта/художника был рас-

пространен в русской беллетристике не менее, чем в предше-

ствующие десятилетия [Одоевский; Соллогуб]. Но, с нашей

точки зрения, недостаточно констатировать близость Тургене-

ва к этой традиции — обращение к ней в конце 1850-х гг. ну-

ждается в тщательной аргументации: можем ли мы, говоря о

Лемме, ограничиться лишь источниками почти двадцатилет-

ней давности? И вообще, сводится ли значение этого персона-

жа только к олицетворению романтического искусства? Для

ответа на эти вопросы обратимся к самому роману.

В предыстории Лемма говорится, что он родился в семье

бедных музыкантов и рано осиротел. С раннего детства он уп-

ражнялся в игре на различных инструментах и впоследствии

превосходно разбирался в музыке, хотя и не был выдающимся

исполнителем. В ходе долгих скитаний он попал в Россию

в надежде разбогатеть, но это ему не удалось. Постарев, он

занялся преподаванием и таким образом стал учителем музы-

ки в доме Калитиных. В результате крушения надежд и невоз-

можности вернуться на родину, Лемм «зачерствел, одереве-

нел, как пальцы его одеревенели» [Тургенев: VI. 20], во всем

его облике сказывается «застарелое, неумолимое горе» [Там

же: 19]. В ходе дальнейшего повествования раскрывается его

глубокая одаренность, которая и дала Григорьеву основания

сопоставлять его с Бетховеном.

Перед нами «каноническая» биография «германского ге-

ния», характеристика которого была дана еще в первой статье

Белинского «Литературные мечтания» (1834): «В Германии, например, не тот учен, кто богат или вхож в лучшие дома и

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

425

блистательнейшие общества; напротив, гений Германии лю-

бит чердаки бедняков, скромные углы студентов, убогие жи-

лища пасторов» [Белинский 1988: 36]. Позднее, в 1839 году, эта оценка встретится в «Истории двух калош» В. А. Солло-

губа [Соллогуб 1978], в которой, помимо главного героя Карла

Шульца — одаренного юноши, умирающего из-за трагической

любви, изображается также Бетховен. К образу немецкого

композитора несколькими годами позже обращается В. Ф. Одо-

евский в цикле «Русские ночи». Причем в «Последнем кварте-

те Бетховена» говорится также о молодой ученице композито-

ра Луизе, содержавшей его под видом уроков в его последние

дни [Одоевский 1975]. Все эти тексты формируют традицию, на которую опирался Тургенев, но, тем не менее, ни один из

них не может расширить наше понимание образа музыканта

в тургеневском романе.

В «Дворянском гнезде» Лемму противопоставляется свет-

ский дилетант Паншин. Это герой-подражатель, поведение и

характер которого напоминают о «бытовом» романтизме 30-х –

40-х гг., описанном Л. Гинзбург в книге «О психологической

прозе» [Гинзбург 1999]. Но образ Паншина более снижен, Тургенев описывает самоощущение Паншина с ироническим

привлечением романтических штампов:

Как человек, не чуждый художеству, он чувствовал в себе и жар, и некоторое увлечение, и восторженность, и вследствие этого по-

зволял себе разные отступления от правил: кутил, знакомился с

лицами, не принадлежащими к свету и вообще держался вольно и

просто [Тургенев: VI. 15].

Жар, увлечение, восторженность — это романтические кли-

ше, присущие речи не самого автора, а позиции его героя.

Ирония писателя при передаче этой позиции заключается в

построении самого ряда, в котором жар и восторженность, как кульминационные состояния, объединяются с некоторым

увлечением, граничащим с пассивностью. Кроме того, эти со-

стояния духа интересуют дилетанта не сами по себе, а как

средство, позволяющее совершать некоторые «чудачества»,

«приличные» для человека искусства. Неестественность пове-

426

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

дения Паншина подчеркивается следующим комментарием

автора:

Но в душе он был холоден и хитр, и во время самого буйного ку-

тежа его умный карий глазок все караулил и высматривал; этот

смелый, этот свободный юноша никогда не мог забыться и ув-

лечься вполне [Тургенев: VI. 15].

Эта характеристика героя, так же как и противопоставление

профессионала дилетанту, отсылают к повести К. Н. Леонтье-

ва «Благодарность», первоначально носившую название «Нем-

цы». Во время написания повести (1852 г.) между ее автором и

Тургеневым велась переписка по этому поводу [Летопись: 194; Леонтьев: I. 641]. Год спустя Леонтьев навестил писателя

в Спасском, взяв с собой уже законченный текст «Немцев».

Тургенев пытался содействовать его публикации, отправив

письмо А. А. Краевскому. Несмотря на это, петербургская цен-

зура не пропустила повесть Леонтьева, и, в итоге, она была на-

печатана годом позже. Тургенев отзывался о «Благодарности»

положительно не только в официальных письмах к редактору

«Отечественных записок», но и в переписке с П. В. Анненко-

вым, носившей дружеский характер [Леонтьев: I. 641–642].

Главный герой «Немцев», Федор Федорович Ангст, —

47-летний преподаватель немецкого языка, талантливый, но

неоцененный по справедливости. У него появляется конкурент

в лице молодого учителя Лилиенфельда, стремящегося подра-

жать героям немецких романтиков, что не мешает его житей-

скому практицизму:

Вильгельм Лилиенфельд был несколько мрачный мечтатель, с

глубоким взглядом синих и подчас сверкающих глаз, с откину-

тыми назад темными волосами, с затаенной потребностью делить

мечтания и чувства и с неправильными, но выразительными

очертаниями лица... Он одевался со вкусом, любил бессознатель-

но казаться интересным и невыразимо нежным голосом читал го-

рячие стихи Шиллера о том пилигриме, который все рвался вдаль

и никак не мог найти того, чего так жадно, так непрестанно ис-

кал... Но это не мешало ему усердно желать повышений и де-

нег [Там же: 34].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

427

Вскоре он получает учительское место Ангста, а затем в него

влюбляется невеста прежнего учителя, который, не выдержав

обрушившихся на него ударов, сходит с ума.

Противопоставление талантливого Ангста бездарному, но

самонадеянному и изворотливому Лилиенфельду предвосхи-

щает появление тургеневских героев, но сюжет повести Леон-

тьева — повествование о жизненных невзгодах героя — в тур-

геневском романе практически не отражается. Биография Лем-

ма сжато передается в предыстории, утрачивается и присущая

«Благодарности» мелодраматичность. Более того, антагонисты

Паншин и Лемм оказываются противопоставлены по нацио-

нальному признаку. Очевидно, этот источник, как и русская

романтическая проза 1830-х – 40-х гг., все же не был для Тур-

генева первостепенным. Причины обращения писателя к об-

разу немецкого романтика, по нашему мнению, лежали глубже

и вытекали из его размышлений о роли искусства и о необ-

ходимости для художника быть профессионалом своего дела.

Во второй половине 1850-х гг. эта проблема становится для

него особенно актуальной в связи с личностью и творческой

деятельностью Л.Н. Толстого. Различие их убеждений по эсте-

тическим вопросам обнаружилось практически сразу же после

знакомства в 1855 г. В интеллектуальной утонченности Турге-

нева Толстой видел, прежде всего, «ненужную, затемняющую

суть вещей риторику и фразу» [Лебедев: 306], тогда как Тур-

генев все время пытался культурно «развивать» своего оппо-

нента.

Для Тургенева, считавшего искусство одной из главных

ценностей, был неприемлем антиэстетизм Толстого. Любое

проявление со стороны Толстого интереса к европейскому ис-

кусству писатель воспринимает с надеждой, что Толстой, на-

конец, прекратит свои «чудачества» и всецело посвятит себя

литературе [Тургенев 1960. Письма: III. 170]. Так, узнав, что

тот начал читать Шекспира, Тургенев рекомендует ему целый

список других сочинений английского драматурга [Там же: 76], а затем пишет Дружинину, что с Толстым «совершаются

самые благодатные перемены — и я радуюсь этому «как нянь-

ка старая»» [Там же: 85]. Попытки Толстого заняться практи-

428

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ческой деятельностью трактуются как отход от «истинного

пути» — литературы, на который Тургенев стремится его вер-

нуть:

…идите своей дорогой и пишите — только, разумеется, не Лю-

цернскую морально-политическую проповедь <...> Вы пишете, что очень довольны, что не послушались моего совета — не сде-

лались только литератором. Не спорю, может быть, Вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломаю себе голову, никак не

могу себе придумать, что же Вы такое, если не литератор: офи-

цер? помещик? философ? основатель нового религиозного уче-

ния? чиновник? делец? [Тургенев 1960. Письма: III. 170].

В следующем письме от 17 (29) янв. 1858 г. Тургенев поясняет

свою мысль:

Вы были бы правы, если б, предлагая Вам быть только литерато-

ром — я ограничил значение литератора одним лирическим ще-

бетаньем; но в наше время не до птиц, распевающих на ветке. Я

хотел только сказать, что всякому человеку следует, не переста-

вая быть человеком, быть специалистом; специализм исключает

дилетантизм <...>, — а дилетантом быть — значит быть бессиль-

ным [Там же: 187–188].

И сразу же вслед за этим заводит речь об «Альберте»:

…мне странно <...> почему Некрасов забраковал «Музыкан-

та»; — что в нем ему не понравилось, сам ли музыкант, возящее-

ся ли с собою лицо? Боткин заметил, что в лице самого музыкан-

та недостает той привлекательной прелести, которая неразлучна с

художественной силой в человеке; может быть, он прав; и для то-

го, чтобы читатель почувствовал власть очарованья, производи-

мого музыкантом своими звуками — нужно было автору не огра-

ничиться одним высказыванием этого очарования [Там же: 188].

Тургенев здесь намекал на контраст между несомненной ода-

ренностью Альберта и его житейской пошлостью. По Толсто-

му, в том, что Альберт талантлив, нет его заслуги — он чело-

век страстей, и музыка — лишь одна из них. Эта страсть пора-

зительно похожа на его пристрастие к вину («жадность насла-

ждения»), правда, последнее оказывается сильнее. Ради них он

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

429

готов на низкопоклонство13 и попрошайничество14, притом,

«все, что говорил Альберт, было так глупо и пошло» [Толстой: III. 39]. Тем не менее, именно его талант исполнителя спосо-

бен влиять на души его слушателей, но эта способность сти-

хийна, она — нечто вроде инстинкта, которому невозможно

научиться. Иными словами, в рассказе Толстого, задолго до

появления трактата «Что такое искусство?», проводится мысль

о том, что искусство антиинтеллектуально и нацелено прежде

всего на эмоции. Именно в этом заключался корень разногла-

сий Толстого с Тургеневым, которые, с нашей точки зрения, отразились в образе Лемма — плохого исполнителя (sic!), но

превосходного знатока музыки.

В самом деле, высказывание в письме к Толстому о про-

фессионализме и дилетантизме, за которым следует размыш-

ление об «Альберте», в тот самый момент, когда идет работа

над «Дворянским гнездом», позволяют взглянуть на образ тур-

геневского музыканта как на результат полемики с Толстым.

Отчасти на рассказ Толстого намекают некоторые сюжетные

ходы, например, Делесов, очарованный игрой Альберта, пред-

лагает артисту переехать к себе; Лаврецкий же после прослу-

шивания «Фридолина», положенного Леммом на музыку, при-

глашает его к себе погостить на несколько дней. Сцены дороги

в обоих текстах прямо противоположны друг другу: если Аль-

берт «грязно опьянел на воздухе», «повалился в угол кареты и

захрапел» [Там же: 40], то Лемм заговорил с Лаврецким «о

музыке, о Лизе, потом опять о музыке» [Тургенев: VI. 68]. По-

13 «этот господин <...> он не сын знаменитого N.? — Родной сын

<...> — То-то,— самодовольно улыбаясь, сказал он,— я сейчас

заметил в его манерах что-то особенно аристократическое. Я

люблю аристократов: что-то прекрасное и изящное видно в ари-

стократе. А этот офицер, который так прекрасно танцует,— спро-

сил он,— он мне тоже очень понравился, такой веселый и благо-

родный. Он адъютант NN., кажется?» [Толстой: III. 42–43].

14 «но извините меня, я не знаю, с кем имею честь говорить; может

быть, вы граф или князь: не можете ли вы мне ссудить немного

денег? <...> — Я ничего не имею... я бедный человек. Я не могу

отдать вам» [Толстой: III. 39].

430

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ведение Лемма, в данном случае, изображается по принципу

«от противного» — на следующую ночь Делесов безуспешно

пытается вывести Альберта на разговор о музыке, но тот спо-

собен отвечать лишь общими фразами, — тем самым подчер-

кивается профессионализм тургеневского музыканта. Различ-

ны также портреты героев — Альберт гораздо моложе Лемма, хотя и здесь есть некоторые переклички:

узкая костлявая Наружность Лемма не располагала в его пользу.

спина, длинная Он был небольшого роста, сутуловат, с криво

белая шея, кри- выдавшимися лопатками и втянутым животом

вые ноги и кос- <...> седые его волосы висели клочьями над не-

матая черная го- высоким лбом <...> Застарелое, неумолимое горе

лова представля- положило на бедного музикуса свою неизглади-

ли чудное, но мую печать, искривило и обезобразило его и без

почему-то вовсе того невзрачную фигуру; но для того, кто умел не

не смешное зре- останавливаться на первых впечатлениях, что-то

лище [Толстой: доброе, честное, что-то необыкновенное видне-

III. 35].

лось в этом полуразрушенном существе [Турге-

нев: VI. 19–20].

Однако оба героя преображаются в момент творчества, при-

чем близкой оказывается не только характеристика героев, но

и описание «музыкальных экфрасисов»:

Альберт в это время, не обращая ни на «Исчезни, прошедшее,

кого внимания, прижав скрипку к пле- темный призрак, — думал

чу <...> Губы его сложились в бесстра- он <Лаврецкий>, — она

стное выражение, глаз не было видно; меня любит, она будет

но узкая костлявая спина, длинная моя». Вдруг ему почуди-

белая шея, кривые ноги и косматая лось, что в воздухе над его

черная голова представляли чудное, головою разлились какие-

но почему-то вовсе не смешное зрели- то дивные, торжествую-

ще. <...> Звуки темы свободно, изящ- щие звуки; он остановил-

но полились вслед за первым, каким- ся: звуки загремели еще

то неожиданно-ясным и успокоитель- великолепней; певучим, ным светом вдруг озаряя внутренний сильным потоком струи-

мир каждого слушателя. Ни один лись они, — и в них, ка-

ложный или неумеренный звук не залось, говорило и пело

нарушил покорности внимающих, всё его счастье. Он огля-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

431

все звуки были ясны, изящны и зна- нулся: звуки неслись из

чительны. Все молча, с трепетом на- двух верхних окон не-

дежды, следили за развитием их. <...> большого дома. <...> Зву-

То в душе их возникало чувство ти- ки замерли, и фигура ста-

хого созерцания прошедшего, то стра- рика в шлафроке, с рас-

стного воспоминания чего-то счаст- крытой грудью и рас-

ливого, то безграничной потребности трепанными волосами, власти и блеска, то чувства покорно- показалась в окне. <...> сти, неудовлетворенной любви и гру- Старик, ни слова не гово-

сти. То грустно-нежные, то порыви- ря, величественным дви-

сто-отчаянные звуки, свободно пере- жением руки кинул из

мешиваясь между собой, лились и окна ключ от двери на

лились друг за другом так изящно, улицу. Лаврецкий провор-

так сильно и так бессознательно, что но вбежал наверх, вошел в

не звуки слышны были, а сам собой комнату и хотел было бро-

лился в душу каждого какой-то пре- ситься к Лемму; но тот

красный поток давно знакомой, но в повелительно указал ему

первый раз высказанной поэзии. Аль- на стул, отрывисто сказал

берт с каждой нотой вырастал выше по-русски: «Садитесь и

и выше. Он далеко не был уродлив слушить»; сам сел за фор-

или странен. <...> Лицо сияло непре- тепьяно, гордо и строго

рывной, восторженной радостию; глаза взглянул кругом и заи-

горели светлым сухим блеском, ноздри грал. Давно Лаврецкий не

раздувались, красные губы раскрыва- слышал ничего подобного: лись от наслаждения. <...> и чистый сладкая, страстная ме-

лоб, и блестящий взгляд, которым он лодия с первого звука

окидывал комнату, сияли гордостию, охватывала сердце; она

величием, сознанием власти. <...> вся сияла, вся томилась

Делесов испытывал непривычное чув- вдохновением, счастьем, ство. Какой-то холодный круг, то су- красотою, она росла и

живаясь, то расширяясь сжимал его таяла; она касалась все-

голову. Корни волос становились чув- го, что есть на земле до-

ствительны, мороз пробегал вверх по рогого, тайного, святого; спине, что-то, все выше и выше под- она дышала бессмертной

ступая к горлу, как тоненькими игол- грустью и уходила уми-

ками кололо в носу и нёбе, и слезы не- рать в небеса. Лаврец-

заметно мочили ему щеки. Он встряхи- кий выпрямился и сто-

вался, старался незаметно втягивать их ял, похолоделый и блед-

назад и отирать, но новые выступали ный от восторга. Эти

опять и текли по его лицу. По какому- звуки так и впивались в

432

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

то странному сцеплению впечатле- его душу, только что по-

ний первые звуки скрипки Альберта трясенную счастьем люб-

перенесли Делесова к его первой мо- ви; они сами пылали лю-

лодости. Он — немолодой, усталый бовью. «Повторите», —

от жизни, изнуренный человек, вдруг прошептал он, как только

почувствовал себя семнадцатилет- раздался последний ак-

ним, самодовольно-красивым, бла- корд. Старик бросил на

женно-глупым и бессознательно-сча- него орлиный взор, по-

стливым существом. Ему вспомни- стучал рукой по груди и, лась первая любовь к кузине в розо- проговорив, не спеша, на

вом платьице, вспомнилось первое родном своем языке: признание в липовой аллее, вспом- «Это я сделал, ибо я ве-

нился жар и непонятная прелесть слу- ликий музыкант», — сно-

чайного поцелуя, вспомнилось вол- ва сыграл свою чудную

шебство и неразгаданная таинствен- композицию. В комнате

ность тогда окружавшей природы. В не было свечей; свет под-

его возвратившемся назад воображе- нявшейся луны косо падал

нии блистала она в тумане неопреде- в окна; звонко трепетал

ленных надежд, непонятных жела- чуткий воздух; малень-

ний и несомненной веры в возмож- кая, бедная комнатка ка-

ность невозможного счастия. <...> Он залась святилищем, и

с наслаждением созерцал их и плакал высоко и вдохновенно

<...> Воспоминания возникали сами поднималась в серебри-

собою, а скрипка Альберта говорила стой полутьме голова

одно и одно. Она говорила: «Прошло старика. Лаврецкий по-

для тебя, навсегда прошло время си- дошел к нему и обнял его.

лы, любви и счастия, прошло и ни- Сперва Лемм не отвечал

когда не воротится. Плачь о нем, на его объятие, даже от-

выплачь все слезы, умри в слезах об клонил его локтем; долго, этом времени,— это одно лучшее не шевелясь ни одним чле-

счастие, которое осталось у тебя». К ном, глядел он всё так же

концу последней варьяции лицо Аль- строго, почти грубо, и

берта сделалось красно, глаза горели не только раза два промычал: потухая, крупные капли пота струились «ага!» Наконец его преоб-

по щекам. <...> Отчаянно размахнув- разившееся лицо успокои-

шись всем телом и встряхнув волосами, лось, опустилось, и он, в

он опустил скрипку и с улыбкой гордо- ответ на горячие поздрав-

го величия и счастия оглянул при- ления Лаврецкого, сперва

сутствующих. Потом спина его согну- улыбнулся немного, по-

лась, голова опустилась, губы сложи- том

заплакал,

слабо

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

433

лись, глаза потухли, и он, как бы сты- всхлипывая, как дитя

дясь себя, робко оглядываясь и пу- [Тургенев: VI. 106–107].

таясь ногами, прошел в другую ком-

нату [Толстой: III. 34–36].

В отличие от Делесова, вспоминающего под воздействием му-

зыки утраченную любовь, мелодия Лемма служит для Лаврец-

кого залогом его будущего счастья, однако очевидная проек-

ция на «Альберта» предсказывает трагическое расставание

героев. А строки, в которых говорится о безвозвратности преж-

него счастья для Делесова и о его безрадостном настоящем:

«прошло для тебя, навсегда прошло время силы, любви и сча-

стия, прошло и никогда не воротится. Плачь о нем, выплачь

все слезы, умри в слезах об этом времени,— это одно лучшее

счастие, которое осталось у тебя» — как бы предвосхищают

финал тургеневского романа: «Здравствуй, одинокая старость!

Догорай, бесполезная жизнь!» [Тургенев: VI. 158].

Как видно, Тургенев в своем романе не только полемизиро-

вал с идеей «стихийной» одаренности, противопоставляя ей

профессионализм, но и учел некоторые находки Толстого: во-

первых, это касается «музыкальных экфрасисов», отсутство-

вавших в его прежнем творчестве15, во-вторых же, полемиче-

ски переосмыслив характер Альберта в образе Лемма, Турге-

нев сохранил сам толстовский принцип, по которому этот об-

раз был сконструирован: противопоставление между «куль-

турной» и «бытовой» ипостасью героя.

Как бы следуя за своей мыслью: «для того, чтобы читатель

почувствовал власть очарованья, производимого музыкантом

своими звуками — нужно <...> не ограничиваться одним вы-

сказыванием этого очарования [Тургенев 1960. Письма: III.

188]», Тургенев в образе Лемма смягчает этот контраст. Но

тем не менее, в некоторых фрагментах проскальзывает автор-

ская ирония («бедный музикус», передача его искаженной

русской речи), касающаяся, прежде всего, бытовых характери-

15 Позднее он почти дословно воспроизведет это описание в повес-

ти «Несчастная» [Тургенев: VIII. 79].

434

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

стик Лемма. А далее это противопоставление подчеркивается

в сценах двух ночей, когда Лаврецкий приходит к дому музы-

канта. На следующую ночь после того, как Лемм играет свое

сочинение Лаврецкому, тот вновь приходит к нему, и этот

эпизод изображается, очевидно, не без учета «Альберта»:

— Нет, не могу иг- Измученный, пришел он перед утром к Лем-

рать нынче, — ска- му. Долго он не мог достучаться; наконец в

зал он, кладя скрип- окне показалась голова старика в колпаке, ку, — я много пил. кислая, сморщенная, уже нисколько не по-

Но вслед за тем он по- хожая на ту вдохновенно суровую голову, дошел к столу, налил которая, двадцать четыре часа тому назад, себе полный стакан со всей высоты своего художнического ве-

вина, залпом выпил и личия царски глянула на Лаврецкого. — Что

сел опять на кровать вам надо? — спросил Лемм, — я не могу

к Делесову [Толстой: каждую ночь играть, я декокт при-

III. 46].

нял [Тургенев: VI. 117].

Тургенев сглаживает беспощадную характеристику Толстого, но вместо этого снабжает своего героя традиционными каче-

ствами «русского немца». Несмотря на то, что Альберт также

немец, о его национальной принадлежности практически ни-

чего не говорится, на нее указывает лишь имя героя, немецкое

евангелие, которое дает ему Делесов, а затем цитируемые им

строки Вебера. Национальность же Лемма упоминается неод-

нократно, часто она становится предметом иронии других пер-

сонажей, и эта маркированность его идентичности нуждается

в пояснении.

Именно как «русского немца» воспринимает Лемма диле-

тант Паншин. Его германофобия обозначается уже в предыс-

тории:

Он говорил по-французски прекрасно, по-английски хорошо, по-

немецки дурно. Так оно и следует: порядочным людям стыдно

хорошо говорить по-немецки; но пускать в ход германское слов-

цо в некоторых, большей частью забавных случаях — можно, c’est même très chic, как выражаются петербургские парижа-

не [Тургенев: VI. 14].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

435

а затем в его признании Лизе: «от младых ногтей не могу ви-

деть равнодушно немца: так и подмывает меня его подраз-

нить». Очевидно, причины антинемецкой позиции этого героя

заключаются не только в его светскости и традиционном про-

тивопоставлении французского остроумия тяжеловесности

немецкой науки — с нашей точки зрения, они парадоксальным

образом вытекают из его идеологической позиции. Паншин —

западник, пренебрежительно относящийся к немцам. Чтобы

понять это противоречие, необходимо обратиться к идеологи-

ческому фону второй половины 1850-х гг.

Ю. Лебедев в своей работе о Тургеневе осторожно предпо-

ложил, что в «Дворянском гнезде» Тургенев мог отразить воз-

зрения Б. Н. Чичерина, высказанные им в статьях «Об аристо-

кратии, в особенности русской» и «Современные задачи рус-

ской жизни» [Лебедев: 343–346]. Развивая идеи Чаадаева в ста-

тье «Современные задачи русской жизни», автор утверждал: Нет в Европе народа, у которого бы общественный дух был так

мало развит, как у русских; каждый живет себе особняком, и ни-

кому дела нет до общих потребностей и интересов... Русский че-

ловек обладает характером более пассивным, нежели деятель-

ным. Но это самое делает его с другой стороны чрезвычайно спо-

собным перенять чужое, когда его раз заставят выйти из обычной

колеи, он может так же легко и в такой же крайности подчинять-

ся новизне, как он прежде упорно держался старины. Не мудрено, что при таких условиях он не развил из себя разнообразного исто-

рического содержания, не выработал человеческих начал — нау-

ки, искусства, промышленности, изящества нравов. Этому спо-

собствовало и удаление его от римского мира, передавшего За-

падным народам вековые стяжания древней истории [Чичерин: 55].

Но горечь автора по поводу неразвитости России и простого

народа в отдельных фрагментах его статьи граничит с высо-

комерием:

Русский народ не слагается из отдельных частей, живущих своей

самостоятельной жизнью и носящих каждая свой особенный от-

печаток; он составляет более или менее однообразную массу, разлитую по всему пространству и не имеющую слишком резких

различий в своих частях [Там же].

436

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Тургенев, у которого статья вызвала несогласие [Лебедев: 343, 346], очевидно, на самом деле, отразил в образе Паншина по-

зицию Чичерина и других западников-консерваторов. Попы-

таемся дополнить наблюдение Лебедева, чтобы выяснить при-

чины германофобии Паншина.

Начало правления Александра II сопровождалось патрио-

тическим подъемом в мыслящей части русского общества. Го-

товящаяся крестьянская реформа воспринималась как собы-

тие, которое сделает Россию равной Европе и позволит ей раз-

виваться уже без оглядки на западные образцы. Мнение о том, что в России, вследствие отмены крепостного права, сложится

уникальная социальная система, связывалось с идеей кресть-

янской общины, которая интенсивно обсуждалась на страни-

цах печатных органов самых разных направлений. Этот путь

представлялся не только наиболее уместным в русских усло-

виях, по сравнению с той государственностью, которая сфор-

мировалась в Европе, — Россия теперь должна была предстать

перед Европой как образец для подражания. Эта точка зрения

проводилась как славянофилами, так и западниками, спешив-

шими отказаться от своих прежних «учителей». По всей ви-

димости, именно эта черта отразилась в характеристике турге-

невского героя.

Западники — как радикального, так и либерального толка

спешили примириться со своими прежними оппонентами.

Практически единодушным в западническом дискурсе конца

1850-х гг. было стремление развенчать прежний кумир — Ев-

ропу:

Не оправдывая всего того, что говорят даже лучшие представите-

ли славянофильства, человек, любящий родину и принимающий

выводы науки на Западе, должен, однако же, сказать, что столь

общее отрицание всякой справедливости в славянофильстве не-

основательно, должен признать, что из элементов, входящих в си-

стему этого образа мыслей, многие положительно одинаковы с

идеями, до которых достигла наука или к которым привел луч-

ших людей исторический опыт в Западной Европе [Чернышев-

ский 1986: 58].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

437

Чернышевский в статье «“Русская беседа” и славянофильство»

перечисляет различные социальные бедствия, которым под-

вергается население европейских стран, и замечает, что пози-

ция славянофилов имеет под собой основания. Помимо соци-

альной неустроенности, его критике подвергается состояние

интеллектуальной жизни на Западе:

Правда, наука сделала великие успехи, но еще слишком мало

имеет влияния на жизнь. Большинство не только народа, но даже

образованных классов, погружено еще в дикие понятия, свойст-

венные скорее временам кулачного права, нежели веку цивилиза-

ции. Когда лучшие люди в Западной Европе сравнивают образ

мыслей огромного большинства своих сограждан с гуманными

идеями современной науки, они приходят в отчаяние, видя, что

несомненнейшие умственные и нравственные истины ее, досто-

верные, как аксиомы геометрии, ясные, кажется, как свет днев-

ной, остаются еще неведомы или непоняты никем, кроме горсти

немногих избранников, еще бессильных над нравами и стремле-

ниями общества, по своей малочисленности [Чернышевский 1986: 59–60].

Логика этого отказа от прежних ценностей разъясняется в вы-

шедшей двумя годами позже статье Герцена «Русские немцы и

немецкие русские»:

…при Николае Запад становился нам дорог как запрещенный

плод, как средство оппозиции... То ли время теперь? Мы столети-

ем отделены от него. И мы и Европа совсем не те, и мы и Европа

стоим у какого-то предела, и мы и она коснулись черты, которой

оканчивается том истории. <...> Тогда, униженные, забитые Ни-

колаем, и мы верили в западный быт, и мы тянулись к нему. Те-

перь — Запад пошатнулся; мы вышли из оцепенения; мы рвемся

куда-то, он стремится удержаться на месте. Черта, до которой мы

дошли, значит, что мы кончили ученическое подражание, что нам

следует выходить из петровской школы, становиться на свои но-

ги и не твердить больше чужих задов [Герцен 1958: 288–289].

На фоне роста патриотизма распространяется идея «немецкого

засилья». В радикальных кругах прежние беды России напря-

мую приписывались немецкому влиянию — подчеркивалось

немецкое происхождение Николая и многих стоящих у власти

438

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

чиновников. С ними связываются опасения, что они смогут

повлиять на Александра и заставить его отказаться от наме-

ченного либерального курса: «Они дельнее барства, они чест-

нее чиновничества, оттого-то мы и боимся их; они собьют с

толку императора, который стоит беспомощно, и шаткое, едва

складывающееся общественное мнение» [Герцен 1958: 303].

Миф о «немецкой интриге» циркулировал и в либеральной

среде. Он распространялся не только на немцев, стоящих у

власти, но и на простых обрусевших немцев, в которых видели

лишь подданных, ищущих личных выгод, равнодушных к

проблемам русской нации. Именно с этим представлением

связано усилившееся в эти годы «преследование» в русских

журналах литераторов немецкого происхождения, красноре-

чивым примером которого служит эпиграмма Н. Ф. Щербины

«Бергу и другим немцам-славянофилам»:

Тепленько немцам у славян —

И немцы все славянофилы:

Немудрено, что наш кафтан

И мурмолка их сердцу милы...

Несли мы, Берг, почти что век

Опеку немцев не по силам...

Я слишком русский человек,

Чтоб сделаться славянофилом (цит. по: [Rogov: 552–553]).

Дискредитация славянофильства здесь вытекает из сложного и

противоречивого отношения Щербины к его представителям и

связана с непростым характером поэта, поэтому, в данном

случае, она сама по себе для нас не столь существенна. Гораз-

до важнее, что в своей эпиграмме он воспроизводит идею

«немецкого засилья», перенося ее в область русской культуры.

Таким образом, немцы, жаждущие выгод, не только занимают

государственные посты, но и стремятся внедриться в культур-

ную жизнь России. По аналогии с «вековой немецкой опекой», такое внедрение, с точки зрения автора (патриота малороссий-

ского происхождения), губительно для России.

Опасения Щербины и других русских патриотов не были

безосновательными — действительно, русские немцы были

представлены на всех уровнях российского общества, и мно-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

439

гие из них, демонстрируя лояльность русскому правительству, стремились к собственным целям. Однако для нас важнее та

мифология, которой обрастает «немецкая проблема». С нашей

точки зрения, именно она помогает прояснить национальную

проблематику тургеневского романа.

Скрытое несогласие с антинемецким нарративом просле-

живается уже в описании биографии Лемма — он едет в Рос-

сию исключительно ради достижения материального благопо-

лучия, но при этом не стремится к обрусению и собирается

вернуться на родину, как только добьется своей цели. За дол-

гие годы скитаний он плохо выучил русский язык и не стре-

мился завоевать места в русском обществе, т. к. Россия ему

«ненавистна» [Тургенев: VI. 19]. Тем не менее, неприязнь Лем-

ма к России оценивается как достоинство — низкое социаль-

ное положение говорит о его принципиальности и отсутствии

способности обманом достигать желаемого, т. е. неспособно-

сти к той «интриге», в которой практически единодушно об-

винялись немцы в это время. Образ Лемма, конечно, не был

лишь полемическим откликом на антинемецкие настроения —

с нашей точки зрения, он более тесно связан с общей концеп-

цией романа.

Тургенева не меньше остальных его современников волно-

вал вопрос о будущем России после отмены крепостного пра-

ва. Главным в связи с ожидаемыми переменами был вопрос о

типе деятеля в обновленной России. Видимо, в этом заключа-

ется причина скептического отношения Тургенева к идее кре-

стьянской общины. Речь шла, фактически, о вымирании дво-

рянства как класса (особенно у радикалов), и с этой позицией

Тургенев не мог примириться. По мнению писателя, дворянст-

во и в дальнейшем должно было играть активную роль и руко-

водить процессом эмансипации крестьян. В «Дворянском гне-

зде» он попытался представить свою концепцию деятеля-

дворянина, которая вобрала в себя его размышления о русском

характере в произведениях 1850-х гг.

Лаврецкий, унаследовавший от матери-крестьянки свои

«русские» качества, в то же время органически связан с евро-

пейской культурой. Его воззрения на Россию не сводятся к

440

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

славянофильству — перед нами тип русского европейца и

патриота, у которого восхищение европейской культурой со-

четается с привязанностью к России. В этом отношении пока-

зателен и образ Лизы Калитиной: ее учителями становятся, с

одной стороны, крепостная Агафья, с другой, — Лемм. Исто-

рия любви Лаврецкого и Лизы сопровождается постоянными

упоминаниями об этом персонаже. Его неудавшийся романс

символически соотносится с неопределенностью зарождаю-

щегося чувства между главными героями. Но уже после того, как происходит объяснение Лаврецкого и Лизы, главный ге-

рой слышит музыку, передающую его эмоциональное состоя-

ние. Таким образом, на протяжении всего романа утверждает-

ся неразрывная связь русских героев с немецким искусством, символом которого становится образ Лемма. Ему в «Дворян-

ском гнезде» отводится исключительная роль — немецкое ис-

кусство, с точки зрения Тургенева, стало неотъемлемой ча-

стью личности русского дворянина, а точнее, — интеллектуа-

ла 1840-х гг., которому предстоит действовать в пореформен-

ной России. Цель этой деятельности будет заключаться

в сближении с народом и руководстве им на пути к цивилиза-

ции («пахать землю», в терминологии Лаврецкого). Но без не-

мецкого культурного наследия русская интеллигенция немыс-

лима, поэтому пренебрежение к немецким «учителям» кажет-

ся писателю неоправданным отказом от собственной идентич-

ности. И именно поэтому в образе германофоба Паншина под-

черкивается неопределенность его культурной идентично-

сти (ср. его галломанию и пренебрежительное отношение

к русским крестьянам).

Эта концепция становится итогом эволюции тургеневского

отношения к немецкой культуре на протяжении 1840-х –

1850-х гг., повлиявшей на образы немецких наставников в его

творчестве этого периода. Эта эволюция состояла из несколь-

ких стадий:

1) полемическое осмысление немецкого искусства и фило-

софии в юности;

2) утверждение немецкой культуры на фоне конкуренции

с новым поколением литераторов, но ирония по отношению

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

441

к «русским немцам», возникающая на фоне крымских событий

и распространившейся в Европе русофобии.

3) концепция «русского европейца», органически усвоив-

шего немецкое культурное наследие, которая утверждалась на

фоне полемики с Толстым и роста русского национализма

в 1850-х гг. Романом «Дворянское гнездо» завершается турге-

невское повествование о немецких «учителях». Уже в 1860-е гг.

эта тема становится менее актуальной как в связи с новым ста-

тусом России, ставшей после отмены крепостного права, по

версии русских патриотов, «наравне с Европой», так и в ре-

зультате процесса объединения Германии, спровоцировавшего

мощный антинемецкий дискурс в России и других европей-

ских странах.

