ОБЪЕДИНЕННОЕ ГУМАНИТАРНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВОКАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц
personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook
ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО
В ШЕСТОЙ И СЕДЬМОЙ ГЛАВАХ РОМАНА
"ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН"*

АНДРЕЙ НЕМЗЕР

Жук жужжал
А. С. Пушкин

Отголоски поэзии Жуковского в "Евгении Онегине" неоднократно отмечались исследователями (И. Эйгес, В. В. Набоков, Ю. М. Лотман, Р. В. Иезуитова, О. А. Проскурин). При этом внимание, по преимуществу, обращалось на конкретные одиночные реминисценции, существующие словно бы изолированно. На наш взгляд, реминисценции эти складываются в связанную и внутренне мотивированную систему. Оставляя в стороне более или менее ясные проблемы (сравнение Татьяны со Светланой; балладный подтекст сна Татьяны), мы сосредоточимся на шестой и седьмой онегинских главах, где диалог с Жуковским не слишком нагляден, но весьма семантически насыщен.

Исследователи неоднократно обращали внимание на то, что оба описания могилы Ленского (VI, XL-XLI; VII, VI-VII - 134, 141-142)1 сотканы из устойчивых элегических мотивов. В связи с первым из них В. В. Набоков упоминает "На падение листьев" Мильвуа и переложения этой элегии Батюшковым ("Последняя весна", 1815), Милоновым (1819) и Баратынским (1823) - "Ленский остается среди переплетенных между собою символов второстепенной поэзии"2. Второе И. Эйгес (а за ним и В. В. Набоков) связывает с "Певцом" Жуковского (1810)3. Разумеется, важна здесь, прежде всего, общая топика надгробной элегии. Отметив автореминисценцию из "Гроба юноши" (1821), О. А. Проскурин не без основания замечает: "Пушкин сооружал гробницу не только унылой элегии в целом, но и себе как элегику"4. Следует, однако, помнить, что всякие "похороны" у Пушкина оказываются "не вполне окончательными".

В этом отношении как раз и существенны менее наглядные связи с Жуковским. В XI строфе VII главы вводится мотив возможной посмертной ревности: "Мой бедный Ленский! за могилой / В пределах вечности глухой / Смутился ли, певец унылый, / Измены вестью роковой..." (143). В черновике мотив этот разрабатывался отчетливее, хотя и в отрицательной форме: "По крайней мере из могилы / Не вышла в сей печальный день / Его ревнующая тень / И в поздний час, Гимену милый, / Не испугали молодых / Следы явлений гробовых" (422). Выпущенные из окончательного текста строфы VIII-IX намечали еще более "романтический" сюжет: улан настигает Ольгу близ могилы Ленского и здесь ее окончательно завоевывает: "И молча Ленского невеста / От сиротеющего места5 / С ним удалилась - и с тех пор / Уж не являлась <...>" (420). Хотя фольклорный по происхождению мотив возвращения мертвого жениха (возлюбленного, мужа) возникает в самых разных жанровых традициях преромантизма (в том числе у юного Пушкина - "К молодой вдове", 18176), у русского читателя он неизбежно ассоциируется с балладами Жуковского.

Зная последнее и предпоследнее звенья пушкинской разработки этого эпизода, естественно предположить, что отправным пунктом было появление "роковой тени" мертвого жениха. Но и такой - гипотетический - вариант оказался бы "негативом" балладных решений Жуковского. В "Людмиле" жених приходит к верной ему невесте, а наказание за ропот на Творца (концепция Бюргеровой "Леноры"), благодаря лирической интонации и последовательному "умягчению" фактуры, подменяется воссоединением любящих - своеобразной наградой за верность. Жуковский полусознательно превращает балладу о преступлении в балладу о любви. Развивая эту тенденцию, в "Светлане" поэт смог отказаться от мрачного финала, а в ряде других баллад воспеть соединение возлюбленных (встреча Мальвины с мнимо умершим Эдвином в "Пустыннике"; одновременная смерть в "Алине и Альсиме"; смерть героини, следующая за кончиной героя в "Эльвине и Эдвине" и "Эоловой арфе", где возникает "элегический" - и важный для нас - мотив посещения Минваной холма свиданий, заменяющего далекую могилу Арминия; более сложный рисунок тема приобретает в "Рыбаке" и "Рыцаре Тогенбурге"). Пушкин описывает неверную невесту, скорее всего уже имея в виду будущий финал, то есть противопоставляя Ольгу - Татьяне7. Соотнесенность измены Ольги мертвому Ленскому и верности Татьяны мужу была отмечена А. А. Ахматовой в контексте ее сопоставлений финалов "Евгения Онегина" и "Каменного гостя"8. Характерно, что кладбищенский эпизод с уланом готовит сходную мизансцену в испанской "маленькой трагедии", а эффектная деталь переходит в финальный эпизод "Евгения Онегина", эквивалентный появлению статуи Командора; ср.: "Ее настиг младой улан <...> Нагнув широкие плеча / И гордо шпорами звуча" (вариант: "Заветной шпорою гремя" -420) и "Но шпор незапный звон раздался, / И муж Татьяны показался" (189)9. Мотив может прикрепляться к семантически полярным ситуациям, но само его повторение подтверждает их взаимосоотнесенность. Так, в финальной главе Онегин оказывается в позиции Ленского главы VII - ревнивого покойника, оспаривающего возлюбленную у живого мужа (военного): на свидание, ставшее роковым, он "Идет, на мертвеца похожий" (185).