Концепция Германии как «оплота цивилизации»

в поздней прозе Тургенева vs русский патриотический

дискурс 1860–1870-х гг.

А. Образы немцев в произведениях Тургенева 1860-х гг.: западничество vs панславизм

После публикации романа «Дворянское гнездо», встреченного

всеобщим энтузиазмом, Тургенев сталкивается с рядом непри-

ятностей, подкосивших его литературный и личный авторитет

в русской среде. Происходит его разрыв с «Современником», писатель болезненно воспринимает неблагожелательные кри-

тические отзывы о романе «Накануне», а затем бурную поле-

мику вокруг «Отцов и детей». В мае 1862 г. Тургенев стано-

вится свидетелем пожара, истребившего Апраксин двор и, по-

нимая, с одной стороны, что за поджогами последует прави-

тельственная реакция, а с другой — опасаясь революции, вскоре отправляется в Париж. Там его застает вызов в Сенат

по «Делу 32-х», а затем известия о польском восстании. По-

дозрения правительства в сговоре с «лондонскими пропаган-

дистами» заставили Тургенева всерьез задуматься об эмигра-

ции. В России распространяется слух о том, что он так и наме-

ревается поступить, его упрекают в том, что он своей неявкой

442

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

отягощает положение других обвиняемых. После посещения

Сената в начале 1864 г. обвинения с Тургенева полностью

снимаются, что приводит к сплетне о его «покаянии» или «до-

носе». В результате у писателя портятся и без того не гладкие

в этот период отношения с Герценом.

Если обобщить, Тургенев переживает глобальное разочаро-

вание — в непоследовательности реформ, в русской литерату-

ре и публике, в своих прежних друзьях и т. д. Следствием это-

го становится его переезд в Германию, который в это время

представлялся самому Тургеневу обретением собственного

«гнезда», «спасением» от русского «хаоса». Традиционное для

русской культуры представление о хаотичном русском и орга-

низованном европейском началах, было особенно распростра-

нено в 1840-е гг. Тогда Тургенев обозначил свою позицию

в повести «Бретер» (1847).

Основной пафос этого произведения современники увиде-

ли в разоблачении «печоринского» типа. Главный герой по-

вести — офицер Авдей Лучков, за которым укрепилась репу-

тация необыкновенного человека. Однако за его внешней та-

инственностью скрываются невежество и грубость. Он сбли-

жается с русским немцем Кистером — начитанным, тактич-

ным, но наивным юношей. У них происходит конфликт из-за

дочери соседнего помещика Маши, в результате которого

Лучков убивает Кистера на дуэли.

Сословная принадлежность Кистера (он — русский дворя-

нин) свидетельствует о его обруселости, которая косвенно

подтверждается в описании его семейства, где не приводится

никаких этнических характеристик. Вместе с тем, он владеет

немецким и переводит Шиллера и Клейста, что, однако, может

объясняться его образованностью, поэтому акцент на проис-

хождении Кистера оказывается, на первый взгляд, немотиви-

рованным. Л. В. Пумпянский обратил внимание на то, что ге-

рои «Бретёра» — восходят к образам Онегина и Ленско-

го [Пумпянский: 443], и в этой связи происхождение Кистера

можно объяснить как реализацию намеченной Пушкиным ли-

нии: Ленский — русский, но «с душою прямо геттингенской», а провинциальные помещики видят в нем «полурусского сосе-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

443

да». К такому выводу подталкивают многочисленные аллюзии

на роман в стихах [Киселева, Фомина: 2011], однако этот вы-

вод все же не является исчерпывающим. Критическое осмыс-

ление предшествующей литературной традиции, несомненно, было чрезвычайно актуально для Тургенева в «Бретере», тем

не менее, ни пушкинский, ни лермонтовский подтексты не

дают ответа на вопрос, почему Кистер изображается немцем.

Кистер — наивен и даже простоват, но при всей авторской

иронии к этому образу, он изображается в гораздо более вы-

годном свете, чем его русский товарищ Лучков. Уже безо вся-

кой иронии Тургенев говорит о его образованности, чувстве

такта и душевной мягкости, даже его «немецкая» аккуратность

оценивается положительно. Лучков же представляет собой

редкий у Тургенева тип персонажа, вовсе лишенного положи-

тельных черт. В нем подчеркиваются невежество, грубость, неестественность поведения и неограниченное самолюбие. И

этот контраст характеров, к тому же противопоставленных

друг другу по национальному признаку, в 1840-х гг. уже не

мог отсылать только к персонажной схеме «Евгения Онегина», но неизбежно актуализировал идеологический фон этого вре-

мени. О том, что этническая принадлежность героев «Бретера»

не является простой условностью, косвенно свидетельствует

имя заглавного героя — Авдей. Лучков — дворянин, но про-

стонародное имя намекает на его близость к национальным

началам. В этой связи столь негативная трактовка русского

характера и сдержанно-положительная оценка немецкого, очевидно, были полемическим выпадом против необоснован-

ной идеализации русского человека славянофилами и попыт-

кой отстоять европейские ценности.

В 1860-е гг. противопоставление немецкой цивилизованно-

сти русскому хаосу наполняется новым смыслом не только

для Тургенева, но и для всей русской общественности. В этой

связи примечателен рассказ «История лейтенанта Ергуно-

ва» (1867), художественная концепция которого пересекается

с германофильскими идеями, высказанными в «Бретере». Не-

смотря на пестроту этнических типажей, этот рассказ с детек-

тивным сюжетом, на первый взгляд, далек от современной на-

444

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

циональной проблематики. Создает это впечатление неопре-

деленность этнических характеристик героев. Действие разво-

рачивается в причерноморском городе, простодушный и ин-

теллектуально не обремененный офицер Ергунов, который, как и Кистер, назван «красной девицей» и, к тому же, является

крестником русского немца, сближается с немкой Эмилией —

девушкой сомнительной нравственности. Он становится час-

тым гостем в ее доме — как оказывается впоследствии, воров-

ском притоне. Вместе с Эмилией живет ее, якобы, тетка, но на

самом деле — сообщница, еврейка Фритче и аферисты Луид-

жи и Колибри, за знакомство с которыми Ергунов чуть не по-

платился жизнью. Опоив его зельем и подвергнув гипнозу, преступники обокрали его и попытались убить. Луиджи —

цыган с итальянским именем, прибывший из Бухареста вместе

с Колибри, обладающей восточной внешностью. Она говорит

с польским акцентом, но отказывается от подаренного Ергу-

новым креста. Он предполагает ее еврейство, но далее Турге-

нев намекает на то, что Колибри — турчанка16.

Немногочисленные рецензенты с некоторым недоумением

обращали внимание на неактуальный, с их точки зрения, сю-

жет и концептуальную размытость рассказа («пустой и старый

анекдот» [Тургенев: VIII. 430]). Действительно, «История» на-

писана в гоголевской манере, ее сюжет явно проецируется на

лермонтовскую «Тамань» [Новикова: 194; Фомина, 2011a: 49–

52]. Ср. описание «честных контрабандистов»: «В голове моей

родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно ка-

жется» [Лермонтов: IV. 227]; «слепой говорил со мною мало-

российским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-рус-

ски» [Там же: 228]; «Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глухая, не слышит <...> Старуха на этот раз услышала

и стала ворчать» [Там же: 229–230]; у Янко, которого слепой

16 Ср. портрет турка, который Ергунов замечает в свое первое по-

сещение. Далее она представляется ему турчанкой в его бредовых

видениях. И, наконец, Эмилия сообщает, что Колибри вместе с

Луиджи прибыла из Бухареста. Румыния в то время существовала

как вассальное государство Османской империи.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

445

называет крымским татарином, славянское имя, а рассказчик

замечает в его облике малороссийские черты — «человек в

татарской шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ремен-

ным поясом его торчал большой нож».

Однако переделка «старого анекдота», в данном случае —

лермонтовской «Тамани», — не входила в задачи Тургенева.

Очевидно, писатель воспользовался лермонтовским приемом

для того, чтобы специально «затушевать» идеологическую

составляющую рассказа. Это представляется тем более веро-

ятным, что создание первого варианта «Истории», по словам

самого Тургенева, отнявшей у него много сил [Тургенев: VIII.

425], шло одновременно с работой над романом «Дым», в ко-

тором национальные вопросы играют ключевую роль. Писа-

тель достаточно высоко оценивал этот рассказ и был разоча-

рован прохладным приемом русской публики. По всей вероят-

ности, несовпадение между мнениями автора и читателей бы-

ло вызвано как раз излишней предосторожностью писателя, после провала «Дыма» намеренно скрывшего национальную

проблематику рассказа за многочисленными наслоениями эт-

нических характеристик.

В самом деле, если отбросить эту двойственность героев, концепция рассказа становится более прозрачной. Русский ге-

рой поочередно попадает под влияние двух начал — «светло-

го», которое олицетворяет по-своему просвещенная немка Эми-

лия, и восточного — «темного» и разрушительного. Чтобы

избежать ненужных ассоциаций с романтическими сюжетами, эта коллизия разворачивается на сниженном «материале»: Кузьма Васильевич в этот раз гораздо больше хлопотал о своей

наружности, чем когда шел на свидание с “Zuckerpüppchen” 17, не

17 Немки у Тургенева, как правило, изображаются легкомысленны-

ми, причем их возраст не играет роли. Это качество может расце-

ниваться как вполне невинное у молодых героинь (ср. фрейлейн

Фридерике в повести «Яков Пасынков» или инфантильную Зою

Никитичну Мюллер в романе «Накануне») и трактоваться более

негативно, если речь идет о зрелом возрасте (ср. образ штаб-офи-

церши Лизаветы Прохоровны Кунце, родом из Миттавы, в рас-

446

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

потому, что Колибри ему больше нравилась, чем Эмилия, но в

«игрушечке» было нечто загадочное, нечто такое, что невольно

возбуждало даже то ленивое воображение, каким обладал моло-

дой лейтенант [Тургенев: VIII. 27].

Пассивный герой отдается «восточному» началу, в результате

чего погружается в полный хаос (сцена бреда) и едва ли не

расстается с жизнью. Этот сюжет, с нашей точки зрения, вы-

текал из размышлений самого Тургенева о хаотичности со-

временной русской жизни, противопоставленной европейской

цивилизации, ставшей для него в этот период одной из важ-

нейших ценностей.

Эти размышления в полной мере отразились в романе

«Дым» (1867). Многие свои мысли Тургенев адресовал запад-

нику и, как явствует уже из имени, «подлинно русскому» ге-

рою — Созонту Потугину. В монологе Потугина Европа про-

тивопоставляется России, на первый взгляд, вполне в духе за-

паднических идей 1840-х гг.: «Я предан Европе, то есть, гово-

ря точнее, я предан образованности, цивилизации ... Это сло-

во: ци-ви-ли-зация ... — и понятно, и чисто, и свято, а другие

все, народность там, что ли, слава, кровью пахнут...» [Турге-

сказе «Постоялый двор», продавшей постоялый двор без ведома

его владельца аферисту Науму из-за его внешней привлекатель-

ности; навестивший ее брат — армейский пехотный офицер, «до

того разбуянился, что чуть не прибил самой хозяйки, назвав ее

притом: “Du, Lumpen-mamselle” [Тургенев: IV. 279]; в образе

Каллиопы Карловны в «Дворянском гнезде» — матери Варвары

Павловны, у которой постоянно слезится левый глаз и поэтому

она сама себя считает чувствительной, — легкомыслие прирав-

нивается к глупости и духовной пустоте: она влюбляется в своего

мужа, женившегося на ней по расчету, из-за его хореографиче-

ских способностей; к этой группе следует добавить и любовницу

Стахова Августину Христиановну — вдову немецкого происхож-

дения. Генеалогию этих образов еще предстоит установить. От-

метим лишь, что Тургенев был не единственным писателем, изо-

бражавшим немок в таком ключе — ср. у Достоевского образ со-

держательницы бордели Лавизу Ивановну в «Преступлении и на-

казании».

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

447

нев: VII. 275]. По справедливому замечанию О. Майоровой, Потугин, однако, подразумевает современную ситуацию, к ко-

торой отсылает образ крови — его мишенью становятся воин-

ственные фразы, которыми изобиловала правая печать и вер-

ноподданнические письма царю после подавления польского

восстания [Майорова: 359–360]. Добавим, что в речи этого

героя перефразируются строки из стихотворения Лермонтова

«Родина»: «Люблю отчизну я, но странною любовью! / Не по-

бедит ее рассудок мой. / Ни слава, купленная кровью, / Ни

полный гордого доверия покой, / Ни темной старины заветные

преданья / Не шевелят во мне отрадного мечтанья» [Лермон-

тов: I. 460]. Лермонтовский претекст в данном случае позволя-

ет реконструировать сложную точку зрения героя на Россию.

Известно, что воззрения Потугина были близки позиции

самого Тургенева. Это было очевидно для современников, об-

винивших писателя в отсутствии патриотизма и оскорблении

их национальных чувств. После публикации «Дыма» на него

обрушился шквал статей и эпиграмм, в которых констатиро-

вался закат его творчества, высмеивались длительное пребы-

вание писателя за границей, обстоятельства его личной жизни

и т. д. Мнения об упадке тургеневского таланта были обуслов-

лены не столько особенностями поэтики «Дыма», отличавше-

гося от прежних романов Тургенева, сколько его идеологиче-

ской направленностью. Пренебрежительные реплики Потуги-

на о России воспринимались тем более остро, что на их фоне

утверждалось превосходство немцев: «у последнего немецкого

флейтщика больше идей, чем у русского самородка»; даже

немецкий кельнер смеется “über diese Russen” 18 и т. д.

18 Но подчеркнем, что эта оценка касается только немцев, прожи-

вающих в Германии, тогда как русские немцы по-прежнему оце-

ниваются негативно: двоюродный дядя Ирины, граф Рейзен-

бах — вельможа из остзейских немцев, который забирает ее с со-

бой в Петербург из карьерных соображений, рассчитывая на то, что, благодаря ей, ему удастся завязать выгодные знакомства в

свете.

448

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Именно это вызвало сильное раздражение Достоевского, навестившего Тургенева в Бадене вскоре после публикации

романа:

Между прочим Тургенев говорил, что мы должны ползать перед

немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая — это

цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности —

свинство и глупость <...> Я посоветовал ему, для удобства, выпи-

сать из Парижа телескоп. — Для чего? — спросил он. — Отсюда

далеко, — отвечал я; — Вы наведите на Россию телескоп и рас-

сматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. Он ужасно рас-

сердился [Достоевский: XV. 317].

Достоевский, в течение этого разговора, умело провоцировал

Тургенева. Якобы «совсем без намерения, к слову», он выска-

зывает все, что «накопилось в три месяца в душе от немцев»:

«Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глу-

пее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилиза-

цию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то мо-

гут перед нами похвастаться!» Он побледнел (буквально, ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: «Говоря так, Вы меня

лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что

я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь

этим!» [Там же].

Когда Тургенев узнал, что Майков показал письмо Достоев-

ского П. И. Бартеневу, издателю «Русского архива», он напи-

сал в этот журнал официальное письмо, в котором, опровергая

«приписанные» ему Достоевским «мнения возмутительные

и нелепые о России и русских», говорил:

Я вынужденным нахожусь объявить с своей стороны, что выра-

жать свои задушевные убеждения перед г. Достоевским я уже по-

тому полагал бы неуместным, что считаю его за человека, вслед-

ствие болезненных припадков и других причин, не вполне обла-

дающего умственными способностями; впрочем, это мнение мое

разделяется многими другими лицами. Виделся я с г-ном Досто-

евским, как уже сказано, всего один раз. Он высидел у меня не

более часа и, облегчив свое сердце жестокою бранью против

немцев, против меня и против моей последней книги, удалил-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

449

ся. <…> Вероятно, расстроенному его воображению представи-

лись те доводы, которые он предполагал услыхать от меня, и он

написал на меня свое… донесение потомству [Тургенев 1960.

Письма: VII. 17].

Анализ сложного отношения Тургенева к России в этот пери-

од не является в данный момент нашей первостепенной зада-

чей, поэтому разрыв с Достоевским интересует нас не с точки

зрения наличия/отсутствия у Тургенева патриотических чувств.

Мы считаем, что причины германофобии Достоевского и «не-

мецкой» идентичности Тургенева в этот период лежали гораз-

до глубже. Ссора между писателями была следствием мощно-

го антинемецкого дискурса, возникающего в России после ве-

ликих реформ.

Как показала в своей статье “Die Schlüsselrolle der deutschen Frage” О. Майорова, проблема «русских немцев», активно об-

суждавшаяся в конце 1850-х гг., после отмены крепостного

права становится одним из ключевых вопросов эпохи [Majorova]. Как уже говорилось во введении, в публицистике того

времени речь шла о необходимости формирования государст-

венности нового типа, которая основывалась бы на националь-

ном, а не династическом принципе. Немцам при этом отводи-

лась роль пришедших извне цивилизаторов, препятствующих

естественному национальному развитию. После польского

восстания, в ходе консолидационных процессов в Германии, антинемецкий дискурс начинает работать на полную мощь.

В этой накаленной обстановке у Достоевского, и прежде неле-

стно отзывавшегося о немцах, возникает настоящая ксенофо-

бия, подогреваемая его верой в национальную исключитель-

ность русских. Тургенев же, наблюдавший происходящее

в России патриотическое брожение со стороны, будучи в не-

мецкой среде, приходит к противоположным выводам и вы-

сказывает их — сначала в «Дыме», а затем в разговоре с авто-

ром «Бесов».

Как показала О. Майорова, миф о «немецкой интриге» был

выгоден русским патриотам — немецкая угроза, якобы на-

висшая над Россией, объединяла русских с остальными славя-

нами. Панславизм, в той или иной мере свойственный пред-

450

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ставителям самых разных общественных течений — от запад-

ников-радикалов до ультрапатриотических консерваторов, —

превращал русских из угнетателей поляков в жертву нем-

цев [Majorova: 96–97]. Это воззрение, подменяющее факты, стало лейтмотивом Славянского съезда 1867 г., а также статей

К. С. Аксакова и публикующейся в это время в журналах кни-

ги Данилевского «Россия и Европа» [Данилевский 1991].

Тургенев, находясь в Бадене, наблюдал за всем этим со

стороны. Патриотическая риторика, утверждающая славян-

ское превосходство над немцами, вызывала у писателя стой-

кое неприятие. Критика панславистских воззрений отразилась

в последовавшей за «Дымом» повести Тургенева «Несчаст-

ная» (1869).

Проблема национальной идентичности играет в «Несчаст-

ной» особую роль. Повесть начинается с описания встречи

рассказчика с Фустовым — одаренным молодым человеком

немецкого происхождения. Через него повествователь знако-

мится с Ратчем — немецкоязычным чехом и русским патрио-

том, женатым на немке. Вместе с ними живет падчерица Ратча

и возлюбленная Фустова, еврейка Сусанна, которая, не вы-

держав жизни в доме отчима и малодушия Фустова, совершает

самоубийство.

Брошенное вскользь упоминание о том, что бабка Фустова

была из немок, служит мотивировкой его умеренности и акку-

ратности. Ту же функцию выполняет и намек на пушкинского

Германна, и измененная цитата из «Пиковой дамы»: «Излиш-

них забот о здоровье тела он не допускал, но не забывал необ-

ходимых <...> («Не забывай себя, не волнуйся, умеренно тру-

дись!» — было его девизом)» [Тургенев: VIII. 65]. Ср. слова

Германна: «но я не в состоянии жертвовать необходимым в

надежде приобрести излишнее <...> расчет, умеренность и

трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усе-

мерит мой капитал и доставит мне покой и независимость!» —

[Пушкин: VI, 219]).

Упоминание о немецких корнях Фустова имеет и биогра-

фический подтекст. Согласимся с Л. М. Лотман, полагавшей, что во взаимоотношениях Сусанны и Фустова отразилась тра-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

451

гическая история Фета и Марии Лазич, которая, по мнению

Фета, покончила с собой из-за того, что он на ней не женился.

Намеки на биографию Фета содержатся и в изображении дет-

ства незаконнорожденной Сусанны, чуждой своему окруже-

нию из-за ее еврейского происхождения [Лотман 1977: 25–47].

Однако национальную принадлежность отчима Сусанны —

Ратча уже нельзя объяснить чисто литературными или био-

графическими причинами. Его русофильство постоянно всту-

пает в противоречие с его нерусским происхождением, и этот

контраст акцентируется с помощью речевых характеристик.

Ратч — любитель просторечных оборотов и сильных выраже-

ний, которые употребляет не к месту. В своей цели — стать

похожим на русского, — он слишком усердствует и в этом

отношении противопоставляется своей практичной супруге

Элеоноре Карповне:

…не только сама хозяйка казалась образцом чистоты, но и всё

вокруг нее, всё в доме так и лоснилось, так и блистало; <...> сал-

фетки так и коробились от крахмала, так же как и платьица тут

же сидевших четырех детей г. Ратча, дюжих, откормленных ко-

ротышек, чрезвычайно похожих на мать, с топорными крепкими

лицами, вихрами на висках и красными обрубками пальцев. У

всех четырех были носы несколько приплюснутые, большие, словно припухшие губы и крошечные светло-серые глаза. — Вот

и моя гвардия! — воскликнул г. Ратч, кладя свою тяжелую руку

поочередно на головы детей. — Коля, Оля, Сашка да Машка!

Этому восемь, этой семь, этому четыре, а этой целых два! Ха-ха-

ха! Как изволите видеть, мы с женой не зеваем. Эге? Элеонора

Карповна! <...> И писклятам своим всё такие русские имена по-

надавала! — продолжал г. Ратч. — Того и смотри, в греческую

веру их окрестит! Ей-богу! Славянка она у меня, чёрт меня со-

всем возьми, хоть и германской крови! Элеонора Карповна, вы

славянка? Элеонора Карповна рассердилась. — Я надворная со-

ветница, вот кто я! И, стало быть, я русская дама, и всё, что вы

теперь будете говорить... — То есть как она Россию любит, про-

сто беда! — перебил Иван Демьяныч. — Вроде землетрясенья, ха-ха! — Ну, и что ж такое? — продолжала Элеонора Карпов-

на. — И, конечно, я Россию люблю, потому где же бы я могла

получить дворянский титул? И мои дети тоже теперь ведь благо-

родные? Kolia, sitze ruhig mit den Füssen! [Тургенев: VIII. 69]

452

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Ратч, в отличие от своей жены, которая считает, что она долж-

на быть благодарна России за предоставленное дворянство, но

при этом не отказывается от родного языка, демонстрирует

полную беспринципность. Эта особенность сближает его с

«немцами-славянофилами», о которых мы упоминали в связи

с «Дворянским гнездом». Однако отклик на ажиотаж вокруг

русских патриотов немецкого происхождения десятилетней

давности выглядит несколько запоздалым, более того, Ратч —

чех, поэтому, очевидно, этот образ имел иные источники.

В 60-е гг. начинают выходить мемуары Н. И. Греча «Запис-

ки о моей жизни», о котором Тургенев в своих письмах отзы-

вался крайне презрительно. Греч, как и Ратч (заметим, что обе

фамилии близки фонетически) — русский патриот чешско-

немецкого происхождения, в своих «Записках» он немало

внимания уделил немцам, впрочем, как и в более ранней бел-

летристике. В 1831 г. вышел его роман «Поездка в Германию», а в 1837 — литературное путешествие «28 дней за границей, или действительная поездка в Германию». Греч изображает

немцев с большой симпатией, но при этом подчеркивает, что

сам он является русским. Конечно, в отличие от Ратча, Греч

прекрасно владел русским языком — в 1820-е гг. он издал не-

сколько русских грамматик, однако в беллетристике допускал

некоторые стилистические небрежности и любил иногда упот-

ребить крепкое выражение. Так, в «Действительной поездке

в Германию» автор, передавая свои впечатления о Берлине

и Гамбурге, периодически «разбавляет» свое повествование

юмористическими или претендующими на юмор пассажами, которые довольно резко контрастируют с остальным тек-

стом [Греч 1837]. Очевидно, Тургенев в речи Ратча пародиру-

ет эту стилистику, предельно ее утрируя.

Выбор Греча в качестве прототипа в произведении 1869 г.

был достаточно неожиданным. Безусловно, Греч был одной из

самых одиозных фигур в русской литературе, но к концу 60-х

он уже не вызывал столь бурных толков, как в 30–40-е гг. Те-

перь Греч напоминал о себе лишь мемуарами, к тому же, в 1867 г. он скончался. Поэтому у Тургенева должны были

появиться веские причины, чтобы так «несвоевременно» дис-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

453

кредитировать его в образе Ратча. Очевидно, такой причиной

послужил конструируемый панславистами миф о братстве

славянских народов, которым надлежит объединиться с целью

противостояния немецкой угрозе.

Тургенев рисует иную картину: чех Ратч в своем русофиль-

стве руководствуется исключительно соображениями личной

выгоды; свой патриотизм он успешно сочетает с тоже «приоб-

ретенной» некогда немецкой идентичностью. Под эту концеп-

цию удачно подпадала биография Греча, которую Тургенев

привлекает для того, чтобы окончательно дискредитировать

панславистскую утопию.

Полемика Тургенева с идеей славянского единства, сопро-

вождавшейся мощным антинемецким дискурсом, становится

еще более очевидной в его последнем романе, опубликован-

ном в самый разгар общественного увлечения панславизмом.

В «Нови» Тургенев иронически воспроизводит мифы, которые

создавались самими сторонниками этой идеологии. Так, о гер-

манофобии радикала Маркелова, малоросса по происхожде-

нию19, упоминается в тексте семь раз, причем в одной и той

же формулировке: «он ненавидел всех немцев и адъютантов».

Относительно самого Маркелова Тургенев, наряду с упомина-

нием о его исключительной честности и нравственной стойко-

сти, говорит о тупости, фанатизме и неспособности к размыш-

лениям. Его неприязнь к немцам начинается с неудачи в карь-

ере и истории несчастной любви:

…в чине поручика он подал в отставку, по неприятности с ко-

мандиром — немцем. С тех пор он возненавидел немцев, особен-

но русских немцев. <...> Читал Маркелов немного — и больше

всё книги, идущие к делу, Герцена в особенности. <...> Несколь-

ко лет тому назад он страстно влюбился в одну девушку, но та

изменила ему самым бесцеремонным манером и вышла за адъю-

танта — тоже из немцев. Маркелов возненавидел также и адъю-

тантов [Тургенев: IX. 193–194].

19 Тургенев считал малороссов отдельным, не входящим в русскую

нацию славянским народом [Фомина 2012].

454

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Ненависть Маркелова к немецкому командиру, а затем к

немцам-адъютантам прямо намекает на «онемеченную» власть.

Когда Маркелова арестовывают, его сопровождает немец-

адъютант, таким образом, противник «немецкого» режима

оказывается его жертвой. Тургенев высмеивает этот миф, пре-

дельно его утрируя и низводя до банально-бытового уровня в

истории ксенофобии Маркелова, развившейся вследствие его

личных неудач.

Абсурдность панславистского мифа подчеркивается и в об-

разе тайного советника Сипягина, стремящегося «не отстать

от века». Он всячески демонстрирует свой демократизм и да-

же заявляет о симпатии к славянофилам: «Сипягин принялся

бранить вообще всех немцев, причем объявил, что он до неко-

торой степени славянофил, хоть и не фанатик» [Тургенев: IX.

178]. Стараясь быть последовательным в своих «убеждениях», Сипягин реализует их в практической деятельности: Они пришли на фабрику. Их встретил малоросс, с громаднейшей

бородой и фальшивыми зубами, заменивший прежнего управ-

ляющего, немца, которого Сипягин окончательно прогнал. Этот

малоросс был временной; он явно ничего не смыслил и только

беспрестанно говорил: «ото́...» да «байдуже» — и всё взды-

хал [Там же: 277].

Критика Тургенева в данном случае направлена против панс-

лавистских идей, распространившихся в русской аристократи-

ческой среде в ходе Русско-турецкой войны.

Протест Тургенева против панславизма вытекал не просто

из его стойкого неприятия идеи славянского превосходства и

связанной с ней германофобии. Речь шла о проекте нового го-

сударственного образования — всеславянской державы, кото-

рый не соответствовал тургеневскому идеалу современного

цивилизованного государства европейского образца. В конце

60-х – начале 70-х гг. писатель был убежден, что образцом ци-

вилизации служат немецкие страны. Это воззрение Тургенев

развил в своих «Корреспонденциях о франко-прусской вой-

не» (1870).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

455

Б. Франко-прусская война и образы немцев

в произведениях Тургенева 1870-х – 1880-х гг.

«Письма о франко-прусской войне» публиковались в «Санкт-

Петербургских ведомостях». В ходе франко-прусской войны

общественное мнение в России разделилось на два лагеря —

профранцузский и пропрусский. Несмотря на то, что Алек-

сандр II, руководствуясь памятью о поражении в Крымской

войне, выказывал симпатии Пруссии, большинство журналов

заняло профранцузскую позицию — от либеральных и демо-

кратических изданий до ультрапатриотических «Московских

ведомостей» [Оболенская 2000: 105–107]. «Санкт-Петербург-

ские ведомости» были одной из немногих либеральных газет, склонявшихся на сторону Пруссии, особенно в начале войны.

Позиция этого издания достаточно точно отразилась в «Пись-

мах» Тургенева.

Концепция писателя заключается в следующем: Пруссия

взяла на себя благородное дело освобождения Европы от ре-

прессивного режима Наполеона III:

Я с самого начала, вы знаете, был за них <немцев> всей душою, ибо в одном бесповоротном падении наполеоновской системы

вижу спасение цивилизации, возможность свободного развития

свободных учреждений в Европе: оно было немыслимо, пока это

безобразие не получило достойной кары [Тургенев: X. 310].

Пруссию нельзя винить в том, что, воюя с Францией, она при-

соединяет к себе остальные немецкие государства — это

«факт — столь же непреложный и неотвратимый, как всякое

физиологическое, геологическое явление» [Там же: 322]. Даже

щекотливый вопрос об аннексии Эльзаса и Лотарингии, столь

остро обсуждавшийся в России («У нас принято с пеной у рта

кричать против этого немецкого захвата»), писатель оправды-

вает, хотя и не одобряет. После Сентябрьской революции ак-

центы смещаются. Теперь сочувствие Тургенева на стороне

Франции, однако, он по-прежнему считает, что поражение бы-

ло закономерно и в какой-то мере даже необходимо:

…хоть и нельзя желать полной победы немцев, но самая эта по-

беда нам должна служить уроком; она является торжеством

456

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

большего знания, большего искусства, сильнейшей цивилизации: наглядно, с несомненной, поразительной ясностью показано нам, что́ доставляет победу [Тургенев: X. 323].

Цивилизованность немцев и варварство французов становятся

сквозным мотивом в первой части «Корреспонденций». Эти

качества, по мнению Тургенева, проявляются как в способе

вести войну, так и в пропагандистских кампаниях, развернув-

шихся в немецкой и французской периодике:

Я всё это время, как вы легко можете себе представить, весьма

прилежно читал и французские и немецкие газеты — и, положа

руку на сердце, должен сказать, что между ними нет никакого

сравнения. Такого фанфаронства, таких клевет, такого крайнего

незнания противника, такого невежества, наконец, как во фран-

цузских газетах, я и вообразить себе не мог <...> прокламация ко-

роля Вильгельма при вступлении во Францию резко отличается

благородной гуманностью, простотой и достоинством тона от

всех документов, достигающих до нас из противного лагеря; то

же можно сказать о прусских бюллетенях, о сообщениях немец-

ких корреспондентов: здесь — трезвая и честная правда; там —

какая-то то яростная, то плаксивая фальшь [Там же: 310–316].

Далее Тургенев касается отношения Франции к своему немец-

кому населению:

…французы опьянели жаждой мести, крови, что каждый из них

словно голову потерял, — это несомненно. Не говорю уже о сце-

нах в Палате депутатов, на парижских улицах; но сегодня пришла

весть, что все немцы изгоняются (за исключением, конечно, авст-

рийцев) из пределов Франции! Подобного варварского наруше-

ния международного права Европа не видала со времени первого

Наполеона [Там же: 314].

Причины того, что французы «утратили» цивилизованный об-

лик, Тургенев видит в их «национальном эгоизме», отсутствии

интереса к другим народам и незнании самих себя: «настоя-

щий патриотизм не имеет ничего общего с заносчивой, чван-

ливой гордыней, которая ведет только к самообольщению, к невежеству, к ошибкам непоправимым. Французам нужен

урок» [Там же: 312].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

457

В отличие от французов, немцы изображаются подлинными

представителями цивилизации, причем качества, которые

в русском национальном дискурсе традиционно приписыва-

лись им как недостатки, здесь превращаются в достоинства: схематичность мышления превращается в «строгую правиль-

ность и ясность замысла» / «математическую точность», акку-

ратность — в «точность исполнения», приводящую к блестя-

щим результатам, умеренность — в «просвещенность» и «гу-

манизм» и т. д. Тургенев в восторженных тонах описывает

свою случайную встречу с генералом Мольтке, сравнивая его

одновременно с «отличным шахматным игроком»20 и с про-

фессором:

Я очень рад, что во время проезда моего через Берлин, в самый

день объявления Францией войны (15 июля) я имел случай обе-

дать за table d’hôte’ом прямо напротив генерала Мольтке. Лицо

его врезалось в память. Он сидел молча и не спеша поглядывал

кругом. С своим белокурым париком, с гладко выбритой бородой

(он усов не носит) он казался профессором; но что за спокойст-

вие, и сила, и ум в каждой черте, какой проницательный взгляд

голубых и светлых глаз! Да, ум и знание, с присоединением твер-

дой воли — цари на сей земле! [Тургенев: X. 313]

Франко-прусская война повлияла на тургеневскую трактовку

немецкого характера в целом, а оппозиция «немцы — францу-

зы», заданная его корреспонденциями, отразилась затем в рас-

сказе «Стук.. стук.. стук!..» (1871) и повести «Вешние во-

ды» (1872).

Рассказ «Стук.. стук.. стук!..», написанный после поездки

Тургенева в Россию, дорабатывался писателем в то время, ко-

гда отправлялись в печать его корреспонденции о франко-

прусской войне. Проблематика рассказа напрямую не связана

с этим событием — это «студия самоубийства, именно русско-

го современного, самолюбивого, тупого, суеверного — и не-

лепого, фразистого самоубийства» [Там же: VIII. 497]. Глав-

20 Это сравнение подчеркивает высокую оценку Мольтке — Турге-

нев сам был большим любителем шахмат и превосходно в них

играл.

458

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

ный герой — ограниченный, но болезненно самолюбивый офи-

цер Теглев, пытаясь преодолеть бесцветность своей жизни, разыгрывает ее по романтическому сценарию. Он подражает

героям Марлинского и Лермонтова, искренне веря в собствен-

ную исключительность, в потусторонний мир и мистические

совпадения.

Рассказ ведется от лица Риделя — «коренного русака» с не-

мецкой фамилией, близко знавшего Теглева в молодости. Не-

смотря на то, что в обозначении его этничности явно пароди-

руется русофильство русских немцев, далее этот герой изо-

бражается нейтрально, более того, его точка зрения совпадает

с авторской. Негативные коннотации в этот образ вносит шут-

ка Риделя — его стук, который подталкивает Теглева, при-

нявшего это за мистический знак, к самоубийству. Но впо-

следствии выясняется, что самоубийство было частью жиз-

ненного сценария героя и планировалось им заранее. Таким

образом, Ридель реабилитируется — он сталкивается с пато-

логическим героем, действия которого полностью зависят от

его болезненной фантазии.

История романа Теглева с покинутой Машей, которая

вскоре умирает, перекликается с сюжетом «Несчастной», оба

произведения имеют общий претекст — «Пиковую даму». По-

добно Германну, тургеневский герой стремится стать похожим

на Наполеона. О французском императоре в тексте упомина-

ется несколько раз. Ридель, описывая характер главного героя, говорит о широкой распространенности в 1830-е гг., «особен-

но в провинции и особенно между армейцами и артиллери-

стами», поклонения Наполеону; сослуживцы уважают Теглева

не за «характер или ум и образованность, а потому, что при-

знавали на нем ту особенную печать, которою отмечены «фа-

тальные» люди. <...> «Теглев возьмет да вдруг выйдет в Напо-

леоны» — это не считалось невозможным» [Тургенев: VIII.