Таким образом "спрятанная", редуцированная до намека, отсылка к балладному миру Жуковского оказывается значимой в общей перспективе романа.

Аналогично обстоит дело с другим обертоном в описании могилы Ленского. Разумеется, пастух, сидящий на могиле юного поэта, есть у Мильвуа, но есть он и в другом стихотворении, кстати, безусловно известном французскому элегику и весьма значимом для Пушкина. Имеется в виду "Сельское кладбище" Грея - Жуковского, где "чувствительный" друг почившего певца слышит рассказ о его кончине-исчезновении из уст "селянина с почтенной сединою". Персонаж этот соотнесен с появляющимся в первой строфе, где "Усталый селянин медлительной стопою / Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой". "Селянин" вечен, как и само сельское кладбище. Для "поселян" нет страстей, а потому и рубежа, отделяющего жизнь от смерти: "Не зная горести, не зная наслаждений, / Они беспечно шли тропинкою своей. // И здесь спокойно спят под сенью гробовою...". Иначе обстоит дело с юным певцом, знавшим "горесть", "прискорбным", "сумрачным", чья смерть оказывается бедой ("Несчастного несут в могилу положить" - мотивы безответной любви, разочарования в мире, самоубийства вводятся только намеками, но событийная неясность лишь усиливает тему экзистенциального неблагополучия юного певца).

Мир сельского кладбища анонимен: "Любовь на камне сем их память сохранила, / Их лета, имена потщившись начертать"; могила певца снабжена эпитафией, указывающей на его индивидуальность: "Здесь пепел юноши безвременно сокрыли, / Что слава, счастие, не знал он в мире сем. / Но музы от него лица не отвратили, / И меланхолии печать была на нем"10. Эпитафия пушкинского героя еще более "индивидуализирована": "Владимир Ленский здесь лежит, / Погибший рано смертью смелых, / В такой-то год, таких-то лет. / Покойся, юноша поэт!" (142). Есть и имя, и лета, а "прямое" слово "поэт" (заменившее перифраз Жуковского) звучит почти как "звание" - особенно в свете эпитафии отца романных героинь, которую во второй главе видит Ленский, поэт и посетитель сельского кладбища, то есть двойник юного певца из элегии Грея - Жуковского:"Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, / Господний раб и бригадир / Под камнем сим вкушает мир" (48)11. Двукратное появление пастуха (в седьмой главе "Пастух по-прежнему поет / И обувь бедную плетет" - 142) превращает его в часть вечного и бесстрастного природного мира, противопоставленного миру "цивилизации", преходящих чувств, поэтических порывов, меланхолии, жажды славы и благ мира, измен, ревности и т.п.

О. А. Проскурин не без основания иронизирует над литературоведами, склонными видеть в кладбищенской зарисовке VI главы "торжество реализма и народности", однако хотелось бы отделить издержки советского дискурса от сути проблемы. Конечно, "реализм" и "народность" слова крайне туманные, если не сказать - пустые, а "выделенный рифмой лапоть под элегическим памятником" и впрямь имеет "бурлескный характер", но из того, что мы имеем дело с "насмешливым приношением на надгробье русской элегии" еще - вопреки мнению О. А. Проскурина - не следует, что "сама элегия уже не принимается всерьез"12. Пушкинская ирония гибче и семантически богаче: бурлескные ноты в обрисовке Ленского (как при жизни, так и по смерти) не отменяют его соотнесенности с обобщенным элегическим героем, "младым певцом". Ленский может (и даже должен) восприниматься иронически, но от этого он не перестает быть поэтом (вне зависимости от качества его стихов) и жертвой дольнего мира.