230]. Наконец, Риделю, уже после самоубийства героя, попада-

ется нумерологический расчет (ошибочный), в котором срав-

ниваются даты рождения и запланированной смерти Теглева

с годами жизни Наполеона. Поступление Теглева в артиллери-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

459

сты рассказчик, в этой связи, трактует как желание построить

свою жизнь по образцу биографии французского императора.

По справедливому наблюдению Л. М. Лотман, «непоколе-

бимая вера в свою «фатальную» значительность, непомерные

притязания при отсутствии гуманного, подлинно глубокого

содержания личности представлялась Тургеневу общественно

опасным свойством, получающим особенное распространение

в реакционные эпохи» [Лотман 1981: 495]. Упоминания о На-

полеоне, очевидно, вводятся в рассказ с целью дискредитации

этой черты — в самый разгар франко-прусской войны они не

могли быть безотносительными к современной ситуации и

непосредственно вытекали из характеристик, данных францу-

зам и ненавистному режиму Наполеона III в тургеневских

«Корреспонденциях». В этой связи традиционные качества

немцев — рационализм Риделя и даже требования «пункту-

альности и аккуратности», которые предъявляет Теглеву гене-

рал-немец, неожиданно получают в рассказе положительную

оценку. Немец Ридель олицетворяет здоровый рационализм, противопоставленный патологическому характеру Теглева.

Эта оценка изменилась после победы немцев и завершения

объединения Германии. Еще в 1870 г. Тургенев признавался

П. В. Анненкову, что, хотя его симпатии по-прежнему на сто-

роне Германии, «теперь немцы являются завоевателями, а к за-

воевателям у меня сердце не особенно лежит» [Тургенев 1960.

Письма: VIII. 278]. Дело было не только в симпатии к побеж-

денным — практически вся русская общественность отнеслась

к возникновению новой мощной и воинственной державы не-

гативно. Кроме того, Тургеневу претил охвативший немецкое

общество национализм, отрицательное отношение к которому

он выразил еще в романе «Накануне» (1859), в сцене с пьяны-

ми немецкими офицерами в Царицыно21. После завершения

21 В описание офицеров Тургенев вставляет неприятные натурали-

стические подробности: «бычачья шея», «краснорожие», «быча-

чьи воспаленные глаза», сиплый голос и т. д. Подчеркивается их

самодовольство («чирый немец») и нахальство — они требуют от

460

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

объединения Германии неприязнь Тургенева к этим явлениям

вспыхивает с новой силой.

Внутреннее отторжение вызывала и политика Бисмарка, ориентировавшегося, прежде всего, на буржуазию: в целях

сохранения обретенной целостности немецкий канцлер сразу

же после объединения провел ряд экономических реформ, об-

легчивших торговлю между немецкими королевствами, вошед-

шими в Германскую империю. Свое негативное отношение

к этим явлениям писатель выразил в «Вешних водах» (1871).

То, что негативная оценка образа Клюбера непосредствен-

но вытекала из отношения Тургенева к происходящим в со-

временной Германии процессам, подтверждал сам писатель

в своей переписке («Но как проглотят немецкие читатели г-на

Клюбера и прочие неприятности, сказанные их расе? 22» [Тур-

генев 1960. Письма: IX. 226]), в дальнейшем это неоднократно

отмечали исследователи [Тургенев: VIII. 512–513; Лебедев: 500]. Перевод повести на немецкий язык навлек на Тургенева

гнев практически всего образованного немецкого общества.

В письме к Л. Пичу Тургенев писал:

Какими вы — все немцы — стали неженками, обидчивыми, как

старые девы, после ваших великих успехов! Вы не в состоянии

перенести, что я в моей последней повести чуточку вас поцара-

пал? <...> А некий критик в с.-петербургской (немецкой) газете

кричит караул и призывает всех офицеров немецкой армии сте-

реть с лица земли клеветника и наглого лгуна — то есть меня! До

сих пор я думал, что немцы более спокойны и объективны. Вот я

и должен похвалить своих русских. Неужели Вы в самом деле

думаете, что я отделал этого жалкого Девриена с его никудыш-

ным театром в угоду французам? Моя последняя повесть довольно

Зои Мюллер поцелуй, в результате чего Инсаров бросает одного

из них в пруд [Тургенев: VI. 218–222].

22 Примечательны предшествующие строки этого письма. Желая

проверить немецкий перевод «Вешних вод», Тургенев обращает-

ся с просьбой к Анненкову: «Не знаете ли Вы какого-нибудь рус-

ского немчуру или немецкого русопета, который бы мог прове-

рить верность оного перевода?».

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

461

плоха, но самое лучшее и правдивое в ней — как раз эти немно-

гочисленные щипки [Тургенев 1960. Письма: IX. 303–304, 431].

Упоминая Девриена, он имеет в виду замечание Полозовой о

немецком театре: «Последний французский актер в последнем

провинциальном городишке естественнее и лучше играет, чем

первая немецкая знаменитость»23 [Тургенев: VIII. 362]. (ср. с

формулировкой в «Дыме»: «у последнего немецкого флейт-

щика больше идей, чем у русского самородка» [Там же: VII.

324]). Таким образом, прежняя оппозиция французского «вар-

варства» — немецкой «цивилизованности» переворачивается: теперь французы оказываются более культурно развитыми, а

немецкая «цивилизованность» заменяется мещанством и огра-

ниченностью немецкого офицерства.

Разочарование в Германии позволило Тургеневу относи-

тельно легко переехать в 1871 г. в Буживаль, вслед за семейст-

вом Виардо. В середине 1870-х гг., в преддверии русско-ту-

рецкой войны, когда патриотические и панславистские настро-

ения в России переживают свой расцвет, усиливается антине-

мецкая риторика, подогреваемая представлениями о неизбеж-

ности войны между Германией и Россией [Оболенская 1977; 2000; Majorova]. Сам Тургенев в это время заражается всеоб-

щим патриотизмом и сочувствием к южным славянам. Летом

1876 г., после кровавого подавления болгарского восстания

турками, при молчаливом невмешательстве Англии, Тургенев

пишет стихотворение «Крокет в Виндзоре», в котором крити-

куются действия английского правительства. Несколько дней

23 Ср. также его более поздний отзыв о новелле Т. Шторма “Aquis Submersus” в письме к Л. Пичу от 16 (28) декабря 1876 г.: «Нет; немцы могут завоевать весь мир; но рассказывать они разучи-

лись... да, по правде сказать, как следует никогда и не умели. Ес-

ли немецкий автор рассказывает мне что-нибудь трогательное —

то он не может удержаться, чтобы не указать одним перстом на

свои заплаканные глаза — а другим не подать мне, читателю, скромного знака, чтобы я тоже не оставил без внимания тот

предмет, который растрогал его!» [Тургенев 1960. Письма: XIII.

Кн. 1. 17, 420].

462

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

спустя он признается в письме Ю. П. Вревской: «Сербская ка-

тастрофа меня очень огорчает. Будь мне только 35 лет, кажет-

ся, уехал бы туда» [Тургенев 1960. Письма: X. 300–301].

При этом он подчеркивает, что его славянские симпатии

никак не связаны с распространившимся в России панславиз-

мом. В письме Е. А. Черкасской от 9 (21) ноября 1876 г. он пи-

шет:

Я, Вы знаете, не славянофил и никогда им не буду; сочувствовать

глубоко движению, охватившему всю Россию, уже потому не в

состоянии, что оно исключительно религиозное; но силу и сти-

хийную громадность его признаю — и сам желаю войны, как

единственного исхода из этого взволнованного мрака; да — видя

на месте ненависть к нам всей Европы — нельзя наконец не уг-

лубиться в самого себя — и не признать за Россией права посту-

пить как ей хочется. Преклоняюсь перед самоотвержением

И. С. Аксакова — но не вижу причины самому воспламеняться.

Болгарские безобразия оскорбили во мне гуманные чувства: они

только и живут во мне — и коли этому нельзя помочь иначе как

войною — ну, так война! Зарезанные болгарские жены и дети

были бы не христианской веры и не нашей крови — моё негодо-

вание против турок не было бы нисколько меньше. Оставить это

так, не обеспечить будущность этих несчастных людей было бы

позорно — и, повторяю, едва ли возможно без войны [Там же: 34].

Но с началом войны его отношение к Балканским событиям

меняется. Он опасается, что война может использоваться пра-

вительством как способ уйти от решения внутриполитических

проблем. Ожидаемые либералами (в том числе, Тургеневым) реформы и принятие конституции, в результате, могут ото-

двинуться на неопределенный срок. Эти опасения он высказы-

вает в письме Полонскому от 30 дек. (11 янв.) 1877 г.:

…ты пишешь — в возражение мне — разве Германия была слаба

умственным развитием, когда душила войной французов? Душа

моя — вся штука в том, как мы смотрим на войну — и чего от нее

ожидаем? Вся Германия расхохоталась бы от Везера до Дуная —

если бы ей сказали, что она ведет войну для собственного нрав-

ственного очищения: она воевала с французами, чтобы округ-

литься, да объединиться, да отнять у них Эльзас и Лотарингию.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

463

А мы хотим войною вылечиться от нашего внутреннего худосо-

чья! Вот где чепуха! Вот где вялость и недомыслие [Турге-

нев 1960. Письма: XII. 51].

Генерала Черняева, под начало которого он еще в 1876 г. был

готов поступить («будь мне только 35 лет»), он теперь упо-

добляет Хлестакову: «Многое в его дрянном шарлатанстве

объясняется французской кровью, которая течет в его жи-

лах (его мать была француженка) — а к этому он прибавил

истинно славянскую пошлость и тупость» [Там же: 79].

Причины подобной переоценки поясняются позднее, после

завершения войны, в письмах П. В. Анненкову: Теперь, при наступлении мирных времен, в нашей прессе опять

раздаются лиры благоразумного прогресса! Но перемены, конеч-

но, никакой не будет <…>. Будет стоять крепенький морозец — и

старая Россия будет по-прежнему кататься по установленному

санному пути. А настанет оттепель — она поедет в телеге — и

только толчков будет поболее. Другого зрелища наши глаза (Ва-

ши и мои) не увидят — в этом мы можем быть уверены [Там же: X. 391].

Опасаясь, что победа над Турцией может обернуться для Рос-

сии войной с Англией, Тургенев еще более недвусмысленно

высказывается об этом в письме к Г. Джеймсу: Эта война будет — она давно уже предрешена — восточный во-

прос не может иначе разрешиться; и война эта будет долгой и

тяжелой; я надеюсь, что она закончится изгнанием турок и осво-

бождением славянских народностей, греков и других; но моя

страна будет надолго разорена — и мои глаза не увидят даже тех

внутренних реформ, которые нам обещаны. Вы легко поймете, что с подобными убеждениями я вижу будущее в черном цве-

те... [Там же: XII. 298, 476].

Ажиотаж в русской среде и панславистские амбиции расцени-

ваются как ненужное и искусственное оживление, глубоко

чуждое истинным потребностям русского общества — именно

об этом речь идет в финале стихотворения в прозе «Деревня»:

«О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать! И думается мне: к чему нам тут и крест на

464

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

куполе Святой Софии в Царь-Граде и всё, чего так добиваемся

мы, городские люди?» [Тургенев: X. 126]. Еще более резко он

отзывается об этом в письме Ю. Вревской по поводу «Анны

Карениной» от 10 (22) марта 1876:

…я еще не читал продолжения «Анны Карениной»; но вижу

с сожалением, куда весь этот роман поворачивает. Как ни велик

талант Толстого, а не выдраться ему из московского болота, куда

он влез. Православие, дворянство, славянофильство, сплетни, Ар-

бат, Катков, Антонина Блудова, невежество, самомнение, барские

привычки, офицерство, вражда ко всему чужому, кислые щи и

отсутствие мыла — хаос, одним словом! И в этом хаосе должен

погибать такой одаренный человек! Так на Руси всегда быва-

ет [Тургенев 1960. Письма: XI. 230].

Тем не менее, Тургенева, «как и всех русских», радуют побе-

ды русских войск — взятие Карса, занятие Адрианополя и т. д.

и возмущают невыгодные для России и южнославянских стран

условия Берлинского мирного договора 13 июня 1878 г.: «Вы

знаете, какой я слабый “chauvin” и славянофил, — пишет он

П. В. Анненкову, — но я сам начинаю желать, чтобы мы по-

шли к Константинополю — что ли!» [Там же: XII. 268].

Несправедливые, с точки зрения подавляющего большин-

ства русских общественных деятелей, условия Германии, а

также распространившаяся во время войны в европейской —

прежде всего, английской и немецкой печати, русофобия лишь

усилили антинемецкие настроения в России. В дальнейшем

они еще более укрепились благодаря внешне- (обострение от-

ношений с Германией и поиск новых союзников) и внутрен-

неполитическому (русификация Балтийского края) курсу

Александра III. Очевидно, все это повлияло и на позицию Тур-

генева, который в анонимной статье “Alexandre III”, оправды-

вая нового императора перед европейской публикой, замечал:

«Утверждают, что он ненавидит немцев. Но при этом смеши-

вают немцев из Германии с русскими немцами: этих послед-

них он действительно совсем не любит» [Тургенев: X. 287].

Казалось бы, сказанное выше не имеет отношения к по-

следней повести Тургенева «Клара Милич (После смер-

ти)» (1883), в которой внимание исследователей традиционно

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

465

привлекала фантастическая составляющая [Пумпянский; Бя-

лый; Муратов; Топоров]. Л. В. Пумпянский, трактовка которо-

го легла впоследствии в основу версий Г. А. Бялого и А. Б. Му-

ратова, считал, что Тургеневу было свойственно преклонение

перед неким иллюзорным авторитетом, еще в «Фаусте» обо-

значенном как «Неведомое». По мнению Пумпянского, турге-

невское «Неведомое» — это парабиологическая реальность, существование которой писатель обосновывал, в том числе, с помощью (псевдо)науки (представления о «животном магне-

тизме», развитие естествознания) [Пумпянский: 448–463]. Од-

нако заметим, что в «Кларе Милич» «неведомой» для Аратова

является скорее та реальность, в которой он живет — и герой, и читатель остаются в неведении относительно занятий и лич-

ности загадочной грузинской княгини, у которой живет Клара, ничего определенного нельзя сказать о приятеле Аратова

Купфере, даже главная героиня, которую мы видим только

в момент ее выступления, остается загадкой. После смерти

Клары для Аратова, напротив, все проясняется: склонный к

мистицизму он окончательно признает существование сверхъ-

естественных явлений, он осознает, что влюблен, и стремится

воссоединиться с возлюбленной.

Один из ранних и, возможно, наиболее проницательных

интерпретаторов повести, И. Ф. Анненский, предложил пси-

хологическую трактовку. Он писал, что в Аратове

…расположился старый больной Тургенев, который инстинктив-

но боится наплыва жизни; боится, чтобы она своим солнцем и

гамом не потребовала от него движений; больной, который ре-

шил ни на что более не надеяться и ничего не любить — лишь бы

можно было работать. Последние силы Аратова-Тургенева ухо-

дят на разрушение иллюзий, чтобы существование стало более

серым, менее заметным, а, главное, проходило медленнее. Об-

стоятельства, сопровождавшие смерть Клары, сначала произвели

на Аратова потрясающее впечатление... но потом эта игра «с

ядом внутри», как выразился Купфер, показалась ему какой-то

уродливой фразой, бравировкой, и он уже старался не думать об

этом, боясь возбудить в себе чувство, похожее на отвращение. Но

это отвращение и боязнь почувствовать отвращение едва ли при-

надлежат Аратову: по-моему, это — горький вкус болезни во рту

466

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

у Тургенева, это его утомленный ум, который не хочет более те-

шить себя романтизмом, потому что сквозь его театральную ман-

тию не может не видеть тела, обреченного разлагающей его жи-

вотной муке [Анненский: 67].

По мнению рецензента, Аратов, если и был когда-нибудь мо-

лод, то, как минимум, 40 лет назад. Его окружают анахрониз-

мы — кипсек с изображением Гюльнар и Медор, поэзия Кра-

сова, приятель Купфер — «студент 40-х гг., которого забыли

похоронить» [Там же: 66].

Нам трудно согласиться с аргументацией Анненского, но

само предположение, что Аратов-Тургенев инстинктивно бо-

ится «наплыва жизни» и стремится от нее уйти заслуживает

внимания. С нашей точки зрения, дело было не только в бо-

лезни писателя, но и в тех общественных условиях, которые

сложились в России после русско-турецкой войны.

К этому событию отсылает уже время действия повести —

оно разворачивается в 1878 г. Характерным знаком времени

становится упоминание о том, что на вечере, когда выступает

Клара, присутствует шпион — «седоволосый фат с лицом ко-

котки из Ревеля, известный по Москве сотрудник и согляда-

тай», а далее в тексте говорится об арестах студентов, которые

в 1870-е гг. проводились повсеместно. По всей видимости, и

общество, в которое попадает Аратов, носит на себе отпечаток

этой эпохи.

К атмосфере конца 70-х гг. отсылает уже южнославянский

псевдоним, выбранный главной героиней, которая, заметим, родилась в русской семье, родом из Казани, но при этом Ара-

тов находит в ее внешности еврейские и цыганские черты, а ее

отец сомневается в своем отцовстве. Ее внезапная и немоти-

вированная влюбленность в Аратова, — и вообще влюблен-

ность ли? (тексте нет доказательств тому, что это не изобрете-

ние болезненного воображения Аратова) — остается под

большим вопросом. Несомненно одно: «натура страстная, своевольная — и едва ли добрая, едва ли очень умная, но да-

ровитая — сказывалась во всем» [Тургенев: X. 75].

История ее знакомства с грузинской княгиней, как и вооб-

ще род занятий этой дамы, происходящее в ее доме, а также ее

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

467

прошлое тоже остаются для читателя загадкой. Говорится

лишь, что она вдова, хотя «мужа ее никто не знавал», что «ни

в одном городе она подолгу не живала» и состояния у нее не

было, несмотря на что «она жила открыто — в долг или ина-

че <курсив наш. — Е. Ф. >», вообще же она характеризуется

как «личность неопределенная, почти подозрительная» [Тур-

генев: Х. 70].

Странным кажется выбор ее национальной принадлежно-

сти — образ грузинской княжны был распространен в 1820-е –

30-е гг., прежде всего, у Пушкина и Лермонтова, но образ тур-

геневской почти сорокалетней княгини, которая «белилась, румянилась и красила волосы», не имеет с этой традицией ни-

чего общего. По всей вероятности, писатель намекает здесь на

события, произошедшие в результате русско-турецкой войны: по ее итогам России отошла Карсская область вместе с насе-

лявшими ее грузинами и армянами, присоединение которой

как раз в то время, когда разворачивается действие повести, Тургенев приветствовал в своих письмах. Но очевидно, что ко

времени написания «Клары Милич» энтузиазм по поводу по-

беды сменился впечатлением, что приток нового населения

лишь усиливает хаотичность предельно накалившейся после

убийства Александра II обстановки в России. Еврейка или цы-

ганка Клара, нарумяненная грузинская княгиня, вся разношер-

стная публика гостиной княгини, включая «соглядатая с ли-

цом ревельской кокотки» и семинариста-малоросса на органи-

зованном княгиней концерте, создают у Аратова впечатление

«чего-то недоброкачественного, поддельного, временного...»

[Там же].

Неожиданно, что немец, еще десятилетием ранее изобра-

жавшийся Тургеневым как символ порядка и цивилизации, здесь вписывается в это многонациональное общество, и, та-

ким образом, его национальность причисляется к списку «со-

мнительных». Характеристика Купфера как «немца до того

обрусевшего, что он ни одного слова по-немецки не знал и

даже ругался “немцем”» лишь удваивает акцент на его иден-

тичности. Несмотря на его привязанность к «идеалисту» Ара-

тову, он не имеет ничего общего с восторженным студентом

468

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

40-х гг., как его охарактеризовал Анненский, — в тексте он

назван сангвиником, т. е. человеком эмоционально открытым, но непостоянным и легко относящимся к собственным неуда-

чам (и к несчастьям других). По всей видимости, с целью за-

работать, «он поступил на службу, мало <...> обязательную: он, говоря его словами, «примостился» к постройке Храма

Спасителя, ничего, конечно, в архитектуре не смысля» [Тур-

генев: Х. 69]. Очевидно, этими же целями он руководствуется, сближаясь с княгиней (что, однако, не мешает ему искренне

ею восхищаться) — он сопровождает ее в ее загадочных пере-

ездах, ходят слухи об их любовной связи.

Изображение немца как участника «подозрительного», воз-

можно, криминального сообщества вытекает, с нашей точки

зрения, из представлений об угрожающей России «немецкой

интриге», подспудно влиявших на Тургенева. Но важнее ока-

зывается список «сомнительных» народов в целом, на фоне

репрессивной политики правительства — ареста студентов, соглядатайства и пр., усиливающих у Тургенева впечатление

хаотичности русской жизни, которую он в таком виде не спо-

собен принять. Именно эта действительность разрушает хруп-

кую психику Якова Аратова и заставляет его стремиться к

иной — парабиологической реальности.

Выводы

При всем «европеизме» Тургенева — его биографической и

духовной привязанности к европейскому контексту, итог эво-

люции немецких образов в его творчестве свидетельствует о

солидарности писателя с русской националистической мифо-

логией. Изображая героев с «сомнительной» национальной

принадлежностью в «Истории лейтенанта Ергунова», а затем в

«Кларе Милич», Тургенев, фактически, воспроизводит мысли, распространенные в русской патриотической печати, но при-

ходит к этому как бы «с другой стороны», руководствуясь

собственными идеями. Оценка «сомнительных» народов в по-

следней повести писателя отличается от позиции его непри-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

469

миримого оппонента Достоевского, пожалуй, лишь присущей

ему сдержанностью тона, однако путь, который привел Турге-

нева к подобным выводам, был принципиально иным.

Как мы попытались показать, изображение персонажей-

немцев у Тургенева было тесно связано с трансформациями

русского мифа о немцах на протяжении 1840–1870-х гг. Одна-

ко процесс коллективного национального мифотворчества ув-

лек его не сразу. Ирония по отношению к немцам в 1840-е гг.

была вызвана, скорее, биографическими причинами: необхо-

димостью адаптации к новым социальным и культурным ус-

ловиям после возвращения из Берлина и представлением о

бесполезности, «неприменимости» полученных знаний в этом

новом контексте. Отсюда — мысль о восприимчивости рус-

ского характера к «чужим», не совместимым с ним идеям, от-

части пересекающаяся с тем, о чем говорили славянофилы.

Тем не менее, отклики на антинемецкие идеи славянофилов в

это время ситуативны («Холостяк», «Гамлет Щигровского

уезда», отчасти — публицистика) и явно менее актуальны для

самого писателя по сравнению с его убеждением, сформиро-

ванным, в первую очередь, на основе личного опыта, в пагуб-

ности для русских безоглядного следования немецким фило-

софским доктринам. В этой связи тип немца, к которому наи-

более часто обращается Тургенев в 1840-е гг., — это немец-

наставник, не способный ничему научить, он изображается

иронически с целью дискредитации жизнестроительства под

руководством немецких философских систем.

Эта ситуация меняется в 1850-е гг., когда в ходе Крымской

войны, повлекшей за собой рост патриотизма и усиление ан-

тинемецких настроений в России, тургеневская ирония по от-

ношению к немцам уже не касается области высокой немец-

кой культуры. Ее оценка трансформируется в соответствии

с меняющимся литературным контекстом в 1850-е гг. — появ-

лением нового поколения литераторов, полемично настроен-

ных по отношению к своим предшественникам. Теперь куль-

турное германофильство трактуется как отличительный при-

знак тургеневского поколения, творчество Шиллера и Гете

преподносится в текстах этого времени как образец подлинно-

470

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

го искусства, которое формирует мировоззрение русских «ро-

мантиков» 1840-х гг. Противоречие между культурным герма-

нофильством и иронией к русским немцам реализуется затем в

образе Лемма в «Дворянском гнезде», в котором, в полемике с

Толстым и радикальной критикой, утверждается органическая

близость немецкой культуры и русского характера. При этом

подразумевается, что именно всесторонне развитый «русский

европеец» — это тип деятеля в пореформенной России.

В эпоху Великих реформ, ставшую для русского национа-

лизма переломной, Тургенев переживает новый виток герма-

нофильства, на этот раз, уже в полном смысле этого слова.

Ключевым в творчестве этого периода становится противо-

поставление европейской «цивилизации» русскому «хаосу», который ассоциируется у него, в том числе, с ростом патрио-

тизма и распространением в русской печати панславистских

идей после польского восстания. Полемическим откликом на

них становятся его отзывы о немцах и русских в «Дыме», а

также образ Ратча в «Несчастной». Но по мере усиления Гер-

мании оценка немцев становится все более негативной, и на

завершающем этапе творчества, главным образом, в контексте

событий русско-турецкой войны, тургеневские немцы в пол-

ной мере становятся воплощением антинемецких мифов, по-

рожденных русским патриотическим дискурсом.

Эволюционный и контекстуальный подходы к проблеме

изображения немцев у Тургенева, с нашей точки зрения, по-

зволяет доказать, что эта группа персонажей не была статич-

ной — они трансформировались в соответствии с развитием

русского национального дискурса, изменениями мировоззре-

ния писателя и даже его географическими перемещениями24.

24 С нашей точки зрения, для более полного понимания негативной

трактовки Купфера в «Кларе Милич» необходим также анализ

французского антинемецкого нарратива в конце 1870 – начале

80-х гг., поскольку актуальной для Тургенева, жившего во Фран-

ции, в эти годы становится французская точка зрения, как и фран-

цузский характер вообще. У писателя даже созревает замысел

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

471

Несмотря на это, все немецкие герои Тургенева производят

впечатление общности, хотя и сложно уловимой. Полагаем, что причины такого единства заключаются в особенностях его

поэтики: набор излюбленных образов и сюжетов писателя ог-

раничен, но в каждом отдельном случае выстроенная на их

основе конфигурация наполняется новым смыслом.

ЛИТЕРАТУРА

Алексеев: Алексеев М. П. Реальные и бытовые источники «Дворян-

ского гнезда» // Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т.

М., 1981. Т. VI. С. 370–427.

Алексеевские чтения: Алексеевские чтения // Рус. лит. 1982. № 4.

С. 246–247.

Андерсон: Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об

истоках и распространении национализма. М., 2001.

Анненский: Анненский И. Ф. Умирающий Тургенев // Анненский И. Ф.

Книги отражений. СПб., 1906. С. 59–73.

Бакунин 1920: Бакунин М. А. Избранные сочинения. П.; М., 1920.

Т. 3.

Бакунин 1921: Бакунин М. А. Исповедь и письмо Александру II. М., 1921.

Бакунин 1987: Бакунин М. А. Реакция в Германии (очерк француза) //

Бакунин М. А. Избранные философские сочинения и письма. М., 1987. С. 207–226.

Батюто 1972: Батюто А. И. Тургенев-романист. Л., 1972.

Батюто 1990: Батюто А. И. Творчество И. С. Тургенева и критико-

эстетическая мысль его времени. Л., 1990.

Белинский 1976: Белинский В. Г. Аббаддонна. Сочинение Николая

Полевого... Мечты и жизнь. Были и повести, сочиненные Нико-

лаем Полевым // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1976. Т. 1.

С. 370–375.

Белинский 1978: Белинский В. Г. Аббаддонна. Сочинение Николая

Полевого. Издание второе // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1978. Т. 3. С. 490–494.

нового романа о двух типах революционеров — русском и фран-

цузском.

472

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Белинский 1979: Сочинения Гете. Выпуск 2 // Белинский В. Г. Собр.

соч.: В 9 т. М., 1978. Т. 5. С. 281–283.

Белинский 1988: Белинский В. Г. Литературные мечтания // Белин-

ский В. Г. Взгляд на русскую литературу. М., 1988. С. 27–113.

Вольперт, Томашевский: Вольперт Л. И., Томашевский Б. В. Сталь

(Staël) Анна Луиза Жермена де (1766–1817) // Пушкинская энци-

клопедия. 2006–2011.

http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=419

Бялый: Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. М.; Л., 1962.

Герцен 1958: Герцен А. И. Русские немцы и немецкие русские // Гер-

цен А. И. Соч.: В 9 т. М., 1958. Т. 7. С. 263–308.

Герцен 1969: Герцен А. И. Былое и думы. М., 1969.

Гинзбург: Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1971.

Гоголь: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М.; Л., 1937–1952.

Греч 1831: Греч Н. И. Поездка в Германию. Роман в письмах. СПб., 1831.

Греч 1837: Греч Н. И. 28 дней за границей, или Действительная по-

ездка в Германию. СПб., 1837.

Греч 2002: Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 2002.

Григорьев: Григорьев А. А. И. С. Тургенев и его деятельность. По

поводу романа «Дворянское гнездо» // Григорьев А. А. Литера-

турная критика. М., 1967. С. 240–366.

Данилевский 1977: Данилевский Р. Ю. Стихотворная цитата в повес-

ти «Яков Пасынков» // Тургенев и его современники. М., 1977.

С. 47–49.

Данилевский 1991: Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991.

Долбилов: Долбилов М. Полонофобия и политика русификации в се-

веро-западном крае империи в 1860-е гг. // Образ врага. М., 2005.

С. 127–174.

Достоевский: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. СПб., 1996.

Жуковская, Мазур, Песков: Жуковская А. В., Мазур Н. Н., Песков А. М.

Немецкие типажи русской беллетристики (конец 1820-х – начало

1840-х гг.) // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 37–54.

Зёльдхейи-Деак: Зёльдхейи-Деак Ж. Западная Европа и русские —

глазами Тургенева // Studia Slavica. Academicae Scientiarum Hun-garicae. Budapest. 1995. T. 40. С. 69–82.

Зорин: Зорин А. Г. Кормя двуглавого орла... Русская литература и

государственная идеология в последней трети XVIII – первой

трети XIX века. М., 2001.

Кантор: Кантор В. Россия сквозь «магический кристалл» Герма-

нии // Вопр. лит. 1996. № 1. С. 120–158.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

473

Киселева 1982: Киселева Л. Н. Идея национальной самобытности

в русской литературе между Тильзитом и Отечественной вой-

ной (1807–1812) / Диссертация на степень кандидата филологи-

ческих наук. Тарту, 1982.

Киселева, Фомина: Киселева Л., Фомина Е. Роль И. С. Тургенева

в формировании пушкинского литературного канона (на мате-

риале прозы 1840-х гг.) // Пушкинские чтения в Тарту. Вып. 5: Пушкинская эпоха и русский литературный канон. Тарту, 2011.

Ч. 1. С. 224–249.

Кроо: Кроо К. Интертекстуальная поэтика романа И. С. Тургенева

«Рудин». СПб., 2008.

Курляндская: Курляндская Г. Б. Структура повести и романа И. С. Тур-

генева 1850-х годов. Тула, 1977.

Кюстин: Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. / Пер. с фр. под

ред. В. Мильчиной, коммент. В. Мильчиной и А. Осповата. М., 1996.

Лебедев: Лебедев Ю. В. Тургенев. М., 1990.

Леонтьев: Леонтьев К. Н. Благодарность // Леонтьев К. Н. Полн.

собр. соч. и писем: В 12 т. СПб., 2000. Т. 1. С. 19–71.

Лермонтов: Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Л., 1979–1981.

Летопись: Летопись жизни и творчества И. С. Тургенева (1818–

1858). СПб., 1995.

Лотман 1977: Лотман Л. М. Тургенев и Фет // Тургенев и его совре-

менники. Л., 1977. С. 25 — 47.

Лотман 1981: Лотман Л. М. История лейтенанта Ергунова // Турге-

нев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30

т. М., 1981. Т. VIII.

С. 425–431.

Майорова: Майорова О. Образ нации и империи в верноподданей-

ших письмах к царю (1863–1864) // И время и место: Историко-

филологический сборник к шестидесятилетию А. Л. Осповата.

М., 2008. С. 357–368.

Маркович 1975: Маркович В. М. Человек в романах И. С. Тургенева.

Л., 1975.

Маркович 1982: Маркович В. М. И. С. Тургенев и русский реалисти-

ческий роман XIX века. Л., 1982.

Маркович 1996: Маркович В. М. «Русский европеец» в прозе Турге-

нева 1850-х годов // Памяти Григория Абрамовича Бялого: К 90-ле-

тию со дня рождения. Научные статьи. Воспоминания. СПб., 1996. С. 24–42.

Мельгунов: Мельгунов Н. А. Бурши и филистеры // Отеч. Записки.

1847. № 8. С. 148–153.

474

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Миллер 2007: Миллер А. Триада графа Уварова / стенограмма пуб-

личной лекции. М., 2007. http://polit.ru/article/2007/04/11/uvarov/

Миллер 2012: Миллер А. История понятия «нация» в России // Оте-

чественные записки / Журнал для медленного чтения. М., 2012.

№ 1 (46). http://magazines.russ.ru/oz/2012/1/m22.html Мильчина, Осповат 1994: Мильчина В. А., Осповат А. Л. Маркиз де

Кюстин и его русские читатели (Из неизданных материалов

1830–1840-х годов) // НЛО. М., 1994. № 8. С. 107–138.

Муратов 1980: Муратов А. Б. Повести и рассказы И. С. Тургенева

1867–1871 г. Л., 1980.

Муратов 1985: Муратов А. Б. Тургенев-новеллист (1870–80-ые гг.).

Л., 1985.

Неверов: Неверов Я. Германская литература // Отеч. зап. 1840. Т. 8.

С. 21–29.

Некрасов: Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. М., 1948–

1953. Т. 10.

Новикова: Новикова Е. Г. Рассказ И. С. Тургенева «История лейте-

нанта Ергунова» (Тип личности и специфика жанра) // Проблемы

метода и жанра. Томск, 1983. Вып. 9.

Оболенская 1977: Оболенская С. В. Франко-прусская война и обще-

ственное мнение Германии и России. М., 1977.

Оболенская 2000: Оболенская С. В. Германия и немцы глазами рус-

ских. М., 2000.

Одоевский: Одоевский В. Ф. Русские ночи. М., 1975.

Осповат: Осповат А. Элементы политической мифологии Тютче-

ва (Комментарий к статье 1844 г.) // Тютчевский сборник II. Тар-

ту, 1999. С. 227–263.

Островский: Островский А. Г. Тургенев в записях современников.

М., 1999.

Панаев: Панаев И. И. Письмо Тургеневу 10(22) февраля 1847 г. //

Тургенев и круг «Современника». Неизданные материалы 1847–

1861. М.; Л., 1930.

Пильд 1995: Пильд Л. Рассказ И. С. Тургенева «Фауст»: (семантика

эпиграфа) // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia IV: «Свое» и

«чужое» в литературе и культуре. Тарту, 1995. С. 167–177.

Пильд 1999: Пильд Л. Тургенев в восприятии русских символи-

стов (1890–1900-е годы) / Диссертация на степень доктора фило-

софии. Тарту, 1999.

Полевой 1840: Полевой Н. А. Аббаддонна / Издание второе. СПб., 1840.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

475

Полевой 1986: Полевой Н. А. Избранные произведения и письма. Л., 1986.

Полевой 1989: Полевой Н. А. Блаженство безумия // Русская роман-

тическая новелла. М., 1989. С. 167–213.

Пумпянский: Пумпянский Л. В. Статьи о Тургеневе // Пумпян-

ский Л. В. Классическая традиция. М., 2000. С. 381–505.

Пушкин: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977–1979.

Самарин 1889: Самарин Ю. Ф. Письма из Риги и История Риги // Со-

чинения Ю. Ф. Самарина. М., 1889. Т. VII.

Славгородская: Славгородская Л. В. От «геттингенской души» до

Андрея Штольца: к эволюции представлений о Германии и нем-

цах в русской литературе XIX в. // Немцы в России. СПб., 1998.

С. 129–135.

Соллогуб 1978: Соллогуб В. А. Три повести. М., 1978.

Соллогуб 1988: Соллогуб В. А. Повести и рассказы. М., 1988.

Станкевич: Станкевич Н. В. Избранное. М., 1982.

Тиме 1992: Тиме Г. А. Заклятье гетеанства (Диалектика субъективно-

го и объективного в творческом сознании И. С. Тургенева) // Рус-

ская литература. 1992. № 1. С. 30–42.

Тиме 1994: Тиме Г. А. Обломов и Лаврецкий: «русская идея» или не-

мецкая философия? // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung.

Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 389–398.

Тиме 1997: Тиме Г. А. Немецкая литературно-философская мысль

XVIII–XIX веков в контексте творчества И. С. Тургенева (генети-

ческие и типологические аспекты). Мюнхен, 1997.