В преромантической словесности (в частности - в элегии) противопоставление героя (юноши, поэта, меланхолика) и мира отчетливо двойственно: герой страждет в земной юдоли и тем самым возвышается над ней, но в то же время ему недоступна смиренная правда поселян, соседей, а позднее - обитателей "сельского кладбища". Антитеза "герой (рефлектирующий и/или свершающий некое экстраординарное деяние) - природный мир (нередко сливающийся с миром простонародным)" весьма актуальна для Пушкина второй половины 1820-х - 30-х годов. Другое дело, что здесь происходили важные изменения, и "равнодушная природа" стихотворения "Брожу ли я вдоль улиц шумных..." (1829) куда как далека от сложно сопряженной с большой историей и бытием отдельного человека природой "Вновь я посетил..." (1835). В таких далеких от элегической традиции сочинениях, как "Сказка о рыбаке и рыбке" и поэма "Медный всадник" Пушкин замыкает собственно сюжет (событийный ряд) в рамку равнодушного пейзажа вечности, элементом которого становится "простой человек"; ср.: "Пред ним широко / Река неслася; бедный челн / По ней стремился одиноко" - "Остров малый / На взморье виден. Иногда / Причалит с неводом туда / Рыбак на ловле запоздалый / И бедный ужин свой варит, / Или чиновник посетит, / Гуляя в лодке в воскресенье, / Пустынный остров" и "Жил старик со своею старухой / У самого синего моря; / Они жили в ветхой землянке / Ровно тридцать лет и три года. / Старик ловил неводом рыбу, / Старуха пряла свою пряжу" - "Глядь: опять перед ним землянка; / На пороге сидит его старуха, / А перед нею разбитое корыто" 13.

Разумеется, кольцевые композиции "Сказки о рыбаке и рыбке" и "Медного всадника" нагружены отнюдь не тождественной семантикой, однако повторение приема и устойчивость связанных с ним мотивов не могут быть простой случайностью. В "цивилизованном" мире может случиться все что угодно, но итогом любой "истории" оказывается внеисторический мир и внеисторический свидетель, в нашем случае - "пастух", заменивший "селянина" Грея - Жуковского. Между прочим, "горожанку молодую" из XLI строфы шестой главы "Евгения Онегина" совершенно не обязательно воспринимать как читательницу романа. Она появляется непосредственно за описанием пастуха, и ничто не мешает предположить, что именно этот персонаж рассказывает ей историю романных персонажей, подобно тому, как "селянин" у Грея - Жуковского повествовал о юном певце.

То, что "пастух" - персонаж мифологический (связанный с вечностью, свидетельствующий об "истории", находящийся вне времени, а потому знающий нечто о будущем персонажей), подтверждается странностью его репертуара. Поет он "про волжских рыбарей", хотя и место действия расположено вдали от Волги, и собственно рыбацких песен в России почти нет. Напомним, что для Пушкина с внеисторическим бытием ассоциируется именно водный простор (море, большая река или, на худой конец, озеро14), если "рыбака" нельзя ввести в текст прямо, он вводится как песенный персонаж, тем самым укрепляя "вечный" статус пастуха. С другой стороны, упоминание Волги перекликается с - черновыми строфами главы о путешествии Онегина (первоначально - восьмой): "Поплыл он быстро вдоль реки - / [Струится] Волга - бурлаки / опершись на багры стальные / Унылым голосом поют - / Про [тот] разбойничий приют - / Про те разъезды удалые / Как Стенька Разин в старину / Кровавил волжс<кую> волну - // Поют про тех гостей незванных / Что жгли да резали..." (480).

Ю. М. Лотман, занимаясь темой "джентльмен-разбойник в русской литературе", несколько раз высказывал предположение (в статьях - прикровенно, а в устных выступлениях - более определенно) о том, что в пору странствия Онегин становится волжским разбойничьим атаманом15. Волжско-разбойничьи "Песни о Стеньке Разине" сочинены Пушкиным в том же 1826 году, когда шла работа над пятой главой "Евгения Онегина" ("балладный" сон Татьяны, где герой предстает вожаком шайки чудовищ и "в первый раз" убивает Ленского) и главой шестой, где сон сбывается. В русском фольклоре "рыбацкий промысел" может оказываться игровой метафорой разбоя: "Мы не воры, мы не плуты, / Не разбойнички <...> Государевы мы люди, / Рыболовнички! / Мы ловили эту рыбу / По сухим по берегам <...> По сухим по берегам - / По амбарам, по клетям"16. Таким образом пастух, поющий про "волжских рыбарей" на могиле первой жертвы Онегина, по сути дела, поет о его судьбе.