Толстой: Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1978–1985.

Тургенев: Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1978–

1986.

Тургенев 1960: Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л., 1960.

Тургенев и его современники: Тургенев и его современники. Л., 1977.

Тютчев: Тютчев Ф. И. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору

«Всеобщей газеты» <Россия и Германия> // Тютчевский сбор-

ник II. Тарту, 1999. С. 202–226.

Фомина 2010а: Фомина Е. Мотив национальности в «Дворянском

гнезде» (Образ Лемма и его функции в романе) // Русская фило-

логия. 21: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту, 2010.

С. 30–35.

Фомина 2010b: Фомина Е. Проблема интеркультурной коммуника-

ции в романе И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» // Littera 476

Е. Фомина. Эволюция немецких образов у Тургенева

Scripta. Вып. 7: Сб. науч. работ молодых филологов. Рига, 2010.

С. 201–207.

Фомина 2011а: Фомина Е. Принципы изображения национальности

в «Истории лейтенанта Ергунова» И. Тургенева // Русская фило-

логия. 22: Сб. науч. работ молодых филологов. Тарту, 2011.

С. 48–55.

Фомина 2011b: Фомина Е. Этническая характеристика как проблема

поэтики (немецкие персонажи в творчестве И. С. Тургенева) //

Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia XII: Мифология куль-

турного пространства: К 80-летию Сергея Геннадиевича Исакова.

Тарту, 2011. С. 278–300.

Фомина 2012: Фомина Е. Малороссы в изображении И. С. Тургене-

ва // Русская филология. 23: Сб. науч. работ молодых филологов.

Тарту, 2011. С. 31–40.

Чичерин 1974: Чичерин Б. Н. Об аристократии, в особенности рус-

ской // Голоса из России. М., 1974. Вып. 1. С. 1–113.

Чичерин 1975: Чичерин Б. Н. Современные задачи русской жизни //

Голоса из России. М., 1975. Вып. 2. С. 51–129.

Чернышевский 1984: Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевского пе-

риода русской литературы. М., 1984.

Чернышевский 1986: Чернышевский Н. Г. «Русская беседа» и славя-

нофильство // Чернышевский Н. Г. Письма без адреса. М., 1986.

С. 55–66.

Чугунов: Чугунов Д. Образ немца в русской литературе // Русское и

немецкое коммуникативное поведение. Воронеж, 2002. С. 60–70.

Шаталов 1969: Шаталов С. Е. Проблемы поэтики Тургенева. М., 1969.

Шаталов 1979: Шаталов С. Е. Художественный мир И. С. Тургене-

ва. М., 1979.

Brang: Brang Peter. Images und Mirages in Turgenevs Darstellung der Nationalcharaktere. Klischeezertrümmerung oder Trendverstärkung? //

Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik, Band 27. München, 1995.

S. 1–25.

Keil: Keil R.-D. Gogol’s Deutsche. Folklore — Erfahrung — Fiktion //

Deutsche und Deutschland aus russische Sicht. Reihe B. Bd. 3.

19. Jahrhundert. Von der Jahrhundertwende bis zu den Reformen Alexanders II. München, 1998. S. 411–444.

Maiorova 2010: From the Shadow of empire: defining the russian nation through cultural Mythology, 1855–1870. Madison, 2010.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

477

Majorova 2006: Majorova O. Die Schlüsselrolle der “Deutschen Frage”

in den russischen patriotischen Presse der 1860er Jahre // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht. Reihe B; 4. 19./20. Jahrhundert: von den Reformen Alexanders II. bis zum Ersten Weltkrieg. München, 2006. S. 81–101.

Rogov: Rogov K. Russische Patrioten deutscher Abstammung // Deutsche und Deutschland aus russische Sicht. Reihe B. Bd. 3. 19. Jahrhundert.

Von der Jahrhundertwende bis zu den Reformen Alexanders II.

München, 1998. S. 551–604.

Stael-Holstein: Stael-Holstein G. Germany. London, 1813. V. 1–3.

Thiergen 1982: Thiergen P. “Rudin” als Pilgrim. Zu einem unbeachteten Schiller-Motiv Turgenevs // Festschrift für Wilhelm Lettenbauer zum 75. Geburtstag. Freiburg, 1982. S. 247–262.

Thiergen 1983: Thiergen P. Turgenevs “Dym”: Titel und Thema // Stu-dien zur Literatur und Kultur in Osteuropa. Bonner Beiträge zum 9. Internationalen Slawistenkongreß in Kiew. Bausteine zur Geschichte der Literaturen bei den Slawen 18. Köln, 1983. S. 277–311.

Wiegand: Wiegand K. Turgenevs Einstellung zum Deutschtum // Ver-

öffentlichungen des Slavischen Instituts an der Universität Berlin.

Berlin, 1939. № 24.

3. 4. Образы поляков и польский миф

в русской литературе

Взаимоотношения России и Польши были острыми и драматичными на

всем протяжении их исторического соседства. В XIX веке, в условиях на-

пряженного соперничества русского и польского «национальных проектов», стереотип поляка в русской культуре был преимущественно негативным.

Решающую роль в его формировании сыграла реакция на польские восста-

ния 1794, 1830–31 и 1863 гг. в русском обществе. В 60-е гг. полонофобия

достигла в России апогея, и во второй половине XIX в. т. н. «польский воп-

рос» становится одной самых актуальных политических, социальных и

культурных проблем.

«Польская проблема», отчасти затронутая в предыдущем параграфе

о немцах на материале середины XIX в., будет рассматриваться здесь на

примере другой эпохи, когда на фоне Первой мировой войны и роста анти-

немецких настроений заново актуализировались идеи славянского «родст-

ва» и русско-польского «братства». В трех из четырех разделов этого па-

раграфа речь пойдет о сознательном конструировании «экзотической» поэ-

тической автобиографии М. Цветаевой. Ее «поэтическая идентичность»

строится, прежде всего, на основе русских и польских стереотипных черт, но к ним она добавляет «еврейство», символизирующее для нее «отвержен-

ность» поэта. Противопоставляя себя Ахматовой, Цветаева также осно-

вывается на национальном критерии. На этот раз она утверждает собст-

венную «польскость» на фоне поэтически переосмысленного ею восточно-

го (татарского) происхождения Ахматовой.

Отдельный сюжет представляет раздел о возможном источнике фа-

милии (и, в какой-то степени, характера) героя комедии Грибоедова —

Чацкого. Здесь рассмотрена репутация польского патриота графа Т. Чац-

кого и мифологизация его биографии в русской культуре. Это позволяет

раскрыть предысторию того польского мифа, который создавался во вто-

рой половине XIX в., подхваченного и переосмысленного в творчестве поэ-

тов Серебряного века.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

479

3. 4. 1. Польский патриот граф Чацкий

и Чацкий из комедии Грибоедова*

Инна Булкина

Герой этого раздела — не персонаж комедии Грибоедова, а ре-

альный человек, польский общественный деятель, ученый, библиофил и просветитель граф Фаддей (Тадеуш) Чац-

кий (1765–1813). Его роль в истории польского и украинского

просвещения неоспорима, хотя сейчас о нем чаще вспоминают

библиофилы и историки «украинской идеи»1. Его репутация в

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статьи автора: «Из-

вестная фамилья»: польский патриот граф Тадеуш Чацкий // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia XII: Мифология культурно-

го пространства: К 80-летию Сергея Геннадиевича Исакова. Тар-

ту, 2011. С. 250–265.

1 См.: [Меламед 1976; Меламед 1978], а также http://www.lechaim.

ru/ARHIV/176/melamed.htm. В работах по истории «украинской

идеи», как правило, фигурирует статья Чацкого “O naswisku Uk-rainy i poczatku kosakov” и, собственно, теория Фаддея Чацкого и

Яна Потоцкого об украинцах как отдельном народе, не связанном

с русским и происходившем от неких «укров», пришедших на

Днепр из Заволжья. Корни этой теории связаны с рефлексиями

польских патриотов по поводу риторики, которой «закреплялись»

в российском сознании разделы Польши: присоединение к Рос-

сии бывших территорий Речи Посполитой декларировалось как

«возвращение исконно русских земель». На медали, отлитой в

память разделов, было вычеканено: «отторженная возвратих». Не

исключено, что именно Чацкого имел в виду автор «Истории ру-

сов» в полемическом пассаже: «…В одной ученой историйке вы-

водится на сцену из древней Руси или нынешней Малой России

новая некая земля при Днепре, называемая тут Украиной, а в ней

заводятся польскими королями украинские казаки, а до того буд-

то бы сия земля была пуста и необитаема, и казаков в Руси не бы-

вало. Но видно г. писатель такой робкой историйки не бывал ни-

где из своей школы и не видал в той стране, называемой им Ук-

480

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

российских литературных и политических кругах первой тре-

ти XIX в. едва ли становилась предметом отдельного исследо-

вания. Связь графа Чацкого с одноименным героем грибое-

довской комедии кажется нам вероятной, хотя мы ни в коем

случае не предполагаем в нем реального прототипа Александ-

ра Андреевича Чацкого. Наша задача — восстановить тот ис-

торический и культурный контекст, который так или иначе

мог ассоциироваться с этим именем в России 1810–1820-х гг.

Граф Фаддей (Тадеуш, Игнатий Цезарий Августин Иосиф

Иоанн Непомук Онуфрий) Чацкий родился в 1765 г. на Волы-

ни, в своем родовом имении, в Порыцке, умер в 1813-м в Дуб-

не и был похоронен в Кременце. В польской, украинской и

русской традициях его имя, как правило, вспоминают в разных

контекстах. В украинских источниках, как мы покажем ниже, кроме политических ассоциаций «на злобу дня», сохранился

контекст легендарный. В Польше о графе Чацком говорят

в одном ряду с Гуго Коллонтаем. В российских же источниках

имя Фаддея Чацкого, как правило, соседствует с именем Ада-

ма Чарторыйского.

Гуго Коллонтай, выдающийся педагог-теоретик и полити-

ческий мыслитель, автор т. н. «Конституции 3 мая» — главно-

го итога деятельности патриотической партии между первым

и вторым разделами Польши. В России Коллонтая больше

знали в его политической ипостаси. После поражения восста-

ния Костюшко Коллонтай оказался в тюрьме и был освобож-

ден хлопотами все того же Адама Чарторыйского в 1802 г.

Коллонтай поселяется на Волыни и пишет программу для са-

мого известного из просветительских проектов Чацкого — Во-

лынской Гимназии (Кременецкого Лицея). Коллонтай и в про-

светительской, и в политической деятельности был по боль-

шей части теоретиком. Чацкий воплощал его просветитель-

ские идеи в практические проекты. В отличие от Коллонтая, он не принадлежал к партии патриотов, но после поражения

восстания сотрудничать с торговицкой конфедерацией отка-

раиной, русских городов, самых древних и по крайней мере го-

раздо старейших от его королей Польских» [История Русов: III–IV].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

481

зался и на время отошел от дел. Но он был в большей степени

практик и проектант в буквальном смысле, нежели политик и

идеолог. Он без конца порождал десятки проектов, некоторые

из них воплощались в жизнь. Чацкий «был неукротим в своих

проектах, дерзок и энергичен в их исполнении» (“bujnym był w tworzeniu przedsięwzięć a nagłym i dzielnym w ich dokona-niu”) [Osiński: 200]. Один из первых польских биографов Чац-

кого и создатель его посмертной апологии — ксендз Алоизий

Осинский — приводит длинный перечень его проектов. Мы

приведем лишь некоторые — те, которыми Чацкий, будучи

членом Финансовой комиссии сейма, занимался до восстания

3 мая:

— за свой счет издал гидрографическую карту Польши и Лит-

вы, с указанием течения почти 5000 рек и речек; по его же

инициативе была издана на 13 таблицах гидрографическая

карта Днестра с промером глубины от Ушицы до Бендер;

— разработал программу ограничения порубок леса;

— изучал и описывал месторождения соли и рынки соли, со-

ставлял отчеты об истории торговли Польши и Порты (“Uwa-gi о handlu polskiem”);

— составил проекты о строительстве дорог, о приведении в по-

рядок генеральной кассы и т. д.

— принимал участие в проведении реформ, облегчающих по-

ложение евреев в Польше, и в 1807-м издал отдельную кни-

гу “Rozprawa o Zydach i Karaidach” (эту книгу запрашивал

Н. М. Карамзин — сначала через А. И. Тургенева, а затем

напрямую у самого Чацкого — см.: [Меламед 1976]).

Кроме того, он работал вместе с Коллонтаем в Эдукационной

комиссии, основал «Товарищество Друзей Науки» (“Towarzystwo przyjaciół nauk”, 1800) и «Коммерческое товарищест-

во» (“Towarzystwo handlowe”, 1802).

С Адамом Чарторыйским он сближается после поражения

восстания (они вместе хлопочут в Петербурге о возвращении

имений), и далее его имя фигурирует в контексте деятельности

«польских друзей императора Александра». В 1803-м Адам

Чарторыйский становится попечителем Виленского учебного

482

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

округа, Чацкий — его товарищем (заместителем), фактиче-

ски — вторым лицом в округе.

На Волыни и шире — в округе Чацкий был фигурой чрез-

вычайно известной и, безусловно, харизматичной. Он испол-

нял должность визитатора учебных заведений. Когда его на-

значили в должность, в трех входивших в округ губерниях

было 5 учебных заведений, когда же в 1813 г. он умер, их на-

считывалось уже 126.

Фактически, он собирал деньги на учреждение школ у ме-

стного дворянства:

Чацкий обратился к патриотическому чувству дворян. Киевское

дворянство пожертвовало единовременно по одному рублю ас-

сигнациями с каждой ревизской души, что составило капитал

46,2 тыс. рублей для устройства в Киеве гимназии [Сбитнев: 462].

То же он проделал затем в Виннице:

Чацкий, держа в руках книгу, приготовленную для записывания

пожертвований на задуманный им кременецкий лицей, явился во

дворянское собрание, произнес экзальтированную речь, которою

воспламенил своих земляков, и хотя думал маскироваться рас-

пространением просвещения вообще, но невольно проговорился, что все это предпринимается им “dla ocalenia droższego dziedzict-wa — mowy rodakow” — для сохранения родового наследства, —

языка своих единоплеменников. Вскоре потом (20 Окт. 1803.) был устроен в г. Луцке съезд латинского духовенства, куда также

явился Чацкий с восторженною речью и с приглашением к по-

жертвованиям. И от дворян, и от духовенства пожертвования по-

сыпались щедрою рукою, так что в самое короткое время из та-

ких пожертвований составилось 415,720 польских злотых, или

62,358 рублей серебром [Кулжинский: 457–458].

Впрочем, кроме частных пожертвований Чацкий нашел еще

один источник средств:

Еще до уничтожения Польши сейм 1775 года определил: все име-

ния и капиталы, оставшиеся в королевстве польском после из-

гнанных иезуитов, обратить в пользу училищ, — для управления

каковыми делами была учреждена в Польше так называемая

«Эдукационная Комиссия». После окончательного раздела Поль-

ши дела этой комиссии относительно русских частей Польши, Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

483

возвратившейся в состав Российской Империи, находились в

чрезвычайной запущенности. Чацкий подал мысль и сам же по-

мог привести ее в исполнение, чтобы для управления делами ие-

зуитских имений и капиталов были учреждены в России две эду-

кационные комиссии — одна для губерний Киевской, Волынской

и Подольской, а другая для пяти губерний белорусских и литов-

ских. Будучи назначен президентом первой комиссии, он распу-

тал дела самые многосложные и открыл в пользу училищ, из до-

ходов и процентов поиезуитских имений и капиталов, фундуш

в 2,350,000 злотых польских, или в 352,500 рублей сереб-

ром [Кулжинский: 457–458].

Главным проектом Чацкого и делом его жизни стал Креме-

нецкий лицей, открытый в 1805-м и ликвидированный, как и

большинство польских училищ на Волыни, в 1831-м, после

поражения польского восстания. Кабинеты, остатки библиоте-

ки, коллекции, ботанический сад, — все было перевезено из

Кременца в Киев; туда же отправилась часть преподавателей, и на базе Лицея был создан Киевский университет св. Вла-

димира. Подробнее об этом — см.: [Rolle; Булкина].

Предмет нашего исследования — не столько биография, сколько репутация графа Чацкого. Первые польские апологии

Чацкого появляются почти сразу после его смерти (в 1813–

1817 гг.). Биограф и «пропагандист» наследия Чацкого ксендз

Алоизий Осинский преподавал в Лицее польскую, латинскую

литературу и римские древности. Именно к его книге [Osiński]

и к его живым рассказам восходят — напрямую или опосредо-

ванно — большинство поздних свидетельств, как апологетиче-

ских (Сбитнев, Брадке), так и откровенно антипольских (Кул-

жинский2).

2 Характерно, что Гоголь, ученик И. Кулжинского по Нежинской

гимназии, в целом относившийся к нему скептически, разделяет

этот характерный для малороссиян антипольский пафос и «кре-

менецкое наследство» характеризует еще резче. Отчасти его ха-

рактеристики («кременецкая плесень») продиктованы ревностью: Брадке приглашает в Киев польских профессоров из Кременца и

игнорирует настойчивое желание Гоголя получить место профес-

сора истории. Ср. письмо В. В. Тарновскому от 7.08.1834: «Ну, 484

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

Культ Чацкого в большей степени распространяется после

уничтожения Лицея — отчасти бывшими учащимися и препо-

давателями, но в немалой степени и людьми, которые по долгу

службы вынуждены были Лицей уничтожить, т. е. реквизиро-

вать и перевезти основные фонды его в Киев. Приведем харак-

терное свидетельство одного воспитанника. Это строки из ме-

муаров Густава Олизара, киевского маршалка, поэта и несо-

стоявшегося жениха Марии Раевской:

Я не могу не преклониться перед тенью человека, которого не до-

зволяю себе назвать святым лишь потому, что римско-католиче-

ская церковь таковым его не признала. Но если нынешнее поко-

ление наше, столь много претерпевшее ради дорогого отечества, не может забыть, сколь обязано оно Чацкому, укрепившему

в сердцах неугасимое чувство долга, то что же должен чувство-

вать я? Ведь для меня Чацкий был вторым отцом [Олизар: 11].

Чиновники российского Министерства народного просвеще-

ния писали не столько о роли Чацкого в воспитании польских

патриотов, сколько о его «преданности учебному делу», про-

пагандистских талантах и невероятной энергии. Благодарным

поклонником Чацкого и в определенном смысле продолжате-

лем его дела стал попечитель Киевского округа и учредитель

Киевского университета Е. Ф. фон Брадке. Он посетил Лицей

сразу по назначению в должность, в 1832 г.:

Лицей <…> был устроен знаменитым Чацким, человеком знат-

ным, богатым, всеми уваженным, чрезвычайно образованным и

до фанатизма преданным учебному делу, для успехов которого

он готов был на всякую жертву. <…> Чацкий воспользовал-

ся <…> своим сильным значением, которое основывалось отчас-

ти на особливой милости к нему императора Александра, и ста-

какой сволочи набрали в ваш киевский университет! Мне даже

жаль бедного Максимовича, что он попался между них. Можно

ли это? Новый университет! тут бы нужно стараться, пользуясь

этою выгодою, набрать новых профессоров, а вместо этого на-

брали старой плесени из глупого кременецкого лицея. Я сам было

думал в киевский университет, да, к счастью, не сошелся с вашим

Б.<радке>…» [Гоголь: X, 335–336].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

485

рался как можно выше поднять Лицей и доставлять ему все нуж-

ные материальные средства. Это и удалось ему: Кременец явно

соперничал с Вильною, и многие профессора были лучше Вилен-

ских. Суетность знати удовлетворялась, добровольные пожертво-

вания умножались, собран был капитал в несколько сот тысяч, и

распространялось убеждение, что частный человек обязан жерт-

вовать своими собраниями на умножение собраний Лицея. Таким

образом, число книг в библиотеке превысило 100 тысяч томов, и

кабинеты видимо умножались. Многие ревностные патриоты

стали проводить в Кременце зимние месяцы; маленький дотоле

городок оживился безпрестанными балами и другими увеселе-

ниями. <…> Дошло до того, что на масленицу многие знатнейшие

семейства переселялись в Кременец из Парижа [Брадке: 273–274].

Другой характерный «культовый» документ — «Записки»

И. М. Сбитнева, чиновника уваровского министерства, коман-

дированного в Кременец для того, чтобы принять дела уп-

раздненного польского Лицея. Сбитнев записывает рассказы

кременецких профессоров. Отчасти это живое предание, в ос-

нове которого лежит апология А. Осинского.

Кременецкое предание выстраивается как житие. Сбитнев

пересказывает историю о том, как

малым ребенком получаемые на свои детские расходы карман-

ные деньги отдавал он <…> учителю за обучение сирот чтению, письму и Закону Божию. Для этой цели он выпросил у отца сво-

его домик в Порыцке, поместил в нем школу и учителя и содер-

жал их на своем иждивении [Сбитнев: 462].

Автор минует собственно польскую историю — то, о чем

в первую очередь пишут польские биографы: работу в комис-

сиях сейма и соответствующие проекты и книги, и непосред-

ственно переходит к появлению Чацкого в Петербурге после

поражения восстания. Здесь следует любопытная версия от-

ношений Чацкого с Павлом I и тех многочисленных префе-

ренций, которые поляки получили в 1796–1801 гг. Согласно

этой апологетической версии, Чацкий был в чрезвычайной

милости у Павла, получал все, что ни попросит, а попросил он

реформу судов, губернские выборы на Волыни, освобождения

486

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

Костюшко и ссыльных. Иными словами, именно Чацкому по-

ляки обязаны всеми милостями павловского царствования.

Однако И. М. Сбитнев и его кременецкие собеседники «рас-

ходятся в показаниях» с другим чрезвычайно информирован-

ным мемуаристом — Адамом Чарторыйским. В «Мемуарах»

Чарторыйского представлена совсем другая версия: Павел был

чрезвычайно увлечен Костюшко, и тот, как мог, использовал

это влияние.

Что же до реальных заслуг Чацкого, то он, несомненно, имел отношение к судебной реформе на Волыни и изменению

порядка выборов. Во время коронации Павла Чацкий находил-

ся в Москве в качестве делегата от Киевской губернии, он по-

дал на имя государя прошение через кн. Куракина, где, в част-

ности, речь шла и о реформах. Прошение было в основном

удовлетворено.

Затем в записках И. М. Сбитнева следует знакомая по

польским источникам информация об устройстве учебных за-

ведений в Виленском округе и о том, как Чацкий сумел пробу-

дить энтузиазм в местном дворянстве. Сбитнев, никогда не

видевший Чацкого, использует характеристики людей, его

помнивших: «бойкий, мудрый, величавый Чацкий». Он ссыла-

ется на бывшего министра просвещения гр. П. В. Завадовско-

го, который «уподоблял Чацкого в красноречии Геродоту».

Тут имеется в виду речь Чацкого на открытии Волынской гим-

назии (Кременецкого лицея) 1 октября 1805 г. Речь эту Чацкий

прислал Завадовскому, и тот, по собственному признанию,

«читая <…>, так упоялся подобною сладостью, какова дейст-

вовала на душу древних греков, рукоплескавших Геродоту, когда сей предлагал им свою историю» [Завадовский: 430]3.

Эта «кременецкая апология» во многом выстроена по агио-

графической схеме, и за перечнем заслуг следует перечень

преследований с одним и тем же сюжетом: на Чацкого пишут

3 Завадовский сам учился у иезуитов, овладел навыками латинско-

го красноречия и любил блеснуть ими при удобном случае. В

этом письме Чацкому он нарочито демонстрирует перед знаме-

нитым оратором собственные риторические умения.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

487

донос, он красноречиво оправдывается, убеждает всех в своей

правоте и добивается продвижения нового проекта. Преследо-

вания начинаются в 1807-м и связаны с общим сочувствием

поляков Наполеону. Тогда же, в 1807 г., появляется первый

проект перенесения Кременецкого лицея в Киев — подальше

от западных границ. Тогда же (по доносу) Чацкий отправлен

под надзор в Харьков. Сбитнев, транслирующий кременецкую

версию, пишет, что Чацкий сумел расположить к себе профес-

соров Харьковского университета и направил жалобу импера-

тору. Но, вероятно, не обошлось без заступничества попечите-

ля Харьковского учебного округа графа Северина Потоцкого.

Из Петербурга прислали комиссию, Чацкий «геродотовским»

красноречием убедил всех в своей невиновности, и… закрепил

свой успех: представил в Петербурге проект об учреждении

в Кременце школы землемеров. Проект этот тогда же был вы-

сочайше утвержден.

В 1810 г. происходит похожее разбирательство в Житомире: Чацкий объяснялся сильно, убедительно и отчетливо перед этой

комиссией, и она совершенно его оправдала от ложных доносов и

нашла необходимой потребностью оставить лицей в Кремен-

це [Сбитнев: 468].

Последний донос был написан в 1812-м, автором его был

кн. П. И. Багратион, который жаловался, что Кременецкий ли-

цей и его воспитанники игнорируют русскую службу и не же-

лают сражаться против Наполеона (см.: [Олизар: 11]). Чацкий

опять принимается хлопотать, в начале 1813-го едет в Жито-

мир, оттуда — в Дубну, навстречу кн. А. Чарторыйскому, но

простужается и там же в феврале умирает от нервной горячки.

В Польше и на Волыни, в Виленском округе и Киевской

губернии Чацкий, безусловно, культовый персонаж. Он оста-

вался таковым на протяжении многих десятилетий после

смерти. Любопытна в этом смысле русская повесть Т. Г. Шев-

ченко «Варнак». Повесть написана в середине 1850-х, ее ге-

рой — раскаявшийся разбойник — по ходу действия оказыва-

ется в Кременце:

488

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

Возвращаясь из Почаева, я зашел в Кременец посмотреть на ко-

ролеву Бону и на воздвигавшиеся в то время палаты или кляштор

для кременецкого лицея. Мир праху твоему, благородный Чац-

кий! Ты любил мир и просвещение! Ты любил человека, как нам

Христос его любить заповедал! [Шевченко: 167].

Наконец, в ряду «культовых свидетельств» упомянем т. н.

«природный памятник»: скалу под названием «Голова Чацко-

го», которая по сей день является одним из символов Житоми-

ра [Трипольский; Магнер: 209–210].

В российских столицах о Чацком знали меньше, хотя имя

его, так или иначе, было на слуху. Кроме упомянутого выше

интереса Карамзина, вспомним «польские связи» рылеевского

круга, популярность «просветительских проектов» Немцевича

и моду на польских литераторов в Петербурге 1820-х (отчасти

самими этими литераторами спровоцированную). Булгарин

находился в центре этого процесса. В 1820 г. в «Сыне Отече-

ства» он дебютирует пространным обзором польской литера-

туры, где отдельно останавливается на виленском круге и про-

светительской деятельности Чацкого. То, что он пишет, нахо-

дится в соответствии с общим пафосом местного предания: Фаддей Чацкий учеными своими сочинениями о Законодательст-

ве, Правоведении и Истории <…> открыл неисчерпаемый источ-

ник для намеревающихся подвизаться на сем пути. <…> Попече-

нию и ревности сего ученого мужа обязана Кременецкая Гимна-

зия, что ныне Лицей, своим существованием. Воспламененный

любовью к наукам, он умел перелить чувства свои в сердца своих

соотечественников, помещиков Волынской и Подольской губер-

ний, кои значительными пожертвованиями соорудили сие полез-

ное заведение, удостоившееся покровительства Императора

Александра [СО: 207–208].

Булгарин отдельно упоминает о собранной Чацким библиоте-

ке, которую после его смерти Адам Чарторыйский выкупил

для Виленского университета. Вероятно, этот жест Чарторый-

ского был продиктован заботой не столько о книжных собра-

ниях университета, сколько о наследниках Чацкого: после

смерти основателя лицея выяснилось, что имения его заложе-

ны и фактически все свое состояние он потратил на лицей.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

489

В своих мемуарах Булгарин вспоминает о Чацком как о бле-

стящем и остроумном молодом человеке:

В числе холостяков помню родственника князя Доминика Радзи-

вилла, Фаддея Чацкого, и двух братьев Антона и Матвея Во-

дзьбунов. — Фаддей Чацкий и Матвей Водзьбун почитались пер-

выми остряками между тогдашнею литовскою благовоспитанною

молодежью, хотя Чацкий был выше4 [Булгарин: 355].

Естественно предположить, что имя Чацкого могло быть на

слуху у людей, интересующихся Польшей и польскими дела-

ми. Имя это возникало в известном ряду (Коллонтай, Чарто-

рыйский, Северин Потоцкий) и ассоциировалось с польскими

просветительскими сюжетами. Коль скоро имя было связано

с известным человеком, мы попытаемся ответить на вопрос: какое отношение реальный граф Фаддей Чацкий мог иметь

к своему литературному однофамильцу.

У этого вопроса есть некоторая история: наиболее подроб-

но им занимался житомирский исследователь Генрих Маг-

нер [Магнер]. Ему принадлежит остроумная, но во всех отно-

шениях авантюристическая версия, суть которой заключается

в том, что в известном анекдоте Гиляровского о «некоем Чат-

ском», забаллотированном в Английском клубе, фигуриру-

ет сам автор «Горя от ума», инкогнито явившийся 17 марта

1815 г. в московском Английском клубе под именем Чацкого и

разыгрывавший там известного своим красноречием польско-

го просветителя. Так будто бы выглядело «первое представле-

ние» будущей комедии. В этой версии не вызывает сомнений

лишь одно: брест-литовская дислокация Московского гусар-

ского полка. Об этом пишет также И. Л. Багратион-Мухране-

ли, однозначно утверждающая, что фамилия «Чацкий» — поль-

ская, что Грибоедов и сам был польского рода, из смоленской

шляхты, что польские сюжеты были ему не безразличны и

о графе Фаддее Чацком он, скорее всего, знал.

4 Здесь, вероятно, имеет место аберрация памяти: в этой главе речь

идет о Тильзите и событиях после 1807 г. Но если Булгарин пом-

нит Чацкого молодым холостяком, следовательно, он встречался

с ним гораздо раньше.

490

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

Это представляется нам весьма правдоподобным. В первой

редакции фамилия героя — «Чадский», затем Грибоедов ме-

няет ее на «Чацкий» и вставляет реплику Загорецкого: Который Чацкий тут? — Известная фамилья.

С каким-то Чацким я когда-то был знаком. —

Вы слышали об нем? (д. III, явл. 17)

Фамилия «Чацкий» не вполне «персонажная», она выделяется

в общем ономастическом ряду «Горя от ума». Первый ее вари-

ант естественно вписывается в череду «значимых» имен, что

заставляет одних исследователей производить «Чадский» от

«чада» [Анциферов: 168–169], других — предполагать за гри-

боедовским героем реального прототипа — Чаадаева. В поль-

зу первой версии, кроме многократно помянутой исследовате-

лями значимой цитаты про «чад и дым», свидетельствует и

«говорящая» фамилия одного из двойников-антиподов — За-

горецкий5. Вторую, главным образом, поддерживает автори-

тет Ю. Н. Тынянова [Тынянов]. Тыняновское предположение

держится, в первую очередь, на ошибке Пушкина6. Тынянов

вспоминает также известные биографические обстоятельства

Чаадаева, но, очевидно, его более всего увлекает поздняя

«биографическая рифма».

Одна из последних «прототипических» версий принадле-

жит Е. Н. Цимбаевой. Представив подробные биографические

реконструкции всех персонажей «Горя от ума», исследова-

тельница приходит к выводу, что Чацкий, по всей вероятно-

сти, прибыл в Москву из Петербурга, что служил он в Поль-

5 Упомянем об еще одном «говорящем» прочтении: Чадский от

«чадо», т. е. явившийся «с корабля на бал» герой — один из че-

реды наследников Чайльд-Гарольда.

6 Пушкин, еще не читая комедии, но прослышав о ней, предполо-

жил, что это очередная «комедия на лица»: «Что такое Грибое-

дов? Мне сказали, что он написал комедию на Чаадаева; в тепе-

решних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его сто-

роны» [Пушкин: X, 176]. Письмо написано в 1823 г., прочитав

комедию и убедившись, что она «не совсем то», что он думал, Пушкин более к этой аналогии не возвращался.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

491

ше (именно там имела место «с министрами связь» и последо-

вавший затем «разрыв»), что служба в Польше происходила

в конце 1810-х, что «разрыв» произошел в 1821-м и что Гри-

боедов просто воспроизводит биографию П. А. Вяземско-

го [Цимбаева]. В этих замечательных «реконструкциях» есть

лишь один недостаток: вся хронология выстраивается от даты

окончания последней редакции, т. е. от весны 1824 г.

Но мы все же будем исходить из того, что грибоедовская

комедия создавалась на протяжении многих лет, что замысел

ее последовательно менялся и, в конечном счете, это не «ко-

медия на лица». Мы попытаемся задуматься над тем, почему

в последней редакции этот герой носит не вполне «персонаж-

ную», но «известную» польскую фамилию, почему его имя

выведено из ряда традиционных «литературных» имен. По-

скольку в центре внимания нашей статьи — репутация реаль-

ного Чацкого, мы все же поставим вопрос: какие ассоциации

при звуке этого имени могли возникать у автора и у первых

слушателей комедии.

Безусловно, Грибоедов не пытался вывести на сцену реаль-

ного графа Чацкого, и мы можем лишь догадываться, что

именно он о нем знал. Однако он имел представление о людях

одного с Чацким круга: о кн. Чарторыйском, о Северине По-

тоцком, о том же Немцевиче. «Горе от ума» — это история о

патриоте и энтузиасте, который без конца апеллирует к обще-

ству, но все его красноречие пропадает впустую, «разбивается, что об стенку горох». Он выглядит глупцом — он обращается

не к тем, он «мечет бисер перед репетиловыми». И финал из-

вестен: его объявляют безумцем. Но, оглядываясь на историю

реального графа Фаддея Чацкого, мы знаем, как такой сюжет

выглядел в польском обществе: красноречивый просветитель

взывал к патриотическому чувству сограждан, «воспламенен-

ный любовью к наукам, он умел перелить чувства свои в серд-

ца своих соотечественников», и он добивался результата, уве-

личив число учебных заведений до 126!

В этом контексте имеет смысл вспомнить и о характерных

в начале 1820-х гг. «идеологических» кальках с польского: Вяземский переводит «народность» (nationalité) по образцу

492

И. Булкина. Граф Чацкий и Чацкий из комедии Грибоедова

польской “narodowość”. Польский опыт просвещенного пат-

риотизма в кругу людей, близких к Грибоедову, тоже пыта-

лись «перевести на русский». Именно такой смысл имела ры-

леевская попытка переложения «Дум» Немцевича: по жанру

это именно патриотический и просветительский проект. Пат-

риот, в польской огласовке, — просветитель народа, и он

пользуется

необычайным сочувствием и поддержкой общества. Русская

комедия представляет московское общество и красноречиво

проповедующего патриота, который выглядит нелепым гово-

руном и провозглашен безумцем.

ЛИТЕРАТУРА

Анциферов: Анциферов Н. Грибоедовская Москва // А. С. Грибоедов, 1795–1829: Сб. ст. М., 1946. С. 150–183.

Багратион-Мухранели: Багратион-Мухранели И. Грибоедовский за-

падно-восточный диван // Современная драматургия. 1994. № 4.

Брадке: Автобиографические записки сенатора Е. Ф. фон Брадке //

Русский архив. 1875. № 3.

Булгарин: Булгарин Ф. В. Воспоминания. М., 2001.

Булкина: Булкина И. Политика Николая I в Юго-Западном крае и

учреждение Университета Св. Владимира // Труды по русской и

славянской филологии. Литературоведение. VII (Новая серия): К 80-летию со дня рождения Зары Григорьевны Минц; К 85-ле-

тию со дня рождения Юрия Михайловича Лотмана. Тарту, 2009.

Гоголь: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: [В 14 т.]. М.; Л., 1937–1952.

Завадовский: Граф Завадовский и Фаддей Чацкий // Русская старина.

1898. Т. 93. С. 428–430.

История Русов: Кониский Г. История Русов, или Малой России. М., 1846.

Кулжинский: Кулжинский И. Воспоминания о Волыни // Волинсь-

кий музей: історія і сучасність: Матеріали ІV Всеукр. наук.-практ.

конф., присвяч. 80-річчю Волин. краєзн. музею та 60-річчю Ко-

лодяжнен. літ.-мемор. музею Лесі Українки. Луцьк, 2009.

Магнер: Магнер Г. Три Чацьких // Українська полоністика. Випуск

3–4. URL: http://eprints.zu.edu.ua/3193/1/Magner_Genrich.pdf Меламед 1976: Меламед Е. Забытое письмо Н. М. Карамзина // Рус-

ская литература. 1976. № 3.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

493

Меламед 1978: Меламед Е. Порицкий библиофил // Альманах биб-

лиофила. 1978. Вып. 5.

Олизар: Мемуары графа Олизара // Русский вестник. 1893. № 8.

Пушкин: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1951.

Сбитнев: Записки И. М. Сбитнева // Киевская старина. 1887. Т. 17.

№ 2.

СО: Сын Отечества. 1820. № 31.

Трипольский: Трипольский Н. Н. Исторические сведения о городе

Житомире Волынской губернии. Житомир, 1900.

Тынянов: Тынянов Ю. Н. Сюжет «Горя от ума» // Тынянов Ю. Н.

Пушкин и его современники. М., 1969.

Цимбаева: Цимбаева Е. Художественный образ в историческом кон-

тексте (Анализ биографий персонажей «Горя от ума») // Вопросы

литературы. 2003. № 4.

Чарторыйский: Мемуары князя Адама Чарторыйского. М., 1912.

Шевченко: Шевченко Т. Г. Повне зібрання творів: У 6 т. Т. 3. Київ, 1963.

Osiński: Aloizy Osiński. О źусiu і pismach Tadeusza Czackiego, Krze-mieniec, 1816.

Rolle: Rolle Michał. Ateny Wolynskie. W II. Lwow; Warszawa; Krakow, 1923. Репр. Киев, 2007.

3. 4. 2. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой*

Ирина Рудик

Для литературы Серебряного века наделение «иноземными»

чертами поэтического «я» не было чем-то редким. Р. Д. Ти-

менчик писал о конструировании авторами этого периода сво-

ей литературной биографии:

Задача изобретения новых «авторских масок» осознавалась как

насущная многими участниками литературного движения 10-х го-

дов. <...> Предельным случаем «выдумывания себя» является ли-

тературная мистификация. При создании фиктивной «литератур-

ной личности» происходит отбор того минимума тем, которого

достаточно для внедрения нового лица в наличную картину лите-

ратурной жизни [Тименчик 1988: 164].

Такой фиктивной «литературной личностью» явилась, напри-

мер, Черубина де Габриак, которую представили литератур-

ному миру как иностранку, живущую в Петербурге: В стихах Черубины я играл роль режиссера и цензора, подсказы-

вал темы, выражения, давал задания, но писала только Лиля. Мы

сделали Черубину страстной католичкой, так как эта тема еще не

была использована в тогдашнем Петербурге. <...> Затем решили

внести в стихи побольше Испании. <...> Кроме того, необходима

была преступно-католическая любовь к Христу [Волошин: 159–

160].

Разрушение экзотического ореола вокруг образа поэта могло

привести к краху его литературной репутации, что и произош-

ло с Черубиной де Габриак. Иностранное происхождение, «эк-

зотичность» в некоторых случаях становились неотъемлемой

частью концепций жизнетворчества. Р. Д. Тименчик в одной

из своих заметок так обрисовал эту ситуацию в русской лите-

ратуре начала века:

* Работа написана при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературах».

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

495

…необщее выраженье поэтического лица на рубеже веков дости-

галось прежде всего иноземной генеалогией. Звезды символизма

напоминали о своих шотландских или скандинавских корнях, в следующем поколении появились татарка и испанка, многие по

пятому пункту значились гуннами или скифами, что опроверг-

нуть было трудно [Тименчик 2006].

Во второе издание мандельштамовского сборника «Камень»

(экземпляр которого Мандельштам подарил Цветаевой) вошло

стихотворение «Я не слыхал рассказов Оссиана...». Омри Ро-

нен писал, что в этом произведении присутствует отсылка к

лермонтовскому тексту «В горах Шотландии моей» (в приме-

чании Ронен указывает, что лермонтовский текст, в свою оче-

редь, идет от пушкинского «Под небом Африки моей»). Автор

замечает, что в теме этого мандельштамовского стихотворе-

ния «отразилась биографическая черта Лермонтова (презрение

к своему родству и скучному соседству и поиски чужого род-

ства <курсив Ронена. — И. Р.> — то шотландских, то испан-

ских предков)» [Ронен 2002: 21].

Не осталась в стороне от этого явления и сама Цветаева, неоднократно, как в творчестве, так и в письмах и автобио-

графиях, акцентировавшая внимание на своем смешанном

происхождении. В «Ответе на анкету...» 1926 г., уже после со-

здания многих программных «автобиографических» текстов, Цветаева резюмирует:

Дворянка. Отец — сын священника Владимирской губернии, ев-

ропейский филолог <...>, доктор honoris causa Болонского уни-

верситета <...>. Мать — польской княжеской крови, ученица Ру-

бинштейна, редкостно одаренная в музыке. Умерла рано. Стихи

от нее. <...> Раннее детство — Москва и Таруса (хлыстовское

гнездо на Оке), с 10 лет по 13 лет (смерть матери) — заграница, по 17 лет вновь Москва. В русской деревне не жила никогда. Гла-

венствующее влияние — матери (музыка, природа, стихи, Герма-

ния. Страсть к еврейству. Один против всех. Heroica). <...> Лю-

бимые страны—древняя Греция и Германия [СС4: 621].

Цветаева в процитированном нами отрывке словно стремится

перечислить как можно большее число признаков, выделяю-

щих ее из общего ряда, придающих уникальность ее образу.

496

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

Это и аристократическое, отчасти иностранное происхожде-

ние, и очень талантливые родители1, и детство недалеко от

хлыстовской (сектантской) общины (подробнее об этом

см. [Эткинд: 556–584]), и «страсть к еврейству» (народу со

сложной историей, не имевшему собственного государства, вынужденному жить среди чужих). В этом ряду стоит и лю-

бовь к древней, уже не существующей, Греции, и к Герма-

нии (Германии — литературной, культурной, и Германии —

виновнице Первой Мировой войны, проигравшей в ней).

Также Цветаева подчеркивает, что никогда не жила в рус-

ской деревне, однако и Таруса, и Александров были очень не-

большими городками, близкими к деревням. Тем самым по-

этесса, вероятно, и придает себе дополнительные аристокра-

тические черты, и дистанцируется от возможного приписыва-

ния ей гипертрофированной «русскости».

В эссе «О Германии» утверждается возможность приобще-

ния к нации, ставшей родной «по духу»:

Я бы хотела необъяснимого (настоящего) чуда: француз целиком

и любит (чует) Германию, как германец, германец целиком и лю-

бит (чует) Францию, как француз. Я не о стилизациях говорю —

легки, скучны — о пробитых тупиках и раздвинутых границах

рождения и крови. Об органическом (национальном) творении, не-

связанном с зоологией. Словом, чтобы галл создал новую Песнь

о Нибелунгах, а германец — новую песнь о Роланде. Это не «мо-

жет» быть, это должно быть [СС4: 547–548].

В идеале, таким образом, поэту все нации должны стать род-

ными.

Цветаева утверждает также возможность «передачи по на-

следству» качеств, связывающихся с какой-либо нацией, и

возможность принадлежать одновременно к разным культу-

рам: «От матери я унаследовала Музыку, Романтизм и Герма-

нию. Просто — Музыку. Всю себя. Музыку я определенно

1 На самом деле, по воспоминаниям Анастасии Цветаевой:

«она <мать. — И. Р.> училась играть на фортепьяно у Муромце-

вой, любимой ученицы Николая Рубинштейна» [Воспоминания: 26].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

497

чувствую Германией (как любовность — Францией, тоску —

Россией)» [СС4: 546]. Там же о матери говорится: «Вспоми-

наю, что мать до конца дней писала: Thor, Rath [Старое право-

писание, th. Теперь: Tor, Rat — ворота, совет (нем.)], Theo-dor — из германского патриотизма старины, хотя была рус-

ская» [Там же].

«Немецкие» и «польские» элементы в цветаевском творче-

стве появляются на всем его протяжении. Нередко они связы-

ваются поэтессой с собственной биографией. Их актуализация

зависит от темы произведения.

«Польская» тема в цветаевском творчестве появилась после

начала Мировой войны, во многом, под влиянием обществен-

ных настроений. Вскоре после начала Мировой войны (16 ию-

ля 1914 г.) Цветаева декларировала: «… нету дела мне до цар-

ских счетов, / Народных ссор». На самом деле, полностью

дистанцироваться от общественных настроений она не могла.

Польша находилась в прифронтовой зоне, и правительству

необходимо было наладить отношения с Польшей для привле-

чения поляков в армию. 1 августа по ст. стилю выходит «Воз-

звание к полякам» главнокомандующего, великого князя Ни-

колая Николаевича. Публикация «Воззвания к полякам», под-

писанного главнокомандующим, вызвала широкий резонанс в

русских литературных и философских кругах2. В 1915 г. вы-

2 Константин Душенко, рецензируя книгу Яна Орловского об об-

разах поляков в русской литературе, пишет: «Настроения русско-

го общества после начала первой мировой войны лучше всего

выражает цитата из Т. Щепкиной-Куперник: “Край нам близкий, Польша, Польша, / Наша младшая сестра”. Польша отныне —

мученица в терновом венце, изнывающая под германским игом.

В военной прозе поляки (вместе с русскими) противостоят нем-

цам — варварам, насильникам и грабителям. В литературном

стереотипе поляка сохраняются лишь положительные черты: гордость, патриотизм, гостеприимство. Весьма част любовный

мотив: очаровательная полька и русский офицер. Старые клише и

лозунги переосмысляются: “Мы дружно пойдем / Единым путем /

За нашу свободу и вашу!” (Бальмонт). Пойдем, разумеется, про-

тив немцев» [Душенко].

498

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

ходит большая работа Василия Розанова «Война 1914 года и

русское возрождение», в которой «Воззвание» подробно раз-

бирается с точки зрения необходимости объединения поль-

ской и русской наций. В работе 1914 г. «Славянская мировщи-

на» о необходимости восстановить «славянское братство» пи-

шет Вяч. Иванов, продолжая эту тему в статье 1916 г. «Поль-

ский мессианизм как живая сила».

Заметным явлением стал сборник Брюсова «Семь цветов

радуги» (1916), где целая серия стихотворений посвящена

Польше («В Варшаве», «Польша» и др.).

Николай Бердяев в статье «Россия и Польша», опублико-

ванной 10 октября 1914 г. в газете «Биржевые ведомости», эксплицировал то, что безотчетно ощущали многие и что уже

с XIX в. в том или ином контексте появлялось как в научных, так и в популярных этнографических описаниях. В частности, тезис о том, что, несмотря на сильное различие «польской» и

«русской души», «славянское братство» должно быть восста-

новлено. Бердяев был известен в окружении сестер Цветаевых, а в январе 1915 г. они познакомились с философом лично. Бер-

дяевский текст во многом перекликается с размышлениями Цве-

таевой о собственной «польскости» и «польскости» вообще.

Польские мотивы в творчестве Цветаевой изучались М. В. Бо-

ровиковой (см. ниже параграф 3.4.4), Б. Лённквист [Ленн-

квист: 11–23] и другими исследователями, в основном, с точки

зрения влияния конкретных источников. Но есть «дискурсив-

ные источники, близкие по характеру своего распространения

к фольклору. Некие клишированные представления (часто не-

однородные, внутренне противоречивые) слиты в сознании

носителя русского языка с самими словами «поляк», «полька»,

«польский» и т. д.: «<…> показателями стереотипизации яв-

ляются: повторяемость характеристики предмета в различных

высказываниях, <...> а также закрепление этой характеристики

в языке» [Бартминьский: 169]. Создавая свои индивидуальные

смыслы, поэт может игнорировать, опровергать или развивать

стереотипы. Исследователь не может сбросить со счетов этого

смыслового фона, как не может он отказаться от учета обще-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

499

языковых смыслов в разговоре об индивидуальных поэтиче-

ских смыслах произведения.

При описании стереотипов ссылки на индивидуальные

прецеденты использования стереотипов возможны, но играют

иную роль, чем при описании подтекстов: прецеденты отсы-

лают к общему дискурсу, выполняют иллюстративную роль.

Это не то же самое, что «типологическое сходство», поскольку

речь идет не об окказиональных соположениях (то, что неза-

висимо возникает в сходных условиях), а об устойчивых язы-

ковых коннотациях. Разумеется, некоторые из таких преце-

дентных случаев могут служить и подтекстами, но это другой

аспект интертекстуального взаимодействия, который мы в

данном случае не рассматриваем. Разумеется, стереотипные

представления могут быть только элементарными, обнаруже-

ние более сложных конфигураций смыслов неизбежно ставит

вопрос об использовании подтекстного анализа и других ме-

тодик описания интертекстуального взаимодействия.

Говоря о национальных стереотипах, Бартминьский замечает:

…то, как общаются представители разных этнических групп, де-

терминировано общекультурной оппозицией «свой — чужой», а также связано с актуальными отношениями и конфликтами ме-

жду этими группами. Конфликты способствуют складыванию

стереотипов, главным образом недоброжелательных, и одновре-

менно пользование этими негативными стереотипами нацио-

нальностей закрепляет и подпитывает конфликты. Методологи-

чески важно различать авто- и гетеростереотипы, т. е. представ-

ления о себе и о других [Бартминьский: 178].

В цветаевском случае «своим» оказывалось и русское, и ино-

странное, прежде всего — польское. Правда, знания о Польше

у Цветаевой были во многом поверхностными, польским язы-

ком она не владела и в Польше бывала только проездом. Но

при этом Цветаева читала книги польских авторов (А. Мицке-

вич, Г. Сенкевич), смотрела польские пьесы (Е. Жулавский), слушала польскую музыку (Ф. Шопен), знала в какой-то сте-

пени польское искусство, была знакома с людьми польского

происхождения (Н. А. Плуцер-Сарна) и собственно поляками, 500

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

семья хранила предания о предках с польской стороны3. Счи-

талось, что Марина Цветаева была названа в честь польки Ма-

рины Мнишек.

Смысловые нюансы в цветаевское понимание «своего» и

«чужого» вносило и то, что польская история была тесно свя-

зана с русской и значительная часть польских территорий вхо-

дила в состав Российской империи. Марк Слоним вспоминал:

«М<арина> И<вановна>, бывало, говорила про себя, что по

матери и отцу в ней слились три крови, и от них — любовь

к Москве, польский гонор и привязанность к Германии» [Сло-

ним: 95].

14 сентября 1914 г. Цветаева пишет стихотворение, посвя-

щенное польской бабушке. В элегических размышлениях про-

является стремление автора найти общее с польскими предка-

ми: «— Бабушка! Этот жестокий мятеж / В сердце моем — не

от Вас ли?..» [СС1: 215].

В стихотворении «Бабушке» дается намек и на «польский

гонор» героини. «Гонор» — доминанта польского стереотипа.

О гоноре прямо не говорится, но очень подробно изображает-

ся холодность и надменность героини: «Юная бабушка! Кто

целовал / Ваши надменные губы?» И далее: «По сторонам ле-

дяного лица — / Локоны в виде спирали. / Темный, прямой и

взыскательный взгляд. / Взгляд, к обороне готовый» [Там же].

В польском языке «гонор» — лексема с положительными

коннотациями и означает «честь, достоинство». Это слово, пришедшее из латыни (honor), сохранило свое исходное зна-

чение во многих языках (например, во французском и англий-

ском). В русском языке в лексеме «гонор» заложена негатив-

ная оценка. Так, в словаре Ушакова гонору дается определе-

ние: «Чванливое высокомерие, заносчивость» [Ушаков: 249].

Изначально гордость и заносчивость были чертами, приписы-

ваемыми шляхтичам, в дальнейшем эти признаки были пере-

несены на всю польскую нацию.

3 Со стороны матери, урожд. Мейн, у Цветаевой было больше

польских, чем немецких предков.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

501

Актуализации представлений об особой «гордости, кичли-

вости» поляков способствовали польские восстания. Так, по-

сле восстания 1830–1831 гг. вышло небольшое издание «На

взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пуш-

кина» (1831). В стихотворении «Клеветникам России», вошед-

шем в это издание, Пушкин использовал эпитет «кичливый», характеризуя поляков: «Кто устоит в неравном споре: / Кичли-

вый лях, иль верный росс?» [Пушкин: III, 209].

Николай Бердяев в уже упомянутой статье «Россия и Поль-

ша» (позже она вошла в книгу «Судьба России» под названием

«Русская и польская душа») писал о гоноре и чести как о двух

крайних проявлениях, «полюсах» индивидуалистичности: Польская душа — аристократична и индивидуалистична до бо-

лезненности, в ней так сильно не только чувство чести, связанное

с рыцарской культурой, неведомой России, но и дурной гонор.

Это наиболее утонченная и изящная в славянстве душа, упоенная

своей страдальческой судьбой, патетическая до аффектации.

В складе польской души русских всегда поражает условная эле-

гантность и сладость, недостаток простоты и прямоты и отталки-

вает чувство превосходства и презрения, от которых не свободны

поляки <...> В польской душе чувствуется судорожное противле-

ние личности, способность к жертве и неспособность к смире-

нию [Бердяев: 364].

Важнейшим моментом для осмысления судьбы бабушки в

цветаевском стихотворении (имплицитно примеряемой и на

себя) была ее ранняя смерть. Из числа польских предков Цве-

таева вспоминает в стихах только женщин, и судьбы их похо-

жи. В письме своей чешской знакомой, писательнице и пере-

водчице Анне Тесковой, в 1934 г. Цветаева формулирует «про-

грамму» своей судьбы:

Гений нашего рода: женского: моей матери рода — был гений

ранней смерти и несчастной любви (разве такая есть?) — нет, не

то: брака с не-тем. <...> Я — четвертая в роду и в ряду, и несмот-

ря на то, что вышла замуж по любви и уже пережила их всех —

тот гений рода — на мне [СС6: 410].

502

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

В 1920 г., Цветаева пишет два стихотворения, в которых об-

ращается к своему смешанному происхождению: «У первой

бабки — четыре сына...» и «Евреям». Их общая тема — при-

мирение польской и русской кровей. В первом тексте описы-

вается контраст между жизнью русской бабушки («Четыре

сына — одна лучина, / Кожух овчинный, мешок пеньки, — /

Четыре сына — да две руки!» [СС1: 507]) и польской, стерео-

типной холодной красавицы. Цветаева делает вывод: «Обеим

бабкам я вышла — внучка: / Чернорабочий — и белоручка!».

В стихотворении «Евреям» Цветаева делает попытку прими-

рить своих предков («старинный спор» между славянами), и

уничтожить их нелюбовь к евреям: «Двойной вражды в крови

своей поповской / И шляхетской — стираю письмена» (см.

далее подробный анализ стихотворения в разделе 3.4.4).

В тексте «У первой бабки — четыре сына...», по сравнению

со стихотворением «Бабушке», усиливается акцент на аристо-

кратическую родословную: «У той тоскует в ногах вся шлях-

та. / И вот — смеётся у камелька: / «Сто богомольцев — одна

рука!» / И зацелованными руками / Чудит над клавишами, шелками…» [Там же].

«Утонченность», как особая характеристика поляков, в рус-

ской литературе начала ХХ в. упоминается неоднократно. Так, в стихотворении «Польской девушке» Константин Бальмонт

приписывает себе «польскость» на основании определенного

набора качеств:

О, Польша! Я с детства тебя полюбил,

Во мне непременно есть польская кровь: —

Я вкрадчив, я полон утонченных сил,

Люблю, и влюблен я в любовь [Бальмонт 1905: 49].

В 1933 г. Цветаева в письме Вере Буниной говорит о своем

сходстве с прабабушкой, Марией Ледоховской, отмечая свой

интерес к Польше «старых» времен:

…у меня здесь совсем недавно умер мой польский дядя Бернац-

кий, которого я в первый раз и в последний видела на своем пер-

вом парижском вечере, а он всё о нашей с ним Польше знал.

К счастью, еще жива его сестра и она кое-что знает — и есть

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

503

портреты. (О встрече с собой, живой — на портрете моей поль-

ской прабабки Гр<афини> Ледуховской — когда-нибудь расска-

жу. Сходство — до жути!) [СС7: 244].

Цветаева, описывая своих «польских бабушек», актуализирует

и стереотип польской красавицы. Сформировавшаяся еще в

эпоху романтизма традиция описания польских женщин как

грациозных и миловидных очень быстро стала стереотипом

восприятия «панночек», отразившимся, в том числе, в этоно-

графических описаниях середины XIX в. В книге 1877 г. «На-

роды России. Живописный альбом» дана следующая характе-

ристика облика польских женщин из привилегированных сло-

ев общества:

У женщин высших классов красивые и интересные лица. Они вы-

соки ростом, стройны, волосы у них очень темные, цвет лица

нежный; вся их наружность и осанка дышат благородной гордо-

стью [Народы России: 58].

Видимо, именно такой типаж попал в стихотворение «Все Ге-

оргии на стройном мундире...» (24 сентября 1915 г.) в котором

Цветаева описывает прекрасную польку: «Рядом — женщина, в любовной науке / И Овидия и Сафо мудрей. / Бриллиантами

обрызганы руки, / Два сапфира — из-под пепла кудрей. / Пле-

чи в соболе, и вольный и скользкий / Стан, как шелковый че-

шуйчатый хлыст» [СС1: 242].

Заметим, что в контексте описания героини в этом стихо-

творении упоминается «— туманящий сознание — польский /

Лихорадочный щебечущий свист» [Там же], и это одно из не-

многих описаний польского языка в цветаевских текстах. Цве-

таева использует несколько маркированных выражений на

польском и обобщенную характеристику его фонетики для

создания национального колорита. Еще раз отметим, что

польского Цветаева не знала. В тридцатые годы она переводи-

ла стихи польских поэтов, пользуясь подстрочником. Анаста-

сия Цветаева писала Москвину 7 декабря 1940 г. о жизни сест-

ры: «Рассказывала о своих переводах с польского. О том, как в

подстрочнике нашла ошибку, не зная языка...» (цит. по: [Вос-

поминания: 837]). Польская фонетика в русской литературе

504

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

нередко описывается как щебет, шелест, что в контексте сти-

хотворения 1915 г. служит дополнительной чертой образа «рай-

ской птички», яркой и беззаботной.

Андрей Белый в стихотворении «Маскарад», вошедшем

в сборник «Пепел», так актуализирует стереотип польской

красавицы, сочетая его с упоминанием «типично польского»

танца мазурки:

Невтерпеж седому турке:

Смотрит маске за корсаж.

Обжигается в мазурке

Знойной полькой юный паж [Белый: I, 236].

Но польским красавицам нередко приписывались и лживость, и ветреность (этот стереотип применительно к женщинам так-

же закрепился в литературе начала XIX в.). Наиболее известно

пушкинское описание Марины Мнишек в «Борисе Годунове».

Современники Пушкина также наделяли полек подобными

чертами. У Ф. Глинки в «Письмах русского офицера» читаем: Эта томная, бледная, но веселая, острая, легкая, шутливая, рос-

кошная, блестящая царица на балах, повелительница в общест-

вах, крылатая в мазурке, страстная любовница и не совсем на-

дежная жена — это полька! [Глинка: 138]

Такой же «не совсем надежной женой» изображена Цветаевой

в поэме «Фортуна» Изабелла Чарторыйская (1919 г.). Она без

памяти влюблена в герцога Лозена, обещает помочь ему полу-

чить польский трон: «Рано иль поздно, но — будет тебе трон /

Польши моей…». Она оставляет без надзора своих детей, все-

цело посвятив себя воспитанию их общего с герцогом ребенка.

Воплощение образа Чарторыйской в поэме Цветаевой соотно-

сится с тезисом Бердяева о том, что «в польской душе есть

всегда отравленность страстями» [Бердяев: 365].

Польские женщины, согласно литературным представлени-

ям, часто наделены «гонором». Эта характеристика существу-

ет наравне с антитетичной ей подчеркнутой нежностью «пан-

ночек», см. у Бальмонта — «Нежнее, чем польская панна, /

И, значит, нежнее всего» [Бальмонт 1900: 39], и у него же, бо-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

505

лее развернуто, в стихотворении «Польской девушке» [Баль-

монт 1905: 44–49].

Заметим, что, говоря о себе, Цветаева не пишет о красоте

как «наследстве» от прабабушек, ограничиваясь описанием

тонко чувствующей души и «невинно-розового» облика. 3 ян-

варя 1915 г. в стихотворении «Безумье — и благоразумье...»

Цветаева описывает двойственность своего характера, в кото-

ром сочетаются «позор и честь», любовная изощренность и

внешняя невинность — как польское свойство: «Но облик мой

невинно розов, / — Что ни скажи! / — Я виртуоз из виртуо-

зов / В искусстве лжи. / В ней, запускаемой как мячик / — Ло-

вимый вновь! — / Моих прабабушек-полячек / Сказалась

кровь» [СС1: 233].

В обоих стихотворениях, посвященных бабушке, упомина-

ется игра на музыкальных инструментах, в стихотворении

1914 г. называются «вальсы Шопена». Таким образом, поль-

ская тема в цветаевском творчестве также маркирована музы-

кальными и танцевальными мотивами. Шопен ассоциировался

и с Польшей, и с маминой игрой на рояле. Из письма Анне

Тесковой: «Пристрастие мое к Шопену объясняется моей

польской кровью, воспоминаниями детства и любовью к нему

Жорж Санд» [СС6: 342].

Но, когда Цветаева говорит в стихах о себе, она называет

не вальсы, а мазурку. Мазурка — быстрый танец и ассоцииру-

ется с легкостью, подвижностью:

Легкомыслие! — Милый грех,

Милый спутник и враг мой милый!

Ты в глаза мои вбрызнул смех,

Ты мазурку мне вбрызнул в жилы [СС1: 235].

Упоминание танца в таком контексте, на наш взгляд, близко

бальмонтовскому образу из стихотворения «Польской девуш-

ке» (1905): «И чуть на тебя я взгляну, — я ликую, / Как будто

с тобой я мазурку танцую» [Бальмонт 1905: 44]. В тексте —

это и реальный танец героев, и характеристика героини: Твой нежный румянец,

И нежные двадцать два года —

506

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

Как будто бы танец

Красивого в плясках народа! [Бальмонт 1905: 49]

М. В. Лескинен так пишет об одной из особенностей русских

описаний поляков:

В российских этнографических описаниях такие польские осо-

бенности нрава как «веселость» и «живость», проявляющиеся

в том числе в склонности к музыке и танцам, представляют собой

стереотипные суждения о наиболее распространенном и потому

типичном свойстве различных региональных групп [Лески-

нен: 207].

Исследовательница цитирует с комментариями одно из таких

описаний:

…в научно-популярных этнографических сочинениях, где нет

необходимости в аргументации, описание польского нрава ино-

гда ограничивалось констатацией именно свойств темперамента.

Польская живость и любовь к веселью отмечаются постоянно:

«Поляк в большинстве случаев человек бесконечно веселый, жи-

вой, остроумный и находчивый. <...> Со всем пылом страсти он

отдается пирушке, музыке, пению и прежде всего танцам» [Там

же: 199].

«Мазурка» в стихотворении «Маска — музыка... А третье...» на-

зывается в ряду слов, призванных «намекнуть» на имя автора: Только знаю, только знаю,

Что как музыка и маска,

Как Москва — маяк — магнит —

Как метель — и как мазурка

Начинается на М. [СС1: 488]

Слова мазурка и Марина совпадают не только начальными

буквами: у них одно количество слогов, позиция ударения, основные согласные ( м, р). Мазурка и Марина оказываются

в одном перечислительном ряду и в стихотворении «Уедешь

в дальние края...»:

И крутятся в твоем мозгу:

Мазурка — море — смерть — Марина... [Там же: 386]

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

507

С темой мазурки связан образ поляков и в операх Глинки

«Иван Сусанин», Мусоргского «Борис Годунов» и Дворжака

«Дмитрий». Мазурка как лейтмотив, связанный с польской

темой, появляется и у Блока в поэме «Возмездие». Сам Блок

подчеркивал в предисловии, написанном для публичного чте-

ния третьей главы поэмы 12 июля 1919 г.:

Вся поэма должна сопровождаться определенным лейтмотивом

«возмездия»; этот лейтмотив есть «мазурка», танец, который но-

сил на своих крыльях Марину, мечтавшую о русском престоле, и

Костюшку с протянутой к небесам десницей, и Мицкевича на

русских и парижских балах [Блок: I, 480–481].

В первом же стихотворении, посвященном Мнишек, «Димит-

рий! Марина! В мире...» (1916), Цветаева подчеркивает, что

имя «Марина» наделяет ее той же судьбой и тем же «царским

грехом гордыни»:

Марина! Царица — Царю,

Звезда — самозванцу!

Тебя пою,

Злую красу твою,

Лик без румянца.

Во славу твою грешу

Царским грехом гордыни.

Славное твое имя

Славно ношу [СС1: 267].

Майкл Мейкин пишет, что Цветаева в этом тексте не переина-

чивает «унаследованные факты» литературного источника, который она трактует [Мейкин: 38]. В качестве таковых он

называет, в частности, «Бориса Годунова» Пушкина и «Исто-

рию государства Российского» Карамзина. Однако к этому ут-

верждению следует, на наш взгляд, добавить несколько уточ-

нений: «факты», действительно, не переиначены, но усилена

составляющая личного отношения автора к изображаемым

событиям и героям.

Характеристики Мнишек и Лжедмитрия противоречивы, что подчеркивает обозначенную во второй строфе «двусмыс-

ленность» их судеб. Портрет героя дан в традициях описания

508

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

святых: «На нежной и длинной шее / У отрока — ожерелье. /

Над светлыми волосами / Пресветлый венец стоит», но вместе

с тем он назван «самозванцем» и «вором-прелестником».

Мнишек, одновременно, и «чернокнижница», которую поки-

дает ангел, и «солнце — среди — звезд». И оба героя — «ми-

лые мятежники», за которых в «над нежной гробницей ангель-

ской» в Архангельском соборе, где хоронили царей, «большая

свеча горит» [СС1: 267].

В 1920 г. Цветаева вновь указывает на свою одноименность

с Мнишек в стихотворении из цикла «Комедианты»: «С Вас

начинаю, пылкий А<нтокольск>ий, / Любимец хладных муз, /

Запомнивший лишь то, что — панны польской / Я именем зо-

вусь» [Там же: 459].

В 1921 г. Цветаева создает посвященный Мнишек цикл

«Марина». В нем развивается тема «жены Самозванца», нача-

тая в нескольких стихотворениях 1916 г. Цикл написан в одно

время с циклом «Разлука», посвященным Сергею Эфрону, пропавшему во время отступления Белой Армии. Неудиви-

тельно, что Цветаева обращается к образу свергнутой и поки-

нутой «самозванки». М. Мейкин подчеркивает:

…в более ранних стихах Цветаевой и Дмитрий и Марина пред-

стают в соответствии с материалом большинства перечисленных

выше канонических источников. «Марина», напротив, должна

быть прочитана как нечто противостоящее известным вариантам

пересказа данных исторических событий и далекое от прежней

приверженности Цветаевой этим вариантам [Мейкин: 153].

Цветаева моделирует разные варианты поведения Мнишек

в момент гибели Лжедмитрия. В записи 1921 г. Цветаева зада-

ется вопросом:

…чего искала Марина Мнишек? (в честь которой я названа). Вла-

сти несомненно, но — какой? Законной или незаконной? Если

первой — она героиня по недоразумению, недостойна своей ска-

зочной судьбы. Проще бы ей родиться какой-нибудь кронприн-

цессой или боярышней и просто выйти за какого-нибудь русского

царя. С грустью думаю, что искала она первой, но если бы я пи-

сала... (— то написала бы себя, т. е. не авантюристку, не често-

любицу и не любовницу: себя — любящую и себя — мать. А ско-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

509

рее всего: себя — поэта.) <На левом поле, около последнего абза-

ца:> 1932 г. [СТ2: 27]

В первом тексте Мнишек предстает идеализированной герои-

ней, стремящейся защитить Лжедмитрия, желающей в минуту

наивысшей опасности занять место его приближенного Бас-

манова, чтобы спасти возлюбленного ценой собственной жиз-

ни: «Отстранись. — Уступи любви! / Распахнула платок на-

грудный. / — Руки настежь! — Чтоб в день свой судный / Не

в басмановской встал крови» [СС2: 20].

Во втором стихотворении Цветаева упрекает Мнишек за то, что она позволила совершиться страшной смерти мужа, рисуя

ситуацию практически в точном соответствии с описаниями

историков (о том, что Мнишек сама чуть не погибла, Цветаева

умалчивает): «Ты, гордеца своего / Не покрывшая телом... /

В маске дурацкой лежал, / С дудкой кровавой во рту. / — Ты, гордецу своему / Не отершая пота...» [Там же: 21]. Некоторые

детали заимствованы из Карамзина, писавшего, что убитого

Лжедмитрия I положили вместе с Басмановым на площади,

«близ лобного места: расстригу на столе, с маскою, дудкою и

волынкою, в знак любви его к скоморошеству и музыке; а

Басманова на скамье, у ног расстригиных» [Карамзин IV: XI, 280]. Но детали эти переосмыслены. Стихотворение контраст-

но по отношению к первому тексту цикла, и контраст усили-

вается за счет одинаковой датировки обоих — 28 апреля

1921 г. по старому стилю, а также — расположением на одном

развороте первого издания сборника «Ремесло».

Третье стихотворение варьирует сюжет первого. Гордая

полька, знающая, что ее любимый — самозванец, прощается

с ним и вслед за ним бросается на копья, проклиная изменив-

ших ему именно как цареубийц: «— Сердце, измена! / — Но

не разлука! / И воровскую смуглую руку / К белым губам. /

Краткая встряска костей о плиты. / — Гришка! — Димитрий! /

Цареубийцы! Псекровь холопья! / И — повторенным прыж-

ком — / На копья!» [СС2: 21].

В записной книжке 1920 г. Цветаева писала: «Марина Мни-

шек любила именно Самозванцев, — не Царей!» Самозванец, 510

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

подверженный греху гордыни, стремится узурпировать трон, гонор Марины интерпретируется как форма самозванчества.

Четвертое стихотворение — своего рода введение к исто-

рии Самозванки. Она, в соответствии со стереотипами поведе-

ния инфернальной красавицы, предрекает жениху гибель: «—

Чем заплачу за щедроты: / Тёмен, негромок, непризнан… / Из-

под ресничного взлёту / Что-то ответило: — Жизнью!» [СС2: 23]. Этот мотив можно трактовать многообразно: и «всей жиз-

нью» (бесконечная любовь), и смертью (сюжет Клеопатры), и вечной Жизнью (гибелью души).

Мейкин в своей книге так пишет о структуре цикла:

…события развиваются у Цветаевой как бы в обратном направ-

лении. <...> действие начинается в настоящем (в первом стихо-

творении лирическая повествовательница обращается к двум на-

званным историческим персонажам) и перемещается в про-

шлое (финальное стихотворение посвящено первой встрече геро-

ев цикла) [Мейкин: 154].

В нескольких вариантах образа Мнишек в цикле «Марина»

актуализируются оба значения слова «гонор». Она горда (и

бережет свою честь) и тщеславна. Но «гордецом» назван и

Лжедмитрий, что маркирует его связанность с Польшей. В сти-

хотворении 1916 г. утверждаемое созвучие имен «Димитрий»

и «Марина» трактуется семантически.

Мужской персонаж — уроженец Польши прямо обозначен

у Цветаевой только в одном стихотворении — «Из Польши

своей спесивой...» (20 августа 1917 г.). Он, согласно стереоти-

пу, галантен и надеется своей галантностью и знатностью

прельстить героиню (отдающую ему «серебряных два крыла», то есть, душу): «Принес ты мне речи льстивые, / Да шапочку

соболиную, / Да руку с перстами длинными, / Да нежности, да

поклоны, / Да княжеский герб с короною» [СС1: 367].

Лжедмитрий тоже старается прельстить Мнишек дарами.

Карамзин писал, что среди подарков Самозванца были: «три

пуда жемуга» и «чётки из больших жемчужин». Однако героя

стихотворения «Из Польши своей спесивой...» Цветаева «поль-

ским гонором» (в значении «честь») не наделяет. Можно даже

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

511

предположить, что он для Цветаевой — поляк по крови, но не

по духу, тогда как Лжедмитрий — поляк по духу, а не по кро-

ви. Добавим, что Цветаева в стихотворении из цикла «Моск-

ве» 1917 г. пишет: «Гришка-Вор тебя не ополячил, / Петр-

Царь тебя не онемечил» [СС1: 380], и это лишний раз показы-

вает, что «польскость» для Цветаевой — не географическое по-

нятие, и не всегда наличие «польских» качеств связано с про-

исхождением.