Предсказания (иногда загадочные), как и вещие сны, - удел персонажей из простонародного мира: для того, чтобы увидеть пророческий сон, Татьяна должна уподобиться Светлане из баллады Жуковского; ср. также пункт "[Цыганка]" в начале плана, примерно соответствующего содержанию второй половины VII главы (план записан на листе с черновиком "Анчара"17).

"Жуковские обертоны" в описании могилы Ленского не только существенно расширяют семантику этого фрагмента, но и заставляют обратить внимание на связанные с ним эпизоды. Так, многажды обсужденная исследователями вариативность несостоявшегося будущего этого героя (строфы XXXVII и XXXIX главы VI; строфа XXXVIII выпущена по цензурным соображениям - 133, 612) соотносится с тем фрагментом "Сельского кладбища", где говорится о безвестных поселянах и их нереализовавшихся возможностях. "Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный, / Защитник сограждан, тиранства смелый враг; / Иль кровию граждан Кромвель необагренный, / Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах. // Отечество хранить державною рукою, / Сражаться с бурей бед, фортуну презирать, / Дары обилия на смертных лить рекою, / В слезах признательных дела свои читать - // Того им не дал рок; но вместе преступленьям / Он с доблестями их круг тесный положил..."18. Ранняя смерть приравняла "певца" к поселянам: он тоже, как и обитатели сельского кладбища, мог стать "кем-то" и тоже не стал (рок принял не "социальное", а свое истинное - метафизическое - обличье). Рисуя "мнимое" будущее Ленского, Пушкин не только противопоставляет "пошлую" судьбу - героической, но и дифференцирует возможности второго варианта в духе "Сельского кладбища". В элегии Грея - Жуковского возникает четкая антитеза "доблесть - преступление", в XXXVIII строфе - антитеза колеблющаяся: "ложная - истинная слава" (ср. в особенности: "Уча людей, мороча братий").

Упомянутая в той же строфе недавняя казнь Рылеева послужила Ю. Н. Тынянову дополнительным аргументом для концепции, согласно которой прототипом Ленского является Кюхельбекер19. Не разделяя вполне "прототипической концепции" Тынянова (весьма глубокой, но нуждающейся в уточнениях, как в плане методологическом, так и в плане характеристики эволюционировавшей литературной позиции Кюхельбекера), заметим, что в контексте пушкинских размышлений о судьбе лицейского друга, "брата родного по музе, по судьбам" ассоциации с "Сельским кладбищем" вполне естественны. "Архаические" вкусы Кюхельбекера-лицеиста (отнюдь не тождественные его сознательным литературным установкам 1824-1825 гг.!) не мешали ему быть страстным поклонником ранней элегической поэзии20. Смысловая связь тем "молодость - друзья-поэты - начало творчества - Греева элегия" зафиксирована Пушкиным в несколько более позднем, но синхронном работе над последними онегинскими главами плане стихотворения "Prologue", где за словами о посещении чьей-то могилы (по мнению публикаторов, могилы возлюбленной) следует: "- теперь иду // на поклонение // в Ц.<арское> С.<ело> // и в Баб...<олово> // Ц.<арское> С.<ело>!.. (Gray) ls jeux // de Lycee, nos lecons - // Delvig & Kuchel la // poesie - // Баб...<олово>"21. Если учесть все эти обстоятельства, смерть Ленского оказывается амбивалентным "литературным фактом": сквозь обряд похорон унылой элегии проступают контуры "Сельского кладбища" как - позволим себе анахронизм - "родины русской поэзии" (Пушкин знал об этом "свойстве" элегии Жуковского не хуже, чем создавший афористичную формулу Владимир Соловьев).