Добавим, что в цикле, больше чем во всех остальных цве-

таевских стихотворениях с польскими мотивами, задействова-

ны формы польского языка: «Ясновельможна панна… / —

Мой молодой господарчик…»; «Пану мы Иезусу — слу-

жим…» [СС2: 23]; «Псе́кровь холопья!» [Там же].

Завершая рассказ о «польских» стихах Цветаевой, отметим, что и в 1930-е гг. она уделяла много внимания своим связям с

Польшей, но в ее поэтическом творчестве это не отражается4.

Итак, мы можем говорить о большом комплексе текстов

Цветаевой, связанных с «польской составляющей». Целый ряд

стереотипных черт является для них сквозным (в частности, мотивы «польского гонора», «польской красавицы»), и именно

стереотипы служат «точкой пересечения» нескольких мифов, создаваемых Цветаевой, таких, например, как автобиографи-

ческий миф, составной частью которого является и миф о Ма-

рине Мнишек.

В заключение заметим, однако, что «польская гордость», как элемент автохарактеристики Цветаевой, не была неизмен-

ной. О «смирении польского гонора», как о проявлении выс-

шей степени преклонения, Цветаева писала еще в 1921 г. под

влиянием слухов о смерти Ахматовой5: 4 О Польше она упоминает только в стихотворении «Потусторон-

ним / Залом царей...» 1931 г., называя Николая I — «Польского

края — / Зверский мясник» в память о подавлении им польского

восстания 1831 г.

5 Потеря «польской спеси» героиней происходит также в «Поэме

конца» (1924), написанной после разрыва с Константином Родзе-

вичем, поляком по происхождению (этот момент маркирован

512

И. Рудик. Польский стереотип в поэзии М. И. Цветаевой

Но вал моей гордыни польской —

Как пал он! С златозарных гор

Мои стихи как добровольцы

К тебе стекались под шатер...

«Гордыня» и «горы», как нам кажется, анаграммируют и слово

«гонор»6.

ЛИТЕРАТУРА

Бальмонт 1900: Бальмонт К. Д. Горящие здания. Лирика современ-

ной души. М., 1900.

Бальмонт 1905: Бальмонт К. Д. Литургия красоты: Стихийные гим-

ны. М., 1905.

Бартминьский: Бартминьский Е. Языковой образ мира: очерки по

этнолингвистике. М., 2005.

Блок: Блок А. Соч.: В 2 т. М., 1955.

Белый: Белый Андрей. Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб., М., 2006.

Бердяев: Бердяев Н. Русская идея. Судьба России. М., 1997.

Волошин: Волошин М. Путник по вселенным. М., 1990.

Воспоминания: Цветаева А. И. Воспоминания. М., 2005.

Глинка: Глинка Ф. Письма русского офицера. М., 1990.

Душенко: Душенко К. Orlowski J. Z dziejуw antypolskich obcesji w li-teraturze rosyjskiej: Od wieku XVIII do roku 1917. Warszawa, 1992.

244 s. (рецензия на книгу) [Электронный ресурс: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1994/5/zarkn.html]

Карамзин: Карамзин Н. М. История государства Российского: В 4 кн.

Ростов-на-Дону, 1990.

в переписке). Героиня поддается сочувствию к любимому, уте-

шая его, хотя именно он были инициатором разрыва: «Такова у

нас, Маринок, / Спесь, — у нас, полячек-то. / После глаз твоих

орлиных, / Под ладонью плачущих…» Заметим, что множествен-

ное число («Маринки») актуализирует ассоциацию с Мариной

Мнишек.

6 О развитии этого стереотипа в связи с личностью и творчест-

вом А. Ахматовой речь пойдет в следующем параграфе настоя-

щей книги.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

513

Леннквист: Леннквист Б. Биография и текст: Разбор стихотворения

«Бабушке» // Russica Aboensia 2. День поэзии Марины Цветаевой: Сборник статей. Abo / Turku, 1997. С. 11–23.

Лескинен: Лескинен М. В. Поляки и финны в российской науке вто-

рой половины XIX в.: «другой» сквозь призму идентичности. М., 2010.

Мейкин: Мейкин М. Марина Цветаева: поэтика усвоения. М., 1997.

Народы России: Народы России. Живописный альбом. СПб., 1887.

Поляки: Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание.

М., 2000.

Пушкин: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977.

Розанов: Розанов В. В. Война 1914 года и русское возрождение. Пг., 1915.

Ронен: Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб., 2002.

Слоним: Слоним М. О Марине Цветаевой: Из воспоминаний // Ма-

рина Цветаева в воспоминаниях современников: Годы эмигра-

ции. М., 2002.

СС1–7: Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. СПб.; М., 1994–1995.

СТ: Цветаева М. И. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997.

Тименчик 1988: Тименчик Р. Д. Тынянов и «литературная культура»

1910-х годов // Тыняновский сборник. Третьи Тын. чтения. Рига, 1988. С. 159–173.

Тименчик 2006: Тименчик Р. Д. Повороты темы. [Электронный ре-

сурс: http://www.lechaim.ru/ARHIV/171/timenchik.htm]

Ушаков: Ушаков Д. Н. Толковый словарь русского языка: В 3 т. М., 2001. Т. 1.

Эткинд: Эткинд А. М. Хлыст (Секты, литература и революция). М., 1998.

3. 4. 3. Польская гордыня и татарское иго

в стихах Цветаевой к Ахматовой*

Роман Войтехович

Образ героини в цветаевском цикле «Ахматовой» (1916) по-

ражает не только крайней внутренней неоднородностью, но и

явным несоответствием образу лирической героини «Вечера»

и «Четок». Если поэтика Цветаевой и напоминает мандель-

штамовскую [Шевеленко: 130], то не столько работой с аллю-

зиями и цитатами, сколько смелой коллажной техникой: Ман-

дельштам может слить Федру и Медею в одну «отравительни-

цу Федру», а Цветаева в ахматовском цикле создает парадок-

сальные коллажи из собственных образов, метафорически уда-

ленных от картин, встающих со страниц ахматовских книг.

Исследователи отмечали в цикле «Ахматовой» избыток

устрашающих образов [Лосская: 21; Лиснянская: 47, 57]. Ср.

«Ты черную насылаешь метель на Русь, / И вопли твои вонза-

ются в нас, как стрелы»; «Ты, срывающая покров / С катафал-

ков и с колыбелей, / Разъярительница ветров, / Насылательни-

ца метелей»; «краса Грустная и бесовская»; «над червонным

моим Кремлем / Свою ночь простерла» [СС1: 303–308].

С. Ельницкая утверждает, что «портрет Ахматовой весь вы-

держан в черных тонах. Ахматова — страшная, темная си-

ла <…> “чей голос — о глубь, о мгла!”» [Ельницкая: 26–27].

И. Шевеленко подчеркивает, что блоковский и ахматовский

циклы у Цветаевой «не являются актами преклонения и пре-

вознесения их героев par excellence» [Шевеленко: 130], а

Т. Горькова указывает на «эпитеты, которые не должны нра-

виться адресату» [Горькова: 211–214].

* Работа написана при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературах». В основе раздела лежит одноименная статья автора, опубликованная в: Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, XII: Мифология культурного пространства. Тарту, 2011. С. 427–450.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

515

Своеобразие цветаевского «портрета» объясняют установ-

кой на мифологизм [Полляк: 179–180], на мифологическую ре-

дукцию. П. Антокольский вспоминал, что для интересного со-

беседника Цветаева всегда находила «фантастическое, мало-

достоверное» определение: «такой-то в ее глазах “молодой

Державин”, другой “Казанова”, третий — “Гоголь”, а четвер-

тый — “чорт-дьявол” собственной персоной», и на этом «шат-

ком основании» строила «систему складывающихся отноше-

ний, всю фабулу», обязывающую к чему-то «содержательному

и ценному», что и порождало стихи [Антокольский: 41].

Такого рода проекции функционируют у Цветаевой как

оценочные метафоры, в которых основа для сравнения мини-

мальна или фиктивна, а область несовпадения выражает от-

ношение говорящего к объекту (восторг, презрение и т. п.). Ме-

тафора не лишена при этом иконичности, но чем разнороднее

части, связанные иконическим элементом, тем ярче выражено

отношение говорящего, часто гиперболизированное. Эту осо-

бенность поэтики мы постараемся показать на примере ахма-

товского цикла.

Стихи Цветаевой — не «реалистический» портрет Ахмато-

вой, а сложная система метафор, построенная в духе барочно-

го аллегоризма. Поэтому прямых цитат и аллюзий на поэзию

Ахматовой здесь мало. Цветаева не столько использует тексты

Ахматовой, сколько реагирует на них, и еще больше — на

самого автора, его судьбу (ср. «тот, кто ранен смертельной

твоей судьбой» [СС1: 303]), внешность, задающую интерпре-

тации (ср. «горбоносую, чей смертелен гнев» [Там же]), на

отношение к ней окружающих (Блока, др. поэтов и т. д.) и, конечно, на имя (ср. «Это имя — огромный вздох…» [Там

же]). Цветаева отбрасывает известное и фокусируется на ми-

нимальных признаках, на результатах чужой мифологизации, на важных для нее сигналах.

Ахматова предпочитала бóльшую степень подобия, заметив

об одной статье Цветаевой: «Как все у Марины. Есть прозре-

ния и много чепухи» [Чуковская 2: 364]. Цветаева развивает

именно то, что до нее не было замечено, отсюда и «прозре-

ния» (ср. «Ах, я счастлива, что <…> тебя <…> / Я впервые

516

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

именем назвала Царскосельской Музы» [СС1: 304]). Но, заме-

чая нюансы и отдельные острые детали, резко укрупняя их

место в общей картине, Цветаева нарушала общее подобие.

«Ахматовские» «элементы» попадают в инородное для них

целое, где доминируют другие образы, например, образ «демо-

на», который не входил в авторский миф ранней Ахматовой.

Так, Цветаева использует слово Муза, но портрет «Музы»

крайне далек от ахматовского, да и с традиционным представ-

лением о богинях искусств и наук имеет мало общего. Музы

не изображались «разъярительницами ветров» и «насылатель-

ницами метелей» (о генезисе образа музы-мучительницы у ран-

ней Цветаевой см.: [Боровикова 2011: 110]).

Цветаева достигает яркости за счет соединения максимально

разнородных элементов, за счет форсированной эклектично-

сти, что проявляется не только в сочетании непохожих «ликов»

героини из разных стихотворений («Муза», «демон» и «Зла-

тоустая Анна всея Руси»), но и в каждом из этих образов, в

пределах одного стихотворения. Она реагирует не на целост-

ный мир Ахматовой, а на отдельные точки-сигналы, в частно-

сти, на любимый молодой Ахматовой эпитет «смуглый» [Жир-

мунский: 78].

«Смуглая муза» Ахматовой в культурном контексте эпохи

звучала ярким оксюмороном, поскольку контрастировала

с представлением о «мраморной» античности (ср. у Цветаевой:

«Мраморность — загару хочет…» [СС2: 97]). По поводу стихо-

творения «Смуглый отрок бродил по аллеям…» М. М. Гирш-

ман и Э. М. Свенцицкая писали: «Эпитет ассоциируется и с порт-

ретом Пушкина, и с восточным происхождением самой Ахма-

товой, и одновременно с цветом кожи ее Музы» [Гиршман: 25].

Мы полагаем, что Цветаева в эпитете «смуглый» также

просматривала связь с восточными корнями Ахматовой и что

этот восточный элемент отразился в цветаевском образе Ахма-

товой полнее, чем это до сих пор отмечалось. Доказательству

этого тезиса и будет посвящена наша глава.

О восточном происхождении сообщало само имя Ахмато-

ва, а подтверждением служили ее портреты. В стихах этот мо-

мент ярко проявится позже — в «Сказке о черном коль-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

517

це» («Мне от бабушки-татарки…», публ. 1923, работа над тек-

стом — 1917–1936 [Ахматова 1: 156]) и четверостишии «Имя»

(«Татарское, дремучее…», публ. 1965 [Там же: 237]). Нет ну-

жды говорить о том, какое большое значение в поэтике Цве-

таевой занимало имя собственное, особенно в стихах к Блоку

и Ахматовой. Как будто по подсказке представителей мифоло-

гической школы, Цветаева создает текст, распутывая семанти-

ческий и фонетический «клубок» имени. Впрочем, эта практи-

ка имеет древние корни: можно назвать такие прецеденты, как

эпитафия Платона Астеру, и эпиграмма Марциала «Имя твое

говорит нам о нежном времени вешнем…». В эпиграммах, мадригалах и шутливых гимнах эта традиция процветала и в

пушкинскую эпоху (см. эпиграммы Пушкина на Каченовско-

го, Ф. Н. Глинку, коллективный «Канон в честь М. И. Глин-

ки», мадригалы Лермонтова и Баратынского).

В эпоху символизма традиция перестает быть уделом толь-

ко периферийных жанров (ср. «Имману-Эль» В. С. Соловье-

ва), и Цветаева постепенно приобщается к ней, начиная с ак-

ростихов, затем обращаясь к использованию аллитераций и

парономазии на основе имени адресата (ср. раннее «Нине»), переходя к рефлексии над семантикой имени («Душа и имя»).

В 1913 г. она пишет, что ее поэзия — «поэзия собственных

имен» [СС5: 231], имея в виду имена неизвестные, ничего

не говорящие посторонним1, но затем сосредоточилась на

именах более «громких». Техника ее становится смелее. В

1915 г. она пишет стихотворение «Есть имена , как душные

цветы…» [СС1: 227]. Тонкая ассоциативная связь между зву-

чанием имени, визуальным образом цветка и его запахом на-

поминает начало брюсовского «Сонета к форме» («Есть тон-

кие властительные связи / Меж контуром и запахом цвет-

ка» [Брюсов: 33]), который отсылает к знаменитому сонету

1 Об ономастике Цветаевой писали Н. А. Гончарова, С. Н. Доцен-

ко, К. Б. Жогина, Л. В. Зубова, Г. Ф. Ковалев, И. М. Лисенкова, Т. В. Мирошниченко, О. С. Парфенова, О. Г. Ревзина, Е. Фарыно, Е. Г. Эткинд и др. См. подробнее в [Войтехович; Войтехо-

вич 2010].

518

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

Бодлера «Соответствия» с его центральным образом «леса

символов». Так Цветаева сближалась с истоками символизма

тогда, когда сам он уже сдавал свои позиции.

В стихах к Ахматовой имя «оказывается главной модели-

рующей категорией» [Круглова: 37]. Действительно, уже в ран-

нем стихотворении «Анне Ахматовой» (1915) Цветаева мас-

терски обыграла просодический образ этого имени, исполь-

зовав его как ритмический импульс для построения текста («Я

полюбила Вас / Анна Ахматова»). В цикле «Ахматовой» Цве-

таева выделяет из ахматовской фамилии междометие «ах» и

отсылает к ахматовскому «Отрывку из поэмы», где обыг-

рывается благозвучие имени Анна [Шевеленко: 127]. Цветаева

использует и этимологические резервы смысла этого имени:

«Имя ребенка — Лев, / Матери — Анна. / В имени его — гнев, /

В материнском — тишь» [CC1: 305]. Контрастная «воплям» в

первом стихотворении «тишь» связана с еврейским значением

имени Анна — «милость», «благодать». Мать и сын оказывают-

ся у Цветаевой воплощением царских проявлений «гнева и ми-

лости». Не исключено, что «тишь» — это и аллюзия на «Шаги

Командора» Блока (Ср. «Анна! Анна! — Тишина» [Блок: 80]).

При таком внимании к семантике и многозначности имени

Цветаева не могла пройти мимо его «генеалогической» со-

ставляющей, тем более, что она присматривалась к Ахматовой

давно, возможно, — еще до выхода книги «Вечер» (1912), ко-

торая была сразу обласкана критикой. Уже в первом отзыве на

«Вечер» Цветаева обнаруживает знание того, что Ахматова

«замужем за Гумилевым, отцом кенгуру в русской поэ-

зии» [Семья: 145]. Ахматова воспринималась Цветаевой в

ореоле экзотики: «Ее называют утонченной и хрупкой за не-

ожиданное появление в ее стихах розового какаду, виолы и

клавесина» [Там же: 144]. Многое из того, чем впоследствии

Цветаева будет восхищаться в «Вечере», она при первом про-

чтении игнорирует, принимая только «искреннее»: «Но есть

трогательные строчки напр<имер>:

“Ива по небу распластала

Веер сквозной.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

519

Может быть, лучше, что я не стала

Вашей женой”.

Эти строчки, по-моему, самые грустные и искренние во всей

книге» [Семья: 144].

Таким образом, Цветаева воспринимала Ахматову как на-

следницу Черубины де Габриак с ее экзотической легендой.

Ахматова именно в Черубине видела соперницу: Очевидно, в то время (09–10 г.) открылась какая-то тайная вакан-

сия на женское место в русской поэзии. И Черубина устремилась

туда. Дуэль или что-то в ее стихах помешали ей занять это место.

Судьба захотела, чтобы оно стало моим. Замечательно, что это

как-то полупонимала Марина Цветаева [Ахматова 1996: 268].

Образ Ахматовой мог быть воспринят как вариация сильных

сторон легенды Черубины, на что косвенно указывает и то, что Блок изобразил Ахматову «в чем-то испанском» (по своим

причинам, но ее образ располагал к этому). Внешним сигна-

лом сходства для Цветаевой могла послужить и перекличка на-

звания сборника «Четки» с католическими четками Черубины.

Но фамилия Ахматова имела иной экзотический оттенок, в чем-то еще более острый, чем испанский: вместо крайнего

Запада — Восток, с которым ассоциировалась и притягатель-

ность, и опасность. Позднее Ахматова чуть ли не раскаивалась

в выборе псевдонима: «И только семнадцатилетняя шальная

девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской по-

этессы. Это фамилия последних татарских князей из Ор-

ды» [Чуковская 1: 93]. Образ дополняла и «турецкая» шаль, по-

даренная Гумилевым в 1913 г. и позднее упомянутая в набро-

сках «Поэмы без героя» («Шаль турецкую не снимая...»). В за-

писях Ахматова называет ее «желтой восточной»: «Это ее Блок

обозвал испанской, Альтман на портрете сделал легкой шелко-

вой, а женская “молодежь тогдашних дней” сочла для себя обя-

зательной модой. Подробно изображена эта шаль на плохом

портрете Ольги Людвиговны Кард<овской>» [Примечания].

О том, что Цветаева заметила «восточный» элемент в обра-

зе Ахматовой, свидетельствуют сделанные ею Ахматовой по-

дарки: помимо шкатулочки, брошки, шали, стихов и Кремля, 520

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

с которым Ахматова «не знала что делать», Цветаева подарила

ей и магометанские четки, освященные в Мекке [Ахмато-

ва 1996: 278]. Такой подарок вскрывал неявную для других

«восточность» образа ахматовских четок (для самой Ахмато-

вой, конечно, — фиктивную).

Если детский «дневник» Цветаевой показался критике

«пресным» [Критика: 28], то «дневниковая» лирика Ахмато-

вой была остра, и эту остроту, яркость, эффектность Цветаева

стала бурно развивать, начиная с 1913 г., в том числе — и под

влиянием Ахматовой. Так, ахматовский диптих «Алиса» от-

кликается в цветаевском «В огромном липовом саду…», цикл

«Обман», возможно, — в цветаевском стихотворении «Бабуш-

ке». По-видимому, сильное впечатление на Цветаеву произве-

ло стихотворение «Умирая, томлюсь о бессмертьи…», на ко-

торое Цветаева откликнулась в третьем стихотворении цикла

«Ахматовой» [Саакянц: 95], вызвав и ответный отклик адреса-

та («Ты любила меня и жалела…», 1959) [Горькова: 224]. Воз-

можно, тот же текст мотивировал и демоническую топику

цветаевского цикла. Ради бессмертья и свидания с возлюблен-

ным героиня готова попасть в ад: «Пусть хоть голые красные

черти, / Пусть хоть чан зловонной смолы. // Приползайте ко

мне, лукавьте, / Угрозы из ветхих книг…» [Ахматова 1: 63].

Но еще раньше без видимой связи с Ахматовой Цветаева на-

писала целую серию стихов «о юности и смерти», варьируя те-

матику того же стихотворения, воспринятого, вероятно, в об-

щем контексте со стихотворением «На смерть Коммиссаржев-

ской…» (1910) Блока и финалом «Рыцаря на час» Некрасова, связанных темой смерти молодой женщины и яркой рифмой

«голос — боролось».

Блоковско-ахматовская выучка сказалась, как нам пред-

ставляется, и в стилистике «юношеской» Цветаевой. Напри-

мер, в использовании метонимической перифразы с субстан-

тивацией цвета (зеленые глаза → зелень глаз). «Золото стены»

и «золото ресниц» имеются в «Благовещенье» (1909) Блока, затем «золото ресниц» попадает в стихотворение Ахматовой

«Вечером». Через полгода после его публикации в «Аполло-

не» (1913) Цветаева напишет:

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

521

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос [СС1: 107].

Заметим, что ранней Цветаевой такая яркость красок и самолю-

бование (как бы на пороге могилы) не были свойственны. Ве-

роятно, Цветаеву подстегивала яркость облика и поэтического

образа Ахматовой, в которые дополнительную остроту вноси-

ла фамилия-псевдоним.

Обилие «страшного» в образе цветаевской Ахматовой, ско-

рее всего, задано стихотворением Блока «Красота страшна, вам скажут…», где слово «страшна» повторяется четырежды, обрамляет текст и особенно выделяет финал. Героине припи-

сывается и способность «убивать» [Блок: 143]. Она стремится

быть красивой и, в зависимости от чужих мнений, то «воору-

жается» шалью и розаном, то «разоружается», но в итоге по-

нимает с грустью, что ни один из вариантов красоты («проста»

и «страшна») ей не доступен в полной мере, что жизнь —

сложнее.

Думается, что памятным контекстом для этого стихотворе-

ния послужило крылатое выражение, завершающее стихо-

творение С. Надсона «Дурнушка» (1883), наверняка знакомое

Цветаевой (отметим и начальное «Ах»):

Зло над тобою судьба подшутила:

Острою мыслью и чуткой душой

Щедро дурнушку она наделила, —

Не наделила одним — красотой...

Ах, красота — это страшная сила!.. [Надсон: 217]

Сама Ахматова в своем ответе Блоку выбрала позицию мак-

симальной простоты, что оказалась очень выигрышно, но Цве-

таева предпочла описание «страшной силы» ее красоты. При

этом не следует забывать, что для Цветаевой «страшным» мо-

жет быть и светлое, ангельское. Сравнивая дочь Алю с Анге-

лом, Цветаева писала: «Мой первенец светлый и страш-

ный» [СС1: 421]. «Страх» — это и компонент восторга перед

чем-то великим, грандиозным, вызывающим трепет.

522

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

В «Анне Ахматовой» (1915) красота героини предстает как

внешняя красота (хотя упоминается и поражающий в сердце

«безоружный стих» [СС1: 234]). Подчеркнут и ее экзотиче-

ский характер («Узкий, нерусский стан»), маркированный «ша-

лью из турецких стран»: вероятно, мода, о которой позднее

вспоминала Ахматова, дошла и до Москвы или у Цветаевой

были надежные информаторы2.

Думается, что «узкий» стан бросился в глаза Цветаевой

благодаря тому, что на портрете Делла-Вос Кардовской пыш-

ная «как мантия» шаль закрывает значительную часть фигуры, и «стан» виден только узкой полоской. На этом портрете Ах-

матова изображена строго в профиль, чем и объясняются сло-

ва: «Вас передашь одной / Ломаной черной линией». Горбинка

и делает линию «ломаной», о чем Цветаева постоянно помнит, несколько раз упоминая в цикле, что Ахматова «горбоно-

са» [Дюсембаева; Боровикова].

Выразительность профиля, устойчиво ассоциирующегося

с клювом хищных птиц (ср. «От ангела и от орла3 / В ней было

что-то» [СС1: 305]) и с Кавказом, темный цвет волос подска-

зали образ «юного демона», чему способствует и отсутствие

на портрете ярко выраженных «женских форм». Вероятнее

всего, имеется в виду лермонтовско-врубелевский демон, у Врубеля отчасти женоподобный. При всей разнице, что-то

в картине Кардовской, действительно, может ассоциироваться

с врубелевскими образами демона. Оба художника, каждый

по-своему, выразили «страшную силу» красоты. К горным кав-

казским ландшафтам Лермонтова отсылает и эпитет «облач-

ный» («Облачный — темен — лоб / Юного демона» [Там же: 234]). Небо на заднем плане портрета Кардовской напоминает

занесенные снегом горы, и сама фигура Ахматовой находится

2 Л. Л. Бельская подчеркивает «географический» сдвиг в стихах

Цветаевой: «Шаль <…> превратилась в восточную, “из турецких

стран”, что связано с “нерусским станом”, фамилией и происхо-

ждением адресата» [Бельская 1994: 31].

3 Вероятно, орлиный мотив отсылает и к «вещим зеницам» «испу-

ганной орлицы» в «Пророке» Пушкина.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

523

высоко и смотрит как будто вниз (ср. картину «Демон сидя-

щий» Врубеля). Смотрящий с высоты демон — это еще и тип

горгульи, различие с которым маркировано словом «юный».

В цветаевском образе «демона» важным элементом являет-

ся соблазн, обольстительность, непреодолимые чары. Сопря-

жение мотивов «демона» и «стрел» расширяет метафориче-

скую перспективу за счет переклички с образом Эроса4: Каждого из земных

Вам заиграть — безделица!

И безоружный стих

В сердце нам целится [СС1: 234].

При переходе от стихотворения 1915 г. «Анне Ахматовой» к

циклу 1916 г. «Ахматовой» образ адресата претерпел измене-

ния. Если внешняя красота героини была явлена в стихотворе-

нии, то в цикле акцент сделан на «страшной силе» этой красоты.

Т. С. Круглова отметила, что в цикле обращение на «Вы»

сменяется обращением на «ты» [Круглова: 38]. Меняется ком-

муникативная перспектива: «я» теперь часто сливается с «мы»

и говорит от лица всей «Руси»:

О, Муза плача, прекраснейшая из муз!

О ты, шальное исчадие ночи белой!

Ты черную насылаешь метель на Русь,

И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы [СС1: 303].

«Муза» и «Русь» — явления гетерогенные, и поведение «Му-

зы» подчеркивает ее инородность. Метафорические «стрелы»

здесь — те же «стрелы любви», что и в стихотворении «Анне

Ахматовой», но вся картина гуляющей по Руси «черной мете-

ли», осыпающей ее жителей «стрелами», не случайно напоми-

нает апокалиптическое бедствие, более всего — нашествие ко-

чевников.

«Исчадие ночи белой», на наш взгляд, подразумевает не

только «бесовское чадо», порожденное ночной стороной жиз-

ни «города-призрака» Петербурга, но и угарный «чад» как сво-

его рода инверсию белого тумана. За ним, возможно, стоит и

4 Напомним, что в «Пире» Платона Эрос назван «демоном».

524

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

озеро Чад из стихотворения Гумилева «Жираф» (1908), кото-

рое могло прочитываться как автобиографическое. В нем есть

и «черная дева», и противопоставленная ей героиня, которая

«слишком долго вдыхала тяжелый туман» [Гумилев: 104].

Муза — внутренне гетерогенный образ, что выражается

уже в контрасте определений: «прекраснейшая из муз» и

«шальное исчадие». Она подобна колдунье: «насылание мете-

ли» — типичный магический акт или проявление стихийного

духа (ср. с образом андерсеновской Снежной королевы). Но, поскольку «плач» и «вопли» ассоциируются с архаическими

погребальными обрядами, можно представить, что метель не-

сет хлопья не снега, а траурного пепла.

Действия Музы у Цветаевой напоминают действия других

богинь и богов античной мифологии. В качестве аналогии

можно вспомнить, как в начале Илиады [Гомер: 16] возмущен-

ный Феб насылает на ахеян мор лучами-стрелами: Громко крылатые стрелы, биясь за плечами, звучали

В шествии гневного бога: он шествовал, ночи подобный. <…> Частые трупов костры непрестанно пылали по стану. <…> Вдруг и война, и погибельный мор истребляет ахеян…

По аналогии со светлым богом Мусагетом (предводителем

Муз), отождествляемым с Солнцем-Гелиосом, цветаевская Му-

за плача оказывается «ночи подобной» и стрелами распрост-

раняет «мор».

Мифология, связанная с Аполлоном, была известна Цве-

таевой, вращавшейся в круге издательства «Мусагет». К тому

же обращалась она к поэтессе, восхождение которой было свя-

зано с журналом «Аполлон». Одним из источников знаний

Цветаевой об этой мифологии был филолог-классик и «первая

любовь» Цветаевой — В. О. Нилендер.

Но для Нилендера, переводчика Гераклита и гимнов Орфея, еще важнее была сестра-близнец Аполлона — Артемида (Диа-

на), отождествляемая с Селеной (Луной) и Гекатой, покрови-

тельницей чернокнижия и колдовства. Артемида была покро-

вительницей Гераклита, жреца храма Артемиды Эфесской, на

чем акцентирует внимание В. О. Нилендер во вступлении

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

525

к своему переводу «Фрагментов» философа [Гераклит]. В цве-

таевских стихах к Нилендеру богиня Гераклита называется

именно Гекатой:

Над ними лик склоняется Гекаты,

Им лунной Греции цветут сады…

Они покой находят в Гераклите,

Орфея тень им зажигает взор… [СС1: 97]

Будучи переводчиком Орфических гимнов, Нилендер «от-

крыл» Цветаевой Орфея. К сожалению, его переводы не сохра-

нились. Но, поскольку первый из Орфических гимнов посвя-

щен Гекате, можно предположить, что содержание этого не-

большого текста (11 строк) Цветаева знала в изложении Нилен-

дера. Геката описана мечущей стрелы и взывающей к призра-

кам на кладбище (даем в переводе О. В. Смыки [Гимны: 181]): Я призываю Тебя, о Разящая метко Геката, <...> Души умерших из бездн увлекая вакхической пляской, Бродишь, Персеева Дочь, средь могил затевая охоту.

«Вакхическая пляска» Гекаты могла перекликаться для Цве-

таевой с «адским танцем танцовщицы», о котором Цветаева

позднее упомянула в дневниковой «рецензии» на стихи Ахма-

товой [ЗК1: 150]. Е. Б. Коркина и М. Г. Крутикова указывают, что это отсылка к стихотворению «Все мы бражники здесь, блудницы...» [Там же: 484]. Помещение Гекаты среди могил

явно перекликается с местом пребывания Музы плача. Есть

в гимне и другие переклички с «ахматовскими» мотивами, на-

пример, мотив «оленя»:

Вслед за Тобою бегут по безлюдным просторам олени, Псы окружают Тебя, о Царица полночных видений.

Цветаева помнила, что Ахматова писала «изумительно — о се-

ребряном голосе оленя» [Там же: 150] в стихотворении «Он

длится без конца — янтарный, тяжкий день!..»5, а связь Арте-

миды (Дианы) с оленем — общеизвестна.

5 Цветаеву тронула отсылка к сказке Андерсена «Снежная короле-

ва», которую она сама обыграла в цикле «Подруга», посвящен-

526

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

Ср. также:

Неодолимая, Ты отзываешься свистом смертельным.

Этот «смертельный свист» (то есть резкие звуки) напоминает

разящие «вопли» «Музы плача» и, как и «черная метель», мо-

жет ассоциироваться с ветром. «Неодолимая» и «смертельная»

Геката отзывается на призыв молящих. Параллель к этому об-

разу можно найти во втором стихотворении к Ахматовой, где

упоминается и Луна — символ Гекаты:

Ах, неистовая меня волна

Подняла на гребень!

Я тебя пою, что у нас — одна,

Как луна на небе!

Что, на сердце вóроном налетев,

В облака вонзилась.

Горбоносую, чей смертелен гнев

И смертельна — милость [СС1: 303].

Эти строфы перекликаются и с финалом гимна Гекате, где она

описывается как богиня, вдохновляющая и летающая: Юношей доблестью Ты наделяешь, воинственный пламень

В них возжигаешь. Летишь по горам, озирая владенья.

Гимн, как и положено, заканчивается молитвой: Дай же надежду, прошу, всем молящим. И крепостью духа

Их одари, как Своим волопасам удачу даруешь! [Гимны: 181]

Цветаева обращается к Ахматовой также от лица «всех моля-

щих», осчастливленных «Музой плача»:

Мы коронованы тем, что одну с тобой

Мы землю топчем, что небо над нами — то же! [СС1: 303]

ном С. Я. Парнок. Не забудем и про домашнее издательство Эф-

ронов «Оле-Лукое». Цветаева писала Ахматовой 17/30 марта

1921 г.: «Аля каждый вечер молится: — “Пошли, Господи, царст-

вия небесного Андерсену и Пушкину, — и царствия земного —

Анне Ахматовой”» [СС6: 205].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

527

Цветаева сообщает и о воздаянии посвященным в культ — они

обретут бессмертие. Таким образом, Музе плача передоверя-

ются функции Христа:

И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой,

Уже бессмертным на смертное сходит ложе [СС1: 303].

Кощунственный характер этой гиперболы усугубляется фи-

нальной строфой, где светлый православный град отдается во

власть темному, языческому и «шальному исчадию»: В певучем граде моем купола горят,

И Спаса светлого славит слепец бродячий...

И я дарю тебе свой колокольный град,

— Ахматова! — и сердце свое в придачу.

Завершающая формула является парафразом крылатого выра-

жения Андерсена — «весь мир и пару коньков в придачу».

Кай, влюбленный в Снежную королеву, составляет из льдинок

слова: «Только одно слово, которое ему очень хотелось сло-

жить, у него не выходило — слово “вечность”. А между тем

Снежная королева не раз говорила ему: “Если ты сложишь это

слово, я отпущу тебя на волю и подарю тебе весь свет и пару

новых коньков в придачу”» [Андерсен: 315]. Не исключено, что для Цветаевой просьба Снежной королевы перекликалась

с ахматовским «томленьем о бессмертьи».

В цикле «Подруга» Цветаева ассоциировала себя с Каем.

Видимо, и здесь распределение ролей то же. Напомним, что

Кай отдал себя во власть Снежной королеве, отказавшись от

самого дорогого, нарушив все этические запреты. Именно та-

кого рода «самоотверженность» демонстрирует и лирическая

героиня стихотворения: ей «ничего святого» не жалко для сво-

его кумира. Уже здесь Цветаева намечает сюжет будущей по-

эмы «На Красном Коне», позднее посвященной Ахматовой, только вместо Гения пока выступает Муза.

Логика Цветаевой понятна: бессмертным поэта делает

творчество, но поэт должен быть призван Аполлоном, Музой, шестикрылым серафимом и т. д. Пронзенность стрелой Музы

перекликается с аналогичным мотивом в финале поэмы «На

528

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

Красном Коне» и в обоих случаях отсылает к иконографиче-

скому образу Св. Терезы Авильской, пронзаемой стрелой ан-

гела (ср. скульптурную группу Бернини «Экстаз Святой Тере-

зы» и другие воплощения этого образа, получившего попу-

лярность у русских модернистов [Войтехович 2008: 32, 72, 128, 134, 216]).

Проекция на «Снежную королеву» мотивирована и темой

«бессмертья»/«вечности», и связью с северной столицей («бе-

лые ночи» — очевидная отсылка к петербургскому контексту), и публикациями Ахматовой в журнале «Гиперборей», но Муза

не может прямо отождествляться со Снежной королевой, хотя

бы потому, что белые ночи — примета летнего, солнечного

времени. Муза плача — синтетический образ, фокусирующий

отсветы многих фантастических существ, включающий в себя

как элемент и «восточность».

Во втором стихотворении цикла («Охватила голову и

стою…») еще раз подчеркивается и власть Ахматовой над Мо-

сквой, и ее инородность по отношению к ней, усиленная цве-

товым контрастом красного «червонного Кремля» и черной

ахматовской «ночи» (в подтексте игра созвучием «черный» –

«червонный»):

Что и над червонным моим Кремлем

Свою ночь простерла,

Что певучей негою, как ремнем,

Мне стянула горло [СС1: 304].

Поскольку Ахматова в цикле мечет «стрелы», которые срав-

ниваются с «черной метелью», не исключено, что «ночь» над

Кремлем отсылает к риторической формуле — «тучи стрел, закрывающие солнце» (см. в «Слове о полку Игореве»). Автор

словно забыл, что Москва «подарена» ею Ахматовой: Ахмато-

ва распространяет свою власть на героиню, «стянув горло», и

отнимает ее собственность, что выражено местоимениями:

«…над <…> моим Кремлем свою ночь простерла» (курсив

мой. — Р. В. ). Предлог «над» вместе с идеей подчинения, при-

вносит семантику «давления» и отсылает к понятию «ига» ( букв.

ярмо, хомут), которое оборачивается «певучей негой», актуа-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

529

лизирующей идиому «восточная нега». «Иго» налагается здесь

по любви. Позднее этот мотив отразится в набросках «Поэмы

Конца», где любовь получит определение «ахматовский хо-

мут» [СТ: 274].

Это «иго-нега» предстает неким соблазном, обольщением, что в совокупности с образом восточной опасности, угрожаю-

щей древней столице, отсылает не только к монголо-татарско-

му игу (закончившемуся вместе с ханом Ахматом), но и к пуш-

кинской сказке о Шамаханской царице. Шемаха в прошлом —

столица прикаспийского Ширванского ханства. Может быть, с этим связано то, что в пятом стихотворении цикла возникает

Каспийское море. Т. Горькова убедительно доказала [Горько-

ва: 217], что Цветаева использует в этом стихотворении моти-

вы поэмы «У самого моря» (название которой взято из сказки

Пушкина о рыбаке и рыбке):

Помнишь бешеный день в порту,

Южных ветров угрозы,

Рев Каспия — и во рту

Крылышко розы [СС1: 306].

Цветаева учитывает и мотивы ахматовского стихотворения

«Рыбак». Ср. «Все сильней биенье крови / В теле, раненном

тоской» [Ахматова 1: 41] и цветаевское:

И — высоко у парусов —

Отрока в синей блузе.

Гром моря и грозный зов

Раненой Музы [СС1: 306].

По нашему мнению, в стихотворении разыгрывается коллизия, намеченная в стихах Ахматовой, лирическая героиня которой

колеблется между Музой и любовью (например, в стихотворе-

нии «В то время я гостила на земле…», на которое И. Шеве-

ленко указывала как на один из источников цветаевского цик-

ла [Шевеленко: 127]).

Упомянутые ахматовские тексты связаны с Черным морем, но Цветаева смещает место действия на восток. Одна из воз-

можных причин — то, что Волга и Каспий — традиционный

путь русских путешественников на Восток, с ним связано

530

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

больше исторических преданий. Например, это место дейст-

вия сюжета о Разине и «персиянке», которая у Цветаевой при-

обретает черты коварной красавицы, напоминающей Шамахан-

скую царицу («Сон Стеньки Разина»). Каспийское море устой-

чиво ассоциируется у Цветаевой с любовным соблазном и ко-

варством (см. цикл «Скифские», где в роли восточной Афро-

диты выступает Астарта-Иштар).

В седьмом стихотворении ахматовского цикла Цветаева

усиливает ряд уже использованных мотивов:

Ты, срывающая покров

С катафалков и с колыбелей,

Разъярительница ветров,

Насылательница метелей,

Лихорадок, стихов и войн,

— Чернокнижница! — Крепостница! —

Я заслышала грозный вой

Львов, вещающих колесницу.<...>

Океаном ли правишь путь,

Или воздухом — всею грудью

Жду, как солнцу, подставив грудь

Смертоносному правосудью [СС1: 308].

И. Шевеленко остроумно замечает, что у Цветаевой «Ахмато-

ва может представать и как Богородица, и как ее антипод,

“лже-Богородица” <…> делает она ровно противоположное

тому, что совершает Богородица, опускающая покров на стра-

ждущих (т. е. дающая им защиту)» [Шевеленко: 129]. Это на-

блюдение можно конкретизировать.

В первом четверостишии срывание покрова напрямую свя-

зано с ветрами и метелями, и в этом прежде всего выражаются

стихийность и кощунственность («языческая месть», как ска-

зано в сонете посвященном Овидию «Как жгучая отточенная

лесть…», 1915). Срывание покрова с катафалка не представля-

ет угрозы умершему, но это акт надругательства, вызывающий

возмущение. Строка про «лихорадки, стихи и войны» может

отсылать к теме Троянской войны, в частности, в интерпрета-

ции Мандельштама («Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

531

По-видимому, здесь есть намек на то, что героиня инспириру-

ет любовную «лихорадку», а это заставляет видеть в героине

отсвет Афродиты, богини любви и красоты (ей посвящено

стихотворение Державина «Рождение Красоты», отозвавшееся

в “Silentium” Мандельштама). Отметим, что в стихах Ахмато-

вой часто упоминаются голуби, которые у Цветаевой четко

маркированы как птицы Афродиты (см. цикл «Хвала Афроди-

те» и отказ от «птиц» в цикле «Сивилла»).

Тут же героиня называется «чернокнижницей», колдуньей

и «крепостницей», что подхватывает линию любовного «ига».

Заметим также, что параллель с Гекатой вновь поддерживает-

ся мотивом многих путей: она едет по земле на колеснице, за-

пряженной львами (или львы предупреждают о ее колеснице), но может «править путь океаном» и «воздухом». Ср.: Три заповедных пути предержащая грозная Дева, Сжалься, сойди к нам в земной ипостаси, морской и небесной…

[Гимны: 181]

Возможно, многоликость Гекаты (часто ее изображали с тремя

лицами) послужила одним из стимулов эклектического подхо-

да Цветаевой к образу Ахматовой6.

Но поскольку сама Ахматова проецируется Блоком на пер-

сонифицированную Красоту, она может отождествляться и с

протеичной любовью из ее собственных стихов: «То змейкой, свернувшись клубком <...> То целые дни голубком...» [Ахма-

6 Связующим звеном между образами Гекаты и Афродиты могла

послужить Астарта-Иштар как богиня-воительница, богиня люб-

ви, лунная богиня и «мать богов» одновременно. Она изобража-

лась нередко в профиль с луком и львом. Оставаясь богиней вос-

точной, она отождествлялась древними с Афродитой и Гекатой.

В 1914 г. Цветаева переписывалась с В. В. Розановым по поводу

его книги «Люди лунного света», в которой эта мифология тща-

тельно описана, включая и возможность «перекодировки» одних

божеств в другие, в том числе — с переменой пола [Розанов: 3–

10]. С образом Астарты Цветаева могла познакомиться и на стра-

ницах «Путей и перепутьев» В. Брюсова, отрецензированных ею

еще в статье «Волшебство в стихах Брюсова» (1910).

532

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

това 1: 25]. Как заметила М. В. Боровикова, колесница, запря-

женная львами, — атрибут Кибелы, матери богов [Боровико-

ва 2011], а «великая матерь» — своеобразный аналог Богома-

тери, что косвенно подтверждает упомянутую выше мысль

Шевеленко.

В 1921 г. между Цветаевой, ее дочерью и Ахматовой завя-

залась переписка с обменом книжками и подарками. В августе

переписку с цветаевской стороны подтолкнули сообщения

о гибели Блока и Гумилева и слухи о смерти Ахматовой. Цве-

таева написала далекое от мифологизации откровенное стихо-

творение, излагающее отношения двух поэтов:

Соревнования короста

В нас не осилила родства.

И поделили мы так просто:

Твой — Петербург, моя — Москва.

Блаженно так и бескорыстно

Мой гений твоему внимал.

На каждый вздох твой рукописный

Дыхания вздымался вал.

Но вал моей гордыни польской —

Как пал он! — С златозарных гор

Мои стихи — как добровольцы

К тебе стекались под шатер...

Дойдет ли в пустоте эфира

Моя лирическая лесть?

И безутешна я,

Что женской лиры

Одной, одной мне тягу несть [СС2: 53–54].

Последняя строфа может быть истолкована по-разному, но, ве-

роятнее всего, речь идет о том, что Ахматова находится в мире

ином (ср. «в пустоте эфира» с началом поэмы «Новогоднее»), а Цветаева остается единственной женщиной-поэтом.

Цветаева не скрывает, что ее слова во многом — «лириче-

ская лесть», что между двумя «женскими лирами» было «со-

ревнование», но победило «родство» и радостное со-творчест-

во, причем Ахматова служила Музой — вызывала вдохнове-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

533

ние («вал дыханья»). Отмечена и асимметрия: вздох Ахмато-

вой («ах») — «вал» Цветаевой. Это говорит и о могуществе

скромного вздоха, и о щедрости «вала».

Соревнование описывается как военные действия или тур-

нир, на который съехались соперники из разных стран; участ-

никам придаются иностранные черты. Себя Цветаева ассоции-

рует с Польшей. Польские залитые солнцем «горы» соотно-

сятся с валом «гордыни» и шатром по очертаниям. Здесь

«вал» — и большая волна, и реализация морской семантики

имени Марина, и, вероятно, оборонительный вал [Полляк: 189] (ср. с образом польки в стихотворении «Бабушке», о ко-

тором говорилось в предыдущем разделе настоящей книги).

Стихи текут с освещенных гор во мрак шатра, эксплицируя

оппозиции ‘светлое — темное’ и ‘Запад — Восток’. Ситуация

с шатром вновь напоминает нам «каспийскую» связку мотивов

и сюжет о Шамаханской царице. Теперь Цветаева моделирует

и свою героиню как завоевательницу, но с Запада, вероятнее

всего, подразумевая Марину Мнишек7.

Позднее Цветаева опубликовала в сборнике «Ремес-

ло» (1923) вторую половину стихотворения как «Отрывок из

стихов к Ахматовой», заменив конец:

Следя полночные наезды

Бдил добровольческий табун,

Пока беседовали звезды

С Единодержицею струн [СС2: 54].

Слово «табун» вносит тему кочевий, что можно рассматривать

как развитие «ордынской» семантики. Стиль этого отрывка, его «верноподданническая» и военная риторика заставляет

вспомнить «Фелицу» Державина, обращенную к «Богоподоб-

ной царевне Киргиз-Кайсацкия орды». Державин был одним

из любимых поэтов Цветаевой, и не случайно она создала свой

вариант «Царь-Девицы» (1920). Заметим, что ода «Фелица»

7 Значение «Мнишек» («монашек»), возможно, обыграно Мандель-

штамом в «Не веря воскресенья чуду...»: «С такой монашкою ту-

манной Остаться — значит быть беде» [Мандельштам: 135].

534

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

кончается у Державина соединением мотивов государыни и

звезд: «Да дел твоих в потомстве звуки, / Как в небе звезды, возблестят» [Державин: 47]. Если в первом варианте стихо-

творения к Ахматовой речь шла о соревновании и двоевла-

стии, которое закончилось передачей полной власти «польке»

Цветаевой, то теперь Ахматова утверждается как «Единодер-

жица» поэзии. Себя Цветаева представляет защитницей стату-

са Ахматовой, хотя эпитет «добровольческий» отсылает к за-

щитникам павшей монархии, что косвенным образом указыва-

ет на шаткость положения Ахматовой в советской России.

Характерно, что Ахматова распознала отсылку к Марине

Мнишек и дважды — в прозаических и стихотворных набро-

сках — упомянула въезд Цветаевой в Москву как въезд Ма-

рины Мнишек: «Тáк твоя знаменитая тезка / В золотую всту-

пала Москву» [Ахматова 1: 416]; «Сейчас, когда она вернулась

в свою Москву такой королевой и уже навсегда (не так, как та, с которой она любила себя сравнивать, т. е. с арапчонком и

обезьянкой в французском платье, т. е. décolleté grande gor-ge)» [Ахматова 1996: 278]8. Отметим, что французское назва-

ние высокого воротника может содержать анаграмму все той

цветаевской «гордости».

Некоторые черты цикла Цветаевой 1916 г. (ряд «черноко-

сынька», «чернокрылонька», «чернокнижница») отразились

в стихотворении «Ахматовой» (29 декабря 1921), которое счи-

тается последним из посвященных ей. Но Ахматовой посвя-

щено, по-видимому, и стихотворение «Муза» (19 ноября 1921) как отклик на их прерванную переписку. Муза наделяется уз-

наваемыми чертами ахматовской Музы («смуглые веки») и

цветаевских смысловых «приращений»: «Забыла — и россы-

пью / Гортанною, клекотом…» [СС2: 66].

Известен скрытый диалог Цветаевой с Ахматовой в поэме

«На Красном Коне», где Цветаева отказывается от Музы с ее

8 Ахматову впечатлило первое стихотворение цикла «Марина»: тот

же размер и строфу Ахматова использовала в «Поэме без героя», а схожий синтаксис, мотивы полета, птиц и двойничества в

«Позднем ответе» Цветаевой [Лиснянская: 150–152].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

535

черными косами и бусами (узнаваемые приметы Ахматовой) в пользу сурового и мужественного Гения. Но еще не отмеча-

лась перекличка со стихотворением «Под крышей промерзшей

пустого жилья…»:

Читаю посланья Апостолов я,

Слова Псалмопевца читаю.

Но звезды синеют, но иней пушист,

И каждая встреча чудесней, —

А в Библии красный кленовый лист

Заложен на Песни Песней [Ахматова 1: 83].

Ср. в «Старинном благоговенье» (1920) Цветаевой: Он пишет кратко — и не часто...

Она, Психеи бестелесней,

Читает стих Экклезиаста

И не читает Песни Песней [СС1: 511].

Метрически выделенная частица «не» звучит эмфатически, как будто Цветаева спорит с кем-то. Разумеется, здесь проти-

вопоставляются две книги Соломона, но не исключено, что

в памяти стихотворения был «заложен» и ахматовский текст, что подтверждается неожиданным вторжением полонизма «не

можно»:

Вздох торжествующего долга

Где непреложное: «не можно»...

Поступая вопреки героине Ахматовой, польская героиня Цве-

таевой еще раз актуализирует «национальную» струну ахма-

товско-цветаевского со-противопоставления в пределах обще-

го поля русской поэзии, их «польско-татарскую» взаимную

дополнительность.

536

Р. Войтехович. Стихи Цветаевой к Ахматовой

ЛИТЕРАТУРА

Андерсен: Андерсен Г. Х. Сказки. М., 2005.

Антокольский: Антокольский П. Г. Собр. соч.: В 4 т. М., 1973. Т. 4.

Ахматова 1–2: Ахматова А. А. Соч.: В 2 т. М., 1990.

Ахматова 1996: Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1965). М.; Torino, 1996.

Бельская: Бельская Л. Л. Диалог трех поэтов… об ахматовской ша-

ли (Мандельштам, Блок, Цветаева) // Русская речь. 1994. № 1.

С. 27–33.

Блок : Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960. Т. 3.

Боровикова: Боровикова М. К вопросу о творческих взаимоотношени-

ях А. Ахматовой и М. Цветаевой // Toronto Slavic Quarterly: University of Toronto. № 35.

Боровикова 2011: Боровикова М. Поэтика Марины Цветаевой (лири-

ка конца 1900-х – 1910-х гг.). Тарту, 2011.

Брюсов: Брюсов В. Я. Собр. соч.: В 7 т. М., 1973. Т. 1.

Войтехович: Войтехович Р. «Имя твое — птица в руке»: из чего сде-

ланы стихи Цветаевой // Блоковский сборник XVII: Русский мо-

дернизм и литература ХХ века. Тарту, 2006. С. 54–66.

Войтехович 2008: Войтехович Р. С. Марина Цветаева и античность.

М.; Тарту, 2008.

Войтехович 2010: Войтехович Р. С. Имя адресата в поэзии М. Цве-

таевой // Поэтика и фоностилистика. Бриковский сборник. М., 2010. Вып. 1. C. 277–284.

Гераклит: Гераклит Эфесский. Фрагменты. М., 1910.

Гимны: Античные гимны. М., 1988.

Гиршман: Гиршман М. М., Свенцицкая Э. М. «В Царском Селе» А. Ах-

матовой // Русская словесность. 1998. № 2.

Гомер: Гомер. Илиада. М., 1985.

Горькова: Горькова Т. Некоторые штрихи творческих и личных взаи-

моотношений Марины Цветаевой и Анны Ахматовой // Марина

Цветаева и Франция. М.; Париж, 2002. С. 206–229.

Гумилев: Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. Л., 1988.

Державин: Державин Г. Р. Сочинения. М., 1985.

Дюсембаева: Дюсембаева Г. «Я — отраженье вашего лица» //

Graduate Essays on Slavic Languages and Literatures. Pittsburg, 1996. Vol. 9. P. 48–56.

Ельницкая: Ельницкая С. И. Статьи о Марине Цветаевой. М., 2004.

Жирмунский: Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

537

ЗК1–2: Цветаева М. И. Неизданное. Записные книжки: В 2 т. М., 2000–2001.

Критика: Марина Цветаева в критике современников: В 2 ч. М., 2003. Ч. 1.

Круглова: Круглова Т. С. Лирический диалог М. Цветаевой и А. Ах-

матовой в жанровом аспекте // Вестник Новгородского гос. ун-та.

2010. № 56. С. 36–40.

Лиснянская: Лиснянская И. Шкатулка с тройным дном. Калинин-

град, 1995.

Лосская: Лосская В. К. Песни женщин. Париж; М., 1999.

Мандельштам: Мандельштам О. Э. Полн. собр. стихотворений.

СПб., 1997.

Полляк: Полляк C. Славословия Марины Цветаевой — (Стихи к Бло-

ку и Ахматовой) // Марина Цветаева: Труды 1-го международно-

го симпозиума. Bern, 1991. С. 179–191.

Примечания: Примечания к Поэме без героя //

http://www.akhmatova.org/poems/poema_prim2.htm Розанов: Розанов В. В. Люди лунного света: Метафизика христианст-

ва. СПб., 1913. Изд. 2.

Саакянц: Саакянц А. Марина Цветаева: Жизнь и творчество. М., 1997.

Семья: Цветаева М. Неизданное. Семья: История в письмах. М, 1999.

СС1–7: Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994–1995.

СТ: Цветаева М. И. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997.

Чуковская 1–3: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М., 1997.

Шевеленко: Шевеленко И. Д. Литературный путь Цветаевой: Идеоло-

гия — поэтика — идентичность автора в контексте эпохи. М., 2002.

3. 4. 4. Национальность поэта: об этнонимах

в лирике М. Цветаевой нач. 1920-х гг. *

Мария Боровикова

Записные книжки Цветаевой начала 1920-х гг. пронизаны реф-

лексией над особенностями своей личности и своего дара. Это

отражало, по мнению исследователя, поиски «новой идентич-

ности» в новых исторических условиях [Шевеленко: 145]: вы-

падение из социума и разлад с действительностью, накладыва-

ясь на сугубо личные переживания, диктуют ощущение внут-

реннего диссонанса, двойственности личности. Эти размыш-

ления находят отражение и в лирике Цветаевой. Например, в стихотворении от 29 декабря 1919 г., в котором описание

внутреннего раскола лирической героини встраивается в цве-

таевский биографический миф о том, что она родилась в пол-

ночь — между субботой и воскресеньем:

Между воскресеньем и субботой

Я повисла, птица вербная.

На одно крыло — серебряная,

На другое — золотая.

<…>

Коли грусть пошла по жилушкам,

Не по нраву — корочка,

Знать, из правого я крылушка

Обронила перышко.

А коль кровь опять проснулася,

Подступила к щеченькам, —

Значит, к миру обернулася

Я бочком золотеньким [Цветаева: I, 504].

* Работа выполнена при поддержке гранта ЭНФ № 7901 «“Идеоло-

гическая география” западных окраин Российской империи в ли-

тературе». Параграф написан на основании статьи автора: О сти-

хотворении Марины Цветаевой «Евреям» (1920) // Труды по рус-

ской и славянской филологии. Литературоведение. VII. Новая се-

рия. Тарту, 2009. С. 228–241. Humaniora: Litterae Russicae.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

539

Как кажется, итогом этих размышлений станет в скором вре-

мени выработанная (и ставшая знаменитой) формула собст-

венной не «раздвоенности», но «раздробленности». Ее Цветае-

ва разрабатывает в ряде стихотворений начала 1920 г., в кото-

рых она раскрывает значение своего имени через «морские»

метафоры. Стихотворение, представляющее этот образ в его

окончательном виде, написано 23 мая 1920 г., и в нем автор

утверждает свое альтернативное земному происхождение: Кто создан из камня, кто создан из глины, —

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело — измена, мне имя — Марина,

Я — бренная пена морская.

<…>

В купели морской крещена — и в полете

Своем — непрестанно разбита!

<…>

Дробясь о гранитные ваши колена

Я с каждой волной — воскресаю… [Цветаева: I, 534–535].

Отметим в связи с этим текстом одно очень важное смещение

темы — если в предыдущем стихотворении раздвоенность

была онтологическим свойством лирической героини, то здесь

«раздробленность» — следствие ее столкновения с внешним

миром, при этом как раз морская метафора позволяет сделать

раздробленность парадоксальным признаком внутренней це-

лостности и постоянства.

С другой стороны, размышления об особенностях собст-

венной творческой личности и ее бытии в современности не-

избежно вели Цветаеву к размышлениям об истоках — то есть

о своем происхождении и «родословной». Несколькими года-

ми раньше (1915) она уже затрагивала эту тему — создавая

текст в традиционном «жанре» поэтических родословных: Какой-нибудь предок мой был — скрипач,

Наездник и вор при этом.

Не потому ли мой нрав бродяч

И волосы пахнут ветром [Там же: 238].

540

М. Боровикова. Об этнонимах у Цветаевой

В период, о котором мы говорим, эта тема получает новое зву-

чание. В записных книжках Цветаевой в конце ноября 1919 г.

появляется пространная запись в новом для ее прозы мемуар-

ном жанре — воспоминания о смерти матери. Вероятно, одна

из причин, побудивших Цветаеву вспомнить о матери — от-

правка 27 ноября 1919 г. обеих дочерей в приют и вызванные

этим размышления о собственном материнстве. До этого тема

материнства встречается в записных книжках Цветаевой, но

вне связи с автобиографическим и мемуарным контекстом, в дневниковых записях «формульного» характера. Смена мо-

дуса повествования потребовала и смены жанра. Характерно, что в записной книжке мемуару предшествуют — с пометой

«это очень важно» — размышления о собственном жанровом

диапазоне:

Я никогда не напишу гениального произведения <…> не из-за

недостатка дарования ни внешнего ни внутреннего — а из-за мо-

ей особенности, я бы сказала какой-то причудливости всей моей

природы. Выбери я например вместо Казановы Троянскую вой-

ну — нет, и тогда Елена вышла бы Генриеттой, т. е. мной [Цве-

таева ЗК: II, 39].

Рискнем предположить, что из описанных выше размышле-

ний (о собственной раздвоенности, раздробленности) и опы-

тов по освоению новых жанров в конце 1919 – начале 1920 гг.

вырастает новая тема. Наиболее яркое воплощение она получа-

ет в стихотворении без названия, написанном в январе 1920 г.: У первой бабки — четыре сына,

Четыре сына — одна лучина,

Кожух овчинный, мешок пеньки, —

Четыре сына — да две руки!

Как ни навалишь им чашку — чисто!

Чай, не барчата! — Семинаристы!

А у другой — по иному трахту! —

У той тоскует в ногах вся шляхта.

И вот — смеется у камелька:

«Сто богомольцев — одна рука!»

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

541

И зацелованными руками

Чудит над клавишами, шелками…

=====

Обеим бабкам я вышла — внучка:

Чернорабочий — и белоручка! [Цветаева: I, 507].

Как видим, разговор о «раздвоенности» здесь, во-первых, ре-

шается в мемуарном ключе, а во-вторых, переводится в соци-

ально-этническую плоскость. Отдельно отметим важность имен-

но национального субстрата — он появляется везде, где речь

о своей родословной Цветаева ведет с позиций духовной пре-

емственности, и везде это будет упоминание именно польских

кровей. (Обратим внимание, что и в стихотворении «У первой

бабки — четыре сына…» характеристики «бабок» неоднород-

ные: с одной стороны, акцентируется национальность, а с дру-

гой — социальное происхождение.)

Национальность — важная тема уже первого стихотворе-

ния, затрагивающего тему духовного наследия в родословной,

«Бабушке» (1915):

Сколько возможностей вы унесли

И невозможностей — сколько? —

В ненасытимую прорву земли,

Двадцатилетняя полька! [Там же: 215].

Отметим, что в какой-то момент, в стихотворении тоже

1915 г., Цветаева делает попытку сменить поляков на цыган, но этот опыт не прижился: цыганская тема, активно разраба-

тываемая ею во второй половине 1910-х гг., не получает под-

держки в биографии, полностью помещается внутрь ролевой

лирики (хотя возможность для такого сюжетного поворота

была — примерно в то же время она вспоминает свою корми-

лицу-цыганку: «Нет, очевидно не кормилица виновата (цыган-

ка), я и за медяшку целую руку. (Польская кровь, — Вы, ба-

бушка!)» [Цветаева ЗК: II, 196].

Итак, вопрос о национальной принадлежности сопутствует

формированию «родословной» поэта с самого начала, что

вполне закономерно. Однако в период, о котором мы говорим, 542

М. Боровикова. Об этнонимах у Цветаевой

Цветаева начинает развивать сюжетный потенциал, заложен-

ный в русском культурном мифе о «поляках»:

Руку на сердце положа:

Я не знатная госпожа!

Я — мятежница лбом и чревом.

Каждый встречный, вся площадь, — все! —

Подтвердят, что в дурном родстве

Я с своим родословным древом [Цветаева: I, 539].

Здесь «мятежница, находящаяся в дурном родстве с своим ро-

дословным древом», намекает на польские корни Цветаевой, хоть и не называет их (впрочем, далее в стихотворении поль-

ский намек еще раз подтверждается: «всех мощей / Преценнее

мне — пепел Гришки!»). Латентно этот сюжет присутствует

уже в первом, раннем стихотворении «Бабушке»: «Бабушка!

Этот жестокий мятеж / В сердце моем — не от Вас ли?», но

в нем еще на первый план выдвинуто метафорическое значе-

ние творческого мятежа («мятеж в сердце»), в период же, о ко-

тором мы говорим, Цветаева реализует эту метафору, возвра-

щая слову его прямой смысл.

Процитированное стихотворение написано в мае 1920 г., когда тема «польских мятежей» из ряда исторических и окка-

зиональных поэтических метафор переходит в разряд актуаль-

ной действительности: с конца апреля 1920 г. советско-поль-

ская война, шедшая с начала 1919 г., вошла в свою заключи-

тельную фазу — 25 апреля 1920 г. польские войска перешли

в наступление, 6 мая был занят Киев. Безусловно, эти события

не могли пройти мимо Цветаевой, так как с наступлением

польских войск связывались надежды на исход гражданской

войны, участником которой был Сергей Эфрон. Редкие извес-

тия о нем с фронта не приносили с собой уверенности в его

судьбе: «Иногда с ужасом думаю, что — может быть — кто-

нибудь в Москве уже знает о С<ереже>, м. б. многие знают, а я — нет» [Там же: VI, 162–163], — напишет она в письме

Е. Ланну в конце 1920 г. На этом фоне постоянного ожидания

вестей об Эфроне любая информация с места военных дейст-

вий воспринималась в очень личном ключе. Польское наступ-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

543

ление попадает даже в лирику Цветаевой (стихотворение от

17–19 мая 1920 г.):

Так, оплетенная венком детей,

Сквозь сон — слова: «Боюсь, под корень рубит —

Поляк… Ну что? Ну как? — Нет новостей?»

— «Нет, впрочем, есть: что он меня не любит!»

И, репликою мужа изумив,

Иду к жене, внимать, как друг ревнив [Цветаева: I, 530].

В данном тексте упоминание польских событий служит лишь

для создания комического эффекта. Судя по газетам того вре-

мени, можно предположить, что агитационная антипольская

лавина буквально «затопила» Москву (газетные публикации, листовки, лозунги, речи). Это объясняет попадание в текст

именно такого разговора как типичнейшей приметы времени,

«быта». Однако нам представляется возможным, что в этом

информационном потоке кое-что могло вызвать у Цветаевой и

иные чувства, кроме раздражения.

Невозможно было говорить о польско-российских отноше-

ниях, не вспоминая их многовековую историю. Открывает но-

вый виток антипольского дискурса воззвание Льва Троцкого, с которым он выступил 30 апреля 1920 г. (впоследствии рас-

тиражированное в печати). В нем уже содержится проекция на

прежние российско-польские конфликты — поляки называют-

ся «ворами», отсылая к памяти о Смутном времени: Граждане Советской земли! <…> В нашем доме вор! <…> Опья-

нев от поддержки мировых грабителей и потеряв рассудок, воро-

ватые шляхтичи хотят в нашем советском доме помыкать трудя-

щимися русскими людьми, как рабами, как вьючными скотами.

Но не бывать! Эй, трудящийся русский люд! Честные граждане!

В нашем советском доме вор-громила! Беритесь за дубье! Гоните

вора! [Правда: 4 мая, 1].

В этом воззвании вся многовековая история русско-польских

отношений представлена метонимической отсылкой, сверну-

той в одно единственное слово «вор».

Однако уже 5 мая газета «Правда» помещает статью без

подписи, где современные события описываются в историче-

544

М. Боровикова. Об этнонимах у Цветаевой

ской перспективе. Статья носит название «Старый и новый

спор» и полностью строится на обыгрывании пушкинской

формулы «старого спора» применительно к русско-польским

отношениям («…это спор славян между собою, // Домашний, старый спор…»):

Века длилась борьба между русскими и поляками. Много крови

рабочей и крестьянской было пролито с обеих сторон. Победите-

лем в ней оказывалась то одна, то другая сторона, но в обоих

случаях от этого выигрывали те же баре. <…> Настало новое

время. Русские рабочие и крестьяне уничтожили у себя власть

помещиков и хотели заняться устройством собственной жизни, предоставив польским рабочим и крестьянам самим свести счеты

со своими помещиками. Но польская шляхта решила, что старый

спор не кончен <…> Покажем же им, что теперь идет новый

спор, спор между панами и холопами, дворянами и крестьянами, что теперь русские рабочие и крестьяне будут бить именно их

панов, чтобы освободить и себя, и помочь освобождению поль-

ских братьев от старых панских цепей. Спор новый <…> К ору-

жию же, рабочий и крестьянин, русский и поляк, к оружию и по-

беде в новом споре холопов и бар, заменившем старый спор

между помещиками русскими и польскими [Правда: 5 мая, 1].

Мы не утверждаем, что Цветаева читала эту статью (хотя ма-

териалы «Правды» в это время активно распространялись

в разных формах), важнее другое — идеологическая риторика

по природе своей константна и тиражируема; используя тра-

диционные, старые формулы, агитационная публицистика де-

лала историю частью современного идеологического дискурса

и безусловно должна была вызывать у образованной части чи-

тателей в памяти пушкинское стихотворение.

На этом фоне в мае 1920 г. (более точной датировки нет) Цветаева пишет довольно темное стихотворение «Евреям»: Так бессеребренно — так бескорыстно,

Как отрок — нежен и как воздух синь,

Приветствую тебя ныне и присно

Во веки веков. — Аминь. —

Двойной вражды в крови своей поповской

И шляхетской — стираю письмена.

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

545

Приветствую тебя в Кремле московском,

Чужая, чудная весна!

Кремль почерневший! Попран! — Предан! — Продан!

Над куполами воронье кружит.

Перекрестясь — со всем простым народом

Я повторяла слово: жид.

И мне — в братоубийственном угаре —

Крест православный Бога затемнял!

Но есть один — напрасно имя Гарри

На Генриха он променял!

Ты, гренадеров певший в русском поле,

Ты, тень Наполеонова крыла, —

И ты жидом пребудешь мне, доколе

Не просияют купола! [Цветаева: I, 547].

В первую очередь, отметим новое упоминание «шляхетской»

и «поповской» кровей, что, еще раз повторим, является твор-

чески переосмысленным фактом биографии Цветаевой (ее

мать была наполовину польской крови, а отец из семьи рус-

ского священника). Однако здесь это, уже отчасти знакомое по

другим текстам противопоставление, становится частью от-

сылки к «чужому слову» — а именно, к стихотворению Пуш-

кина «Клеветникам России» (появление отсылки, как мы выше

пытались показать, внешне санкционировано политическими

событиями):

Двойной вражды в крови своей

Вы не читали сии кровавые

поповской

скрижали

И шляхетской — стираю

Вам непонятна, вам чужда

письмена Сия семейная вражда

Полемическое отношение цветаевского текста к источнику

очевидно — интериоризация конфликта с последующим сти-

ранием «письмен» вместо сохранения «кровавых скрижалей».

Мы вновь видим здесь пример восстановления внутренней

целостности и перенос конфликта в область столкновения

с внешним миром. Вражда, действительно, двойная — вражда

«поповской» и «шляхетской» кровей между собой (собственно

546

М. Боровикова. Об этнонимах у Цветаевой

пушкинская линия) и их объединенная вражда по отношению

к вынесенной в заголовок нации.

Но у стихотворения есть еще один, скрытый подтекст: 12 мая 1920 г. выходит приказ ВЧК, в котором всем «гражда-

нам польской национальности, проживающим в Москве в пре-

делах окружной железной дороги», вменялось в обязанность

пройти регистрацию в течение 5 дней, а уклоняющиеся и ук-

рывающие будут рассматриваться как шпионы и судиться

с применением строжайших мер наказания военного времени.

На этом фоне бравирующее признание своих польских корней

создавало еще один скрытый конфликт («автор и власть»), од-

нако строки «Приветствую тебя в Кремле московском, / Чу-

жая, чудная весна», по сути дела, снимают и его.

В итоге начало стихотворения представляет собой ряд сня-

тых конфликтов, в результате чего выстраивается линия как

бы аналогичных друг другу персонажей — мятежные поля-

ки (объединившиеся с « попами»), отверженные евреи (вражда

к которым «стерта»), автобиографический лирический ге-

рой (принимающий мир таким, каков он есть). Аналогия меж-

ду ними подкрепляется отчасти культурной традицией (в ка-

кой-то момент отождествляющей поляков и евреев), отчас-

ти — индивидуальным мифом Цветаевой (творчески перера-

ботанная «родословная»).

Однако, как мы полагаем, конфликт стихотворения не снят, но лежит в иной плоскости. Композиционно центральное ме-

сто в стихотворении занимает «Кремль почерневший» (третья

строфа из пяти) — метафорический образ окружающей пост-

революционной действительности, и причины ее негативной

метаморфозы названы тут же: «Попран! — Предан! — Про-

дан!». Эти глаголы — продавать и предавать — на фоне на-

звания стихотворения — «Евреям» — казалось бы, не остав-

ляют сомнений в том, «кто виноват», и предлагают ответ на

этот вопрос в традиционном националистическом ключе. Не

случайно использование в стихотворении сниженного просто-

народного слова «жид». Однако в то же время «почерневший

Кремль» есть не метафорическое, а вполне конкретное назы-

вание сгоревшего Кремля, что, конечно, отсылает к упоми-

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

547

нающемуся и у Пушкина в «Клеветникам России» сожжению

Москвы французами: «на развалинах пылающей Москвы / Мы

не признали наглой воли того, под кем дрожали вы…». У Цве-

таевой этот мотив вводится отсылкой к тексту Гейне «Грена-

деры» («Ты, гренадеров певший в русском поле»), изобра-

жающему события после сожжения Москвы («Во Францию

два гренадера / Из русского плена брели» — в пер. М. Михай-

лова). Но, кроме исторических, этот образ имеет и современ-

ные аллюзии.

9 мая Москва была потрясена (не только в метафорическом, но и в буквальном смысле) взрывами артиллерийских складов

на Ходынке. Приведем официальное описание событий: Вчера, 9 мая около 6 часов вечера произошел взрыв Хорошов-

ских артиллеристских складов. Сначала раздалось несколько

взрывов значительной силы, от которых потрескались стекла

в домах на площади радиусом 10 верст от места взрыва. В про-

должение первых 2,5 часов раздавался сплошной грохот взры-

вающихся снарядов, и только к 9–10 часам вечера разрывы стали

редеть [Правда: 11 мая, 1].