"Могила Ленского" становится отправным пунктом путешествия Татьяны в покинутый дом Онегина. Смерть поэта совпадает с исчезновением его убийцы: в последний раз он въяве возникает в XXXV строфе шестой главы: "Убит!.. Сим страшным восклицаньем / Сражен, Онегин с содроганьем / Отходит и людей зовет" (132). Отметим эквиритмичность инициальных слов: "убит" и следующее за сильным enjambement'ом, обособленное "сражен" - здесь Онегин умирает для мира; трупом Ленского занимается Зарецкий, а все обстоятельства отъезда Онегина из деревни, ликвидации последствий дуэли и т.п. значимо опущены). Затем судьбой Ленского интересуется "горожанка молодая", а автор демонстративно отказывается о нем рассказывать ("Хоть возвращусь к нему конечно, / Но мне теперь не до него" - 135), и наконец после отъезда Ольги с уланом в XIV строфе седьмой главы мы узнаем о неизменности чувства Татьяны ("И в одиночестве жестоком / Сильнее страсть ее горит, / И об Онегине далеком / Ей сердце громче говорит" - 144). Строфа эта логично заключает лишь внешне свободный, но внутренне жестко мотивированный смысловой ряд: второе описание могилы Ленского (VI-VII, со значимым: "Бывало в поздние досуги, / Сюда ходили две подруги" - 142), измена Ольги и гипотетическая загробная ревность Ленского (VIII, XI и опущенные IX-X), отъезд Ольги и одиночество Татьяны (XII-XIII). Строфа XIV, открывающаяся "онегинской" темой, вершится последним "прости" Ленскому: "Поэта память пронеслась / Как дым по небу голубому, / О нем два сердца, может быть, / Еще грустят... На что грустить?.." (144). На могилу Ленского Татьяна приходила тосковать по Онегину (ср. тему песен пастуха). Пока сестра была верна памяти поэта, Татьяна могла "маскировать" свое подлинное чувство: отъезд Ольги заставляет Татьяну уйти от прежде дорогого места, мертвый Ленский больше не может замещать исчезнувшего (в мифологическом плане - тоже умершего) Онегина. Если первое сердце, грустящее по Ленскому, это сердце Татьяны, то второе - сердце Онегина (ср. выше: "...но уж его / Никто не помнит, уж другому / Его невеста отдалась"), что сигнализирует о взаимной предназначенности героини и героя. (Хотя строфа и передает внутреннюю речь Татьяны, но здесь мы, конечно, имеем дело не только с ее "точкой зрения".) Татьяна отправляется на поиски Онегина, но, удаляясь от могилы Ленского, она остается в его ауре - ауре поэзии Жуковского, в особенности - "Сельского кладбища".

Реминисценции Жуковского в XV строфе седьмой главы уже отмечались исследователями22. Хотелось бы указать на их маркированный характер. Так, Пушкин выносит в сильную начальную позицию чуть измененную, но эквиритмичную цитату из "Вечера" ("Был вечер" вместо "Уж вечер"), а затем "сжимает" великолепную звукоподражательную строку Жуковского "Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает" (распыление опорного звонкого "ж", противопоставленного доминирующему в трех первых строках и явно символизирующему "тишину" глухому "ш") в почти пародийное "жук жужжал". Перевод плавного шестистопного ямба с цезурой в говорной четырехстопник поддержан игрой с синтаксисом. Длинные распространенные предложения Жуковского становятся короткими, сперва нераспространенными ("Был вечер. Небо меркло."), затем появляется предложение с обстоятельством образа действия, отягощенное enjambement'ом ("Воды / Струились тихо") - все это создает эффект "деловой" прерывистой речи. Затем следует ударная сентенция о жуке, отсылающая не только к мелькнувшему в элегии крылатому насекомому, но и к дружескому (сокращенному от фамилии) прозвищу автора: "Жук жужжал" здесь, кроме прочего, означает нечто вроде: "*Жуковский это уже описал, сами знаете как"23.

Намекнув этой метатекстовой формулой на обобщенную картину поэтического мира Жуковского (корреспондирующего с душевным миром героини), Пушкин незаметно переходит из элегической тональности в балладную: "В поле чистом, / Луны при свете серебристом, / В свои мечты погружена / Татьяна долго шла одна. / Шла, шла. И вдруг перед собою / С холма господский видит дом..." (145). "Серебристый свет луны" вызывает в памяти - вопреки календарному времени романа - зимний колорит "Светланы" и, стало быть, сна Татьяны. Но если пейзаж ориентирован на переложения Бюргеровой баллады (в XX строфе, то есть по завершении первого визита в дом Онегина, вводится похожая на описанные выше реминисценция "Людмилы"; ср.: "Но поздно. Ветер встал холодный. / Темно в долине. Роща спит" - 147, и едва ли не самые известные строки баллады "Бор заснул. Долина спит... / Чу!.. полночный час звучит"24; замена перифраза точным "но поздно", замена эмоциональных многоточий "сухими" точками, игра с порядком слов и синонимами), то прогулка Татьяны в незнакомом пространстве кажется трансформацией соответствующих странствий героини "Пустынника". В этой балладе Мальвина, удрученная уходом отвергнутого ею Эдвина в пустыню и ложной вестью о его смерти, отправляется на поиски его могилы ("Мне будь пустыня та изгнанье, / Где скрыт Эдвинов прах"25), но встречает старца-отшельника и следует к его хижине, где, выслушав печальные признания героини, мнимый старик сбрасывает личину и оказывается живым Эдвином. Уже в IV главе, описывая сельское житье Онегина, Пушкин иронически использует ключевые слова баллады Жуковского; ср.: "Онегин жил анахоретом", "Вот жизнь Онегина святая" (88, 89) и "Веди меня, пустыни житель, / Святой анахорет"; если отшельник приглашает путника (Мальвина странствует в мужском наряде) "в гостеприимну келью"26, то кабинет Онегина, где оказалась Татьяна, именуется "кельей модной" (147), причем формула эта появляется в той же XX строфе, что и реминисценция "Людмилы", за которой возникает характерная номинация Татьяны: "И пилигримке молодой / Пора, давно пора домой". XV и XX строфы - выделенная рамка "жуковского" эпизода27. Однако движение сюжета опровергает оптимистический канон ранних баллад Жуковского: Татьяна не только не обретает возлюбленного, но, напротив, ознакомившись с библиотекой Онегина, выносит ему приговор.

Во всех описанных выше случаях Пушкин обращается к ранним сочинениям Жуковского - "Сельское кладбище" (1802), "Вечер" (1806), "Людмила" (1808), "Певец во стане русских воинов" (1812), "Светлана" (1812), "Пустынник" (1813), "Алина и Альсим" (1814), "Ахилл" (1812-1814). Все они знакомы Пушкину с юности и связаны с процессом его творческого становления. Все это тексты значимые для поколения Пушкина и его героев (восьмилетней разницей в возрасте между Онегиным и Ленским с Татьяной здесь можно пренебречь). Наконец, все отозвавшиеся в "Евгении Онегине" баллады уже были предметом иронико-игрового переосмысления, санкционированного самим Жуковским - из всех были заимствованы "арзамасские" имена. Понятно, почему их переосмысление стало актуальным в момент прощания поэта с юностью, четко обозначенный в шестой главе романа в стихах и окрасивший первую ("деревенскую") часть главы седьмой28.

Прощание с юностью (предчувствие близящегося тридцатилетия, которое вскоре, разговаривая с Кс. А. Полевым, Пушкин назовет "роковым термином"29) отразилось в шестой главе трояко. Во-первых, "сюжетно" - смерть "младого певца" Ленского (за которым стоит как элегическая традиция, так и традиция "высокой" поэзии, героического энтузиазма) и "пиррова победа" разочарованного (байронического или квазибайронического - этот вопрос остается открытым) Онегина, не случайно исчезающего сразу после дуэли. Характерно, что за отказом говорить об Онегине следует рассуждение о грядущем переходе от поэзии к прозе (XLIII - 135). Во-вторых, композиционно - при публикации шестой главы Пушкин впервые указывает на предполагаемые параметры "свободного романа" - говорит о том, что мы имеем дело с законченной первой частью: "В продолжении издания I части Евгения Онегина вкралось в нее несколько значительных ошибок...", далее список опечаток и затем слова "Конец первой части" (639, 64130). В-третьих, прямым признанием в XLIV-XLV строфах.

И здесь тоже не обошлось без Жуковского. Иронически процитировав в XLIV строфе собственное раннее стихотворение и традиционные элегические формулы, столкнув "литературность", прямо ассоциирующуюся с предсмертными стихами Ленского, с "реальностью" ("Мечты, мечты! где ваша сладость? / Где вечная к ней рифма младость? / Ужель и вправду наконец / Увял, увял ее венец? / Ужель и впрямь, и в самом деле / Без элегических затей, / Весна моих промчалась дней / (Что я шутя твердил доселе)?" - 136), Пушкин в следующей строфе благодарит уходящую юность. Здесь-то и цитируется Жуковский