Эта относительно нейтральная информационная заметка

в «Правде» сопровождалась материалом под названием «Паны

поджигатели», где, среди прочего, писалось:

Почти с полной достоверностью установлено теперь, что этот

взрыв есть дело заговора, организованного панами и ксендза-

ми. <…> Подготовляя и осуществляя этот взрыв, паны-заговор-

щики задумывали грандиозное преступление, которое, если бы

оно удалось, не только повредило бы нашим военным операциям, но причинило бы страшные разрушения в Москве <…> Паны-

разбойники думали, что пожары и взрывы, начавшиеся там, где

их удалось устроить, распространятся далее, перейдут на дру-

гие склады, повредят железные дороги и уничтожат ненавист-

ную им красную Москву. К счастью, гнусный замысел панов-

поджигателей не удался <…> вся попытка превратить Москву

в развалины окончилась неудачей [Там же].

Этот контекст крайне важен для Цветаевой — взрывы застали

ее на вечере Александра Блока, проходившем 9 мая в Поли-

548

М. Боровикова. Об этнонимах у Цветаевой

техническом музее, и попали в ее стихотворение, написанное

тогда же и посвященное Блоку:

Как слабый луч сквозь черный морок адов,

Так голос твой сквозь рокот рвущихся снарядов…

[Цветаева: I, 293].

9 мая она записала в дневнике: «А ведь сегодня Александру

Блоку могло разбить голову» [Цветаева ЗК: II, 40]. Безусловно, появление такой записи (почти одновременно со стихотворе-

нием) указывает на значимость для Цветаевой описываемого

события. Кроме того, она комментирует блоковский пласт

в стихотворении «Евреям», отсылки к поэзии Блока в тексте

которого очевидны:

О, весна без конца и без краю,

Без конца и без краю мечта.

Признаю тебя, жизнь, принимаю,

И приветствую звоном щита

( «О, весна без конца и без краю», 1908 [Блок: II, 185]).

Ср. у Цветаевой:

Приветствую тебя в Кремле московском, Чужая, чудная весна.

Но одновременно эти же строки отсылают и к другому тексту

Блока, написанному совсем в другой тональности, тексту, ко-

торый — это известно — Блок читал на своем вечере, и от-

сылка к которому организует центральный образ цветаевского

стихотворения, посвященного Блоку («Какие дни нас ждут, как Бог обманет, / Как станешь Солнце звать, и как не встанет»): Как часто плачем — вы и я —

Над жалкой жизнию своей!

О, если б знали вы, друзья,

Холод и мрак грядущих дней!

<…>

Весны, дитя, ты будешь ждать —

Весна обманет.

Ты будешь солнце на небо звать —

Солнце не встанет ( «Голос из хора», 1910 [Блок: II, 185]).

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

549

У Цветаевой — «Чужая, чуждая весна», ср. также сходные ал-

литерации: «над жалкой жизнию» — «чужая, чуждая». Также

концовка цветаевского текста — «покуда не просияют купо-

ла» — поддерживает мотив длящейся ночи из этого блоков-

ского стихотворения.

Возвращаясь к образу сожженной Москвы в стихотворении

«Евреям», можно сказать, что оно предлагает ряд наклады-

вающихся друг на друга аналогичных картин, присутствую-

щих в тексте на разных уровнях: непосредственно описанная

в тексте (огрубляя — «евреи, сжигающие, “попирающие” Мо-

скву»), данная в виде литературной аллюзии («французы, сжи-

гающие Москву») и возникающая за счет существования тек-

ста в актуальном политическом контексте («поляки, (чуть бы-

ло не) сжигающие Москву»). Национальная компонента, вы-

несенная на первый план в заглавии, по сути снимается повто-

ряемостью самого действия и его результата. Это подтвержда-

ют и использованные в первой строфе стихотворения слова из

православного молитвенного и богослужебного обихода: «При-

ветствую тебя ныне и присно // Во веки веков. — Аминь».

Однако истинный конфликт стихотворения не снят: «Но

есть один — напрасно имя Гарри // На Генриха он проме-

нял <…> И ты жидом пребудешь мне, доколе // Не просияют

купола». Слово «жид», дважды повторенное в этом тексте, безусловно, привлекающее к себе особое внимание нарочитой

грубостью, является не только смысловым центром стихотво-

рения (ср. заглавие), но и композиционным, т.к. оно находится

в конце центральной строфы и выделено синтаксически и

ритмически. Стилистическая окраска этого слова, начиная

с 1919 г., является отдельным предметом цветаевских раз-

мышлений. В «Записных книжках» она напишет: «Только

в 1919 г. я научилась слову “жид”» [Цветаева ЗК: II, 44]. Вы-

раженная в художественной форме рефлексия над стилистиче-

скими различиями слов «еврей» и «жид» занимает значитель-

ное место в дневниковой прозе «Вольный проезд» (1919), где

народный голос представлен весьма развернуто, а голос ее ли-

рической героини демонстративно нейтрален. Однако очень

скоро рефлексия Цветаевой выходит за рамки фиксирования

550

М. Боровикова. Об этнонимах у Цветаевой

разных смыслов, заложенных в этих лексемах, и постепенно

формируется окказиональное словоупотребление. В качестве

промежуточного этапа его становления можно привести сти-

хотворение, написанное в июне 1920 г. и играющее со смыс-

лами, заложенными в лексеме:

Был Вечный Жид за то наказан,

Что Бога прогневил отказом.

Судя по нашей общей каре —

Творцу кто отказал и тварям

Кто не отказывал — равны [Цветаева: I, 550].

Возвращаясь к стихотворению «Евреям», можно сказать, что

сквозь ряд накладывающихся друг на друга и друг за другом

снимаемых («стираемых») конфликтов проступает единствен-

ная сочувственно описанная Цветаевой позиция — «ты, гре-

надеров певший в русском поле», то есть певший побежден-

ных1. Эта позиция, приписываемая Цветаевой Гейне, с ее точ-

ки зрения верна, поэтически продуктивна, но недостаточна.

Смысл упрека, выдвигаемого ею Гейне, в том, что, будучи ис-

тинным поэтом и принадлежа по крови к касте побежденных, он попытался отказаться от этой избранности. Но, по Цветае-

вой, это невозможно: «В сем христианнейшем из миров — по-

эты — жиды», то есть всегда отверженные. До этой знамени-

той формулы из «Поэмы конца» еще три года, но очевидно, что зарождается она именно здесь, в 1920 г.

Таким образом, «мятежность» поэта (трактуемая как внут-

ренняя характеристика) уступает место его «отверженно-

сти» — понятию, определяющему и самоощущения поэта, и

его отношения с внешним миром. Характерно, как Цветаева, используя общеупотребительные метафоры поэтического твор-

чества, интериоризирует их, переводя в термины родства, и

1 Цветаева неоднократно декларировала свое сочувственное отно-

шение к проигравшим в политических событиях, вне зависимо-

сти от их воззрений — это общее место в мемуарах о ней. На-

пример, В. Сосинский вспоминает ее слова: «Надо всегда, по-

всюду, и в прошлом, и настоящем, и будущем, быть на стороне

побежденных» [Воспоминания: 465].

Глава 3. Национальные стереотипы в русской литературе

551

тем самым как бы реализует метафоры. В заключение отметим

также, что стихотворение «Евреям» открывает тот ряд под-

черкнуто прозаической сниженной лексики в описании «По-

эта», который развернется в творчестве Цветаевой тремя го-

дами позже. Ср., например, из цикла «Поэты»: Есть в мире полые, затолканные,

Немотствующие — навоз,

Гвоздь — вашему подолу шелковому!

Грязь брезгует из-под колес [Цветаева: II, 185].

ЛИТЕРАТУРА

Блок: Блок А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. М., 1997–...

Воспоминания: Воспоминания о Марине Цветаевой. М., 1992.

Правда: Правда. 1920.

Цветаева: Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994–1995.

Цветаева ЗК: Цветаева М. Записные книжки: В 2 т. М., 2000–2001.

Шевеленко: Шевеленко И. Литературный путь Марины Цветаевой: Идеология — поэтика — идентичность автора в контексте эпохи.

М., 2002.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Книга, с которой познакомился читатель, не призвана подво-

дить итоги, она скорее ставит проблемы и, если решает их, то

на небольшом временном или пространственном отрезках.

Время широких обобщений еще не наступило.

Исследование имперской «идеологической географии» бы-

ло включено нами в общее направление имперских штудий, которые сейчас интенсивно развиваются во всем мире. Это ди-

намичная интердисциплинарная область науки, в которую все

активнее включаются филологи. Художественная литература, которая является в одно и то же время и создателем мифов и

культурных стереотипов, и их транслятором, и их трансфор-

матором и разрушителем, способна предоставить для исследо-

вателей имперской проблематики неисчерпаемый материал.

Обращение к творчеству новых писателей, к новым изданиям

и текстам — это не просто количественное увеличение иллю-

страций к уже сложившимся идеям и концепциям. Специфика

искусства в том и состоит, что каждое произведение или твор-

чество писателя в целом, проанализированное под определен-

ным углом (особенно когда речь идет о великих мастерах сло-

ва), способно вывести исследование имперской проблематики, националистического дикурса на совершенно новый уровень, дать самые неожиданные повороты темы, смешать все «кар-

ты», породить принципиально новые концепции.

Настоящая книга — это лишь промежуточный итог, своего

рода заявка на продолжение темы. Мы видим дальнейшее раз-

витие своих исследований в следующих направлениях:

— расширение границ изучения имперского дискурса и ха-

рактерных для него риторических и дискурсивных стратегий

на материале русской художественной литературы, публици-

стики и театра имперской эпохи. Собственно говоря, этим

направлением, емко представленным и в настоящей книге, ав-

торы занимаются уже давно;

— изучение того, как отражается имперский дискурс в рус-

ских учебниках и хрестоматиях по литературе, использовав-

Заключение

553

шихся школах и гимназиях с середины XIX в. и до 1917 г.

Сравнение с идеологической составляющей в советских учеб-

никах (различных периодов существования советской «импе-

рии») — это самостоятельное ответвление этого сюжета. Та-

кое направление позволит более интенсивно подключиться

к проблематике изучения культурной памяти, которая состав-

ляет еще одну горячую тему (hot topic) современных гумани-

тарных и культурологических штудий;

— исследование проблемы этнографизма и этнизации на-

ционализма в литературе. Другими словами, имеется в виду

анализ различных способов вовлечения этнического фактора

в разработку национальных типов в литературе и выявление

тех способов типизации, которые использовались русскими

писателями середины XIX – начала XX вв. для создания этни-

ческих характеров. Это — новый этап в изучении национали-

стического дискурса и национальных стереотипов в литерату-

ре (проблема национальных стереотипов была достаточно

широко представлена и в настоящей книге).

Разумеется, такой список тем и направлений, во многом

инспирированных работой над книгой «“Идеологическая гео-

графия” Российской империи: пространство, границы, обита-

тели», можно было бы продолжить. Однако недаром говорят, что самое трудное — сделать первый шаг, и он сделан нами

в этой коллективной монографии.

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Мария Боровикова (Тарту) — PhD, научный сотрудник ка-

федры русской литературы Тартуского университета (0,6).

Основные направления научной работы: история русской ли-

тературы начала XX в., творчество Марины Цветаевой.

Инна Булкина (Тарту / Киев) — PhD. До 2010 г. — докторант

кафедры русской литературы Тартуского университета; стар-

ший научный сотрудник Украинского Центра Культурных ис-

следований. Основные области научных интересов: история рус-

ской литературы начала XIX в., романтическая культура, укра-

инская культурная топография, семиотическое городоведение.

Алексей Вдовин (Тарту / Москва) — PhD, научный сотрудник

кафедры русской литературы Тартуского университета (0,1) и

доцент факультета филологии Национального исследователь-

ского университета «Высшая школа экономики, Москва. Ос-

новные области научных интересов: история русской литера-

туры и критики середины XIX в., творчество В. Белинского, А. Григорьева, Н. Добролюбова, Н. Чернышевского, Н. Нек-

расова.

Роман Войтехович (Тарту) — PhD, лектор кафедры русской

литературы Тартуского университета. Область научных инте-

ресов: литература ХХ в., творчество М. Цветаевой, рецепция

античности в русской литературе, поэтика, риторика, стихо-

ведение.

Тимур Гузаиров (Тарту) — PhD, научный сотрудник кафедры

русской литературы Тартуского университета. Основные об-

ласти научных интересов: история русской литературы и об-

щественной мысли первой половины XIX в., историческая и

политическая проза А. С. Пушкина и В. А. Жуковского, взаи-

модействие русской и эстонской культур, имперские окраины

и практики легитимации имперской власти.

Дмитрий Иванов (Тарту) — PhD, научный сотрудник кафед-

ры русской литературы Тартуского университета (0,1). Основ-

Сведения об авторах

555

ные области научных интересов: история русской литературы

и театра XVIII – первой половины XIX вв., творчество А. А. Ша-

ховского.

Любовь Киселева (Тарту) — PhD, ординарный профессор по

русской литературе, зав. кафедрой русской литературы Тарту-

ского университета. Основные области научных интересов: история и семиотика русской литературы и культуры XVIII –

первой половины XIX вв., русская литература в инонациональ-

ном культурном контексте, взаимодействие русской и эстон-

ской культуры, наследие Ю. М. Лотмана, имперская идеология.

Роман Лейбов (Тарту) — PhD, доцент кафедры русской лите-

ратуры Тартуского университета. Основные области научных

интересов: история русской литературы XIX в., творчество

Ф. Тютчева, гуманитарное измерение Интернета, русский ли-

тературный канон.

Александр Осповат (Лос-Анджелес / Москва) — профессор-

эмеритус Калифорнийского университета, старший научный

сотрудник Института мировой культуры МГУ и профессор

факультета филологии Национального исследовательского

университета «Высшая школа экономики», Москва. Область

научных интересов: русская литература и культурная мифоло-

гия первой половины XIX в.

Ирина Рудик (Тарту) — докторант кафедры русской литера-

туры Тартуского университета. Научные интересы: русская

поэзия начала XX в., творчество М. И. Цветаевой.

Татьяна Степанищева (Тарту) — PhD, лектор и научный со-

трудник кафедры русской литературы Тартуского университе-

та. Основные области научных интересов: история и поэтика

русской литературы первой половины XIX в.; творчество В. Жу-

ковского, П. Вяземского, А. Пушкина; взаимодействие рус-

ской и эстонской культур.

Елизавета Фомина (Тарту) — докторант кафедры русской

литературы Тартуского университета. Научные интересы: рус-

ская проза XIX в., творчество И. С. Тургенева.

Venemaa impeeriumi “ideoloogiline geograafia”: ruum, piirid, elanikud

KOKKUVÕTE

Käesolev monograafia on TÜ vene kirjanduse õppetooli väikese teadurite ning doktorantide rühma nelja-aastase töö tulemus projekti “Venemaa impeeriumi läänepoolsete alade “ideoloogiline geograafia” kirjanduses” raames. Seni tegelesid “ideoloogilise geograafia” probleemiga peamiselt ajaloolased, politoloogid ning so-tsioloogid (ruumi ideoloogiline hõivamine, metropoli tsivilisaator-lik diskursus, ääremaade rahvusliku viktimiseerimise diskursus, kultuurilis-rahvuslikud stereotüübid jm). Raamatu autorid lisavad filoloogidena probleemi käsitlusse uudset faktilist allikmaterjali, sh arhiivimaterjali, ilukirjanduse ning publitsistika vallas, kasutades ka uusi lähenemisviise.

“Ideoloogilise geograafia” mõistet tõlgendavad monograafia autorid mitmekülgselt. Ruumi ideologiseerimine (st tema kirjelduse muutumine ideoloogia mõjul) on nende seisukohalt otseselt seotud rahvuslike ning riiklike müütidega, iga ajalooperioodi ametliku ning opositsioonilise ideoloogiaga. Impeeriumiajastul, mis on käes-oleva uurimuse objektiks, sõltuvad ideoloogilise ruumi müüdid (selliste mõistete tõlgendus nagu metropol, ääremaa, “oma” ja

“võõras” ruum, piir, piiriäärne ala, Lääs ja Ida jne) impeeriumi rahvuspoliitikast ning impeeriumi mõiste tõlgendusest. See teeb võimatuks ruumi ning seda asustavate elanike kirjelduste eristami-se teineteisest. Järelikult hõlmab “ideoloogilise geograafia” mõiste ka nende stereotüüpide kirjeldust, mis on seotud ettekujutustega konkreetsetest rahvustest ja kujunevad välja nende rahvuste lähi-matel või kaugematel naabritel. Filoloogiline lähenemine lubas käsitleda traditsioonilisi ideoloogilisi kontsepte kui kirjanduslikus tekstis loodavaid mütologeeme.

Venemaa impeeriumi läänepoolsete alade (eeskätt on see Eesti ja teised Läänemereprovintsid, Ukraina, Poola Kuningriik, Soome Suurvürstiriik) diskursuse ja siinsete rahvaste (eestlased, lätlased, poolakad, ukrainlased, juudid, venelased) stereotüüpide tõlgenduse Kokkuvõte

557

analüüs teostati põhiliselt vene 19.–20. saj alguse ilukirjanduse ning publitsistika materjalil. Autorid püüdsid välja selgitada ning kirjeldada literaatide ning publitsistide poolt ideoloogilise ja kul-tuuriruumi konstrueerimisel kasutatavaid retoorilisi ja diskursiivseid strateegiad.

Esimeses peatükis “Impeerium kui rahvusliku ülesehituse ruum — contradictio in adjecto? Kirjanduse konstrueeriv roll” vaadeldakse võimu ja tema liitlaste ning oponentide erinevaid ideoloogilisi projekte ning diskursiivseid strateegiaid, mis üritavad oma-vahel lepitada ning kokku viia põhimõtteliselt lepitamatuid kontsepte (“impeeriumlik” ja “rahvuslik”).

Laiendades oma piire, muutus Venemaa impeerium üha palju-rahvuselisemaks, kuid üksikute rahvuste kultuuriline arenemine käivitas püüdluse rahvusliku autonoomia ning lõpuks separatismi suunas. Kogumiku «Эсты и латыши, их история и быт» (1916) analüüs demonstreerib, kuidas rahvusvähemuste liidrid ja nende liitlased püüdsid selle väljaande abil mõjutada valitsust ning vene ühiskonda, tõestamaks oma rahvuste edukust ning vaimset küpsust.

Nende eesmärgiks oli vabanemine baltisakslaste diktaadist, refor-mide läbiviimine Baltikumis (ja lõppkokkuvõttes iseseisvumine).

Teine sama perioodi väljaanne — «Отечество. Пути и достиже-

ния национальных литератур России. Национальный вопрос», tõestas vene poliitika hukatuslikkust ning samas püüdis veenda, et paljurahvuselist impeeriumi on võimalik ümber kujundada demo-kraatlikel alustel. Liberaalselt meelestatud kadettide ideoloogid kasutasid oma ideede propagandaks vähemusrahvaste kirjanduse antoloogiat, kus olid nende valikul esindatud soome, eesti, läti, lee-du, ukraina, juudi, poola ja gruusia kirjandused. Nendega konku-reeris M. Gorki kirjastuse “Parus” projekt, mis nägi ette terve rah-vuskirjanduste antoloogiate sarja ettevalmistamise. Kuid kumbki projekt ei realiseerunud täies mahus, sest impeerium lagunes, am-mendades oma potentsiaali ning järjekordselt demonstreerides, et rahvuslik ja impeeriumlik ülesehitus kujutab endast contradictio in adjecto.

Peatuki järgmises osas analüüsitakse Nikolai I poliitikat Ukraina kultuurilis-poliitilisel “hõivamisel” Venemaale ja poola mõjude mahasurumisel. Demonstreeritakse, kuidas Kiievi kui “põlisvene”

558

Kollektiivne monograafia

religiooni- ja kultuurikeskuse taassünni projektis kasutatakse “ideo-loogilist geograafiat”. Impeeriumi ideoloogide teadvuses aktivee-rusid ettekujutused Kiievi-Venest ning selle igipõlisest kuulumisest Venemaa impeeriumi ruumi. Kuid selline ruumi tõlgendus sattus vastuollu poola ideega kaotatud ääremaast (Kresy Wschodnie).

Järgmine näide impeeriumi poliitikast rahvuslikel ääremaadel on võetud Soome Suurvürstiriigi ajaloost. Selle materjali näitel on püütud välja tuua, kuidas arenesid vene ühiskondliku arvamuse vormimise strateegiad rahvusvähemuste suhtes (soomlased ja kar-jalased). Kirjeldatakse esmapilgul paradoksaalset situatsiooni, mille puhul uute impeeriumi alamate integratsiooni idee (19. saj esi-mene pool) vahetub “konfliktse” strateegia eskaleerimisega. Viimase eesmärgiks on õigustada võimu repressiivset poliitikat soom-laste suhtes 19. saj lõpul.

Kirjanike kaasamine valitsuse projektidesse, millega tegeldakse järgmises peatüki lõigus, näitab selgelt vene kirjanduse mõju kasvu 1850. aastate ühiskonnas ning selle ärakasutamise katset võimude poolt.

Teine peatükk “Piiriäärse ruumi ideologiseerimine 19. saj vene kirjanduses ja publitsistikas” on pühendatud kolme regiooni (Poola, Ukraina ja Baltikum) “ideoloogilisele geograafiale”. Allikma-terjaliks oli põhiliselt vene luule (A. Homjakov, P. Vjazemski, N. Jazõkov, F. Tjuttšev jt), kuid analüüsi olid lülitatud ka reisikir-jelduste, memuaaride, rahvalegendide ning nende kirjandustöötluse žanrid ja publitsistika. Võtmeprobleemiks jääb siin “Venemaa —

Euroopa”, samuti poola ja baltisaksa provintside tõlgendus kas

“oma” Euroopana (mis on vastandatud isevalitsuse kesksusele) või

“mässulise ääremaana”. Mõnikord lisandusid viimasele kontsept-sioonile panslavistlikud “rahu sõlmimise” utoopilised projektid.

Kuid ruumi “ideologiseerimine” viib ka ksenofooblike arvamusteni ning taunivate “oma” ja “võõra” territooriumi tõlgendusteni.

Kolmas peatükk “Rahvuslikud stereotüübid ning nende pee-geldus vene kirjanduses” on mahukas ning mitmekesine nii allikmaterjali kui ka käsitletavate probleemide poolest.

Rahvuslike iseloomude stereotüüpide eripära analüüsitakse kui dünaamilist protsessi ning laias kirjanduslikus, publitsistlikus, filo-soofilises ja poliitilises kontekstis.

Kokkuvõte

559

Soomlaste kujusid on käsitletud A. Šahhovskoi draamasarja

“Soomlane” («Фин», 1824) näitel, kus soome mütoloogia ühineb balti mütoloogiaga (nagu on näidanud põhjalik allikmaterjalide väljaselgitamine). Sellele vaatamata on siin tugeva, mehise, tundli-ku soomlase kuvand täielikus kooskõlas etnose romantilise inter-pretatsiooniga. K. Batjuškovi ja J. Baratõnski luule, D. Davõdovi ja F. Bulgarini mälestuste, N. Kukolniku jutustuse ja tragöödia ning teiste teoste analüüs kinnitab selle positiivse (seaduskuuleliku) soomlase kuvandi kinnistumist vene kirjanduses. 1830–40. aastate vene kirjandus loob pildi anastatud ääremaa rahulikust integreeri-misest impeeriumi koosseisu, mis, nagu näidatakse paljude faktide põhjal, ei vasta ajaloolisele tõele.

Valdav osa kolmandast peatükist on pühendatud saksa iseloomu interpreteerimisele. I. Turgenevi loomingu põhjal, kes on pööranud oma teostes sakslase kuvandile erilist tähelepanu, on näidatud saksa ning vene iseloomude seoseid ning mõlema kuvandi seotust 1840.–1870. aastate vene rahvusliku müüdiloomega. Teema uuri-misel on oluline eri rahvusest tegelaste teosesse inkorporeerimise funktsiooni ja pragmaatika analüüs (sh ka teose poeetika aspektist).

Herzeni teoste käsitlus näitab, et tema loomingus muutub saksa päritolu ja saksa kultuuriga seotus tõlgendusmetafooriks, mille semantiline tähendus transformeerub erinevate perioodide vältel.

Selle Herzeni teostes negatiivse metafoori analüüs lubab järeldada, et tema intensiivne kasutamine on seotud mitte ainult juba vene kultuuris kujunenud stereotüüpidega, vaid Herzeni valusa isikliku kogemuse sümboliseerimisega.

Nagu uurimus kinnitab, kujutatakse vene rahvusiseloomu vene kirjanduses alati seotuses “teistega”, sellepärast osutub teiste rahvuste olemuse analüüs vene ilukirjanduses oluliseks oma rahvuse portree loomisel. “Venelase” mõistet tõlgendati erinevatel ajastutel erinevalt. 19. saj oli valitsev “ühtse vene rahvuse” ametlik kont-septsioon, mis ühendas venelasi, ukrainlasi ja valgevenelasi. Seoses sellega muutub oluliseks ukrainlastest tegelaste kui autonoomse iseloomu esindajate tõlgendus Turgenevi romaanides ning jutustus-tes, mida on samuti analüüsitud kolmandas peatükis.

Poola teema on vene ühiskondliku teadvuse ja vene kirjanduse jaoks üks traumaatilisemaid teemasid (Segaduste aja ajaloolised 560

Kollektiivne monograafia

mälestused, Poola territooriumi jagamine, poola ülestõusud 1792., 1830–1831. ja 1863. aa jm). Poola teemat ja poola müüti vene kir-janike tõlgenduses on käsitletud kolmandas peatükis M. Tsvetajeva loomingu põhjal, kes arendas juba vene kultuuris välja kujunenud traditsiooni. Tsvetajaeva oli uhke oma “sugulussidemete” üle poo-lakatega ning konstrueeris, lähtudes sellest müüdist, oma luules poeedi ja tema poeetiliste teisikute kuvandeid. Tsvetajeva “poola müüdi” kontekstis vaadeldakse ka juudi teemat, mis on tema loomingus lauliku hüljatuse metafooriks.

Eriline koht kolmandas peatükis kuulub Gribojedovi komöödia

“Häda mõistuse pärast” peategelase Tšatski perekonnanime päritolu käsitlusele. On tõenäiline, et see pärineb poola patrioodi ning entusiasti krahv T. Tšatski perekonnanimest. See süžee on ühtlasi tähtis ka tõestusena vene haritlaskonna erakordsest informeeritu-sest poola siseasjadest ning situatsioonist impeeriumi edelaosa provintsides.

Antud ülevaade muidugi ei ammenda raamatu sisu, nagu ka raamat tervikuna ei ammenda pealkirjas märgistatud teemat. Teema ava-mine nõuab peenekoelist uurimuslikku instrumentaariumi ning analüüsi. Käesolev raamat on vaid esimeseks sammuks sellel teel, kuigi ta juba loob teatud mõttes tervikliku pildi ning peaks innus-tama teadlasi materjali edasiseks käsitluseks.

The “Ideological Geography” of the Russian Empire:

Space, Borders, Inhabitants SUMMARY

This monograph is a result of the research project “The ‘Ideological Geography’ of the Western Borderlands of the Russian Empire in Literatures”, which was carried out by a small group of researchers at the Department of Russian Literature, University of Tartu, in 2009–2012.

The topic and issue as declared in the title of the book seems to be too multifaceted to be covered comprehensively. However, while dealing with fiction, memoirs and social and political jour-nalism, the research team found new facts and material (in particular archival) for consideration within the framework of the concept of “ideological geography”. So far, mainly historians, sociologists and political scientists have used this concept, speaking of “the ideologization of space”, “the civilizing mission of the metropolis vs. the victimization of borderlands and subalterns”, ethnic stereotypes, etc. As literature scholars, the authors of this book instead approached these conventional ideological concepts as the my-thologems often generated and reflected in fiction.

The authors of this book define the concept of “ideological geography” broadly. According to their definition, the ideologization of space (i. e. the transformation of its representation as influenced by ideology) is inevitably connected with national and state myths and with the official and opposition ideology of the time. The book focuses on the imperial epoch, during which the spatial myths and interpretation of such concepts as “metropolis” vs. “borderland”,

“native” vs. “alien”, “frontier”, Orient and West were dependent on imperial politics in relation to nationalities and the understanding of the very notion of “Empire”; that is, it explores why it was im-possible to separate the investigation of a specific space from the description of its inhabitants (i. e. ethnic groups and nations). From this perspective, the concept of “ideological geography” contains 562

Summary

the stereotypes and images of the “Other” (nations, ethnic groups) which “settle” the given region. This book focuses mostly on the discourse about the Western borderlands of the Russian Empire: Estonia and the other Baltic provinces, Little Russia (Малорос-

сия), The Kingdom of Poland, and the Grand Duchy of Finland.

The researchers mainly examined Russian fiction and political essays of the 19th and early 20th centuries, tracing the formation of spatial ideological constructs and the emergence of ethnic stereotypes about the peoples living in this region (Estonians, Latvians, Poles, Ukrainians, Jews, and Russians). Additionally, the reader can find examples from Estonian, Polish, Ukrainian and Finnish literatures. Using all of these as sources, the researchers intended to reveal and to analyze the rhetorical devices and discursive strategies underlying both spatial and ethnic ideological constructs.

Chapter 1 “Empire as the Space of the National State Building — contradictio in adjecto? The Role of Literature” describes various projects and discursive strategies used by imperial authorities and their opponents in their efforts to reconcile incompatible ideas (imperial and national).

As it expanded its territory, the Russian Empire became more and more multiethnic; meanwhile, the cultural development of young nations resulted in a fight for national independence and, ultimately, separatism. Thus, contextualizing the appearance of the book “Estonians and Latvians, their history and mode of li-fe” (1916), L. Kisseljova demonstrates how the leaders of nation-nal minorities and their allies aspired to influence the government and Russian society and to prove the success and maturity of their nations. As Kisseljova demonstrates, another interesting publica-tion of the time («Отечество. Пути и достижения национальных

литератур России. Национальный вопрос») argued the perni-ciousness of Russian state policy and, at the same time, the possi-bility of the Empire to transition to a democratic multiethnic state.

In precisely these years (the 1910s) different political forces designed a whole range of literary anthologies representing the literatures of subaltern nations (e. g. Maxim Gorky’s project within the publishing house «Парус»). Not all of the planned anthologies were published, due to the Empire’s collapse in 1917, which dem-Summary

563

onstrated once again that the imperial and the national are contradictio in adjecto.

Another example from Ukrainian history is no less relevant in this context. Describing Nicolas I’s politics in domesticating Ukraine and suppressing the Polish uprising (1830), I. Bulkina shows how “ideological geography” was manifested in the imperial project of the revival of Kiev as an “indigenously Russian” religious and cultural centre. However, the idea developed by Russian imperial officials of “Kievan Rus” as a Russian space clashed against the Polish concept of “lost borderlands” (Kresy Wschodnie).

The case that follows concerns the national policy of the Empire in the outlying district of Finland. T. Guzairov examines how the official public opinion regarding the Finns and Karelians, de-liberately constructed in St. Petersburg through government magazines and newspapers, changed drastically. The idea of problem-free integration was followed by the escalation of the opposing idea of conflictedness in the late 19th century, when the authorities tried to justify their repressive measures against the local popula-tion.

A. Vdovin examines the case of the literati’s participation in the Oriental expedition organized by liberal imperial officials in the mid-19th century.

Chapter 2 “Ideologization of the Borderland Space in 19th century Russian Literature and Political Journalism” is devoted to the

“ideological geography” of three regions — Poland, Ukraine and the Baltic provinces ( Ostsee in the terms of the epoch) as they were reflected in Russian poetry (A. S. Khomiakov, P. A. Vizemsky, N. M. Yazykov, F. I. Tiutchev), travelogues and memoirs. The scholars (T. Stepanischeva, L. Kisseljova, R. Leibov and A. Ospovat, I. Bulkina) study the issue of the relationships between imaginary Russia and Europe and their poetry versions (e. g. “Russian geography” in Tiutchev’s lyrics or Poland in Viazemsky’s vision). Poland and Ostsee were conceived as either Russian’s “own Europe”, opposed to the despotic centre, or as “rebellious borderlands”.

Chapter 3 “National Stereotypes as Reflected in Russian Literature” varies in perspective and material. The process of stereotyping national characters is presented here in its dynamics in 564

Summary

broad literary, discursive, philosophical and political contexts.

Thus, the image of the Finn is studied in the context of A. Shakhovskoi’s drama “Finn” (1824). D. Ivanov shows that Finnish mythology in the play is mixed with Baltic mythology, but still the playwright portrays the image of the strong and courageous Finn, whose sensibility at the same time fits him into the romantic conception of the emergence of the Finnish nation. Moreover, as T. Guzairov continues, this character is represented as a loyalist in the Russian fiction of the 1830–40s, which constructed the notion of the Finnish people’s peaceful integration into the “body” of the Empire. Needless to say, such interpretation contradicted historical fact.

The main part of the third chapter concerns the representation of Germans in Russian fiction. Ivan Turgenev’s novels and short stories, full of German characters, allow E. Fomina to elaborate the role of the “other” (depictions of Germans, in particular) in the formation of the image of the Russian national character.

Whereas Turgenev gives the most sophisticated and least am-biguous treatments of Germans, another famous Russian writer, A. Herzen, uses “Germanness” as an interpretative metaphor in his

“My Past and Thoughts”, as the research by A. Vdovin has proved.

The metaphor refers to the negative features of the German character. Such meaning originated not just from Russian fiction and folk stereotypes, but from Herzen’s famous “family drama” — his fatal conflict with German poet Georg Herwegh.

Since the Russian character was designed in fiction only against the backdrop of the “other” (Germans, Jews, Ukrainians), their images become crucial in describing the national discourse as it was shaped in Russian prose. The concept of “Russian” had numerous meanings in different periods. The umbrella conception of official 19th-century discourse was the idea of the “single Russian nation”, uniting Russians, Ukrainians and Byelorussians. Among them the Ukrainians acquired special status, which was relevant for Turgenev’s prose, as studied by E. Fomina in this chapter.

Unlike the Germans, who were common in Russian prose and included in the repertoire of characters, the Polish theme was one of the most traumatic for the Russian public consciousness and fiction (e. g. the experiences of the Time of Troubles, the Partitions Summary

565

of Poland, and Uprisings of 1792, 1830–31, 1863). The Polish character and myth as it circulated in Russian literature is discussed by I. Rudik, R. Voitekhovich and M. Borovikova on the basis of M. Tsvetaeva’s poetry. The scholars show how her lyrics elaborated traditional Polish stereotypes accumulated in the 19th century cultural memory. Tsvetaeva was proud of her “Polish blood” and designed her poetic “alter ego” and her doubles using Marina Mniszech’s image.

I. Bulkina’s research clears up the Polish origin of the name of the main character of A. Griboedov’s comedy “The Misfortune of Being Clever”.

This brief overview of the issues raised in this monograph is not exhaustive, nor is it the final word on the issue presented in the title. Russian literature of the imperial era very actively participated in ideological and national building. Whereas the involve-ment of Russian fiction in ideology has been studied thoroughly, the history of its role in the escalation of nationalism is still an under-investigated issue. Hopefully, this book will give a broad picture of these trends and will inspire scholars to continue this research.

Document Outline

- Algus.pdf

- 0.1.Territor_Titul.pdf

- 0.2.Territor_Oglavlenije.pdf

- 0.3.Territoria_predislovie.pdf

- Glava_1.pdf

- 1.1.Kisseljova.pdf

- 1.2.Bulkina.pdf

- 1.3.Guzairov.pdf

- 1.4.Vdovin.pdf

- Glava_2.pdf

- 2.1. i 2.1.1.Stepanistseva.pdf

- 2.1.2.Leibov_Ospovat.pdf

- 2.1.3.Leibov.pdf

- 2.1.4.Leibov.pdf

- 2.2.Bulkina.pdf

- 2.3.Kisseljova_Stepanistseva.pdf

- Glava_3.pdf

- 3.1 i 3.1.1 Ivanov.pdf

- 3.1.2 Guzairov.pdf

- 3.2. i 3.2.1.Fomina.pdf

- 3.2.2.Vdovin.pdf

- 3.3. i 3.3.1.Vdovin.pdf

- 3.3.2. Fomina.pdf

- 3.4. i 3.4.1.Bulkina.pdf

- 3.4.2.Rudik.pdf

- 3.4.3.Voitehhovits.pdf

- 3.4.4.Borovikova.pdf

- Lopp.pdf

- 4.1.Zakljuchenie.pdf

- 4.2.Svedenija ob avtorah.pdf

- 4.3.Kokkuvote.pdf

- 4.4.Summary.pdf

Table of Contents

*

1

2

4

6

7

8

9

10

12

13

14

15

18

21

22

25

26

27

28

29

30

32

33

34

37

38

39

41

42

44

46

47

3

5

11

16

17

20.

23

24

19

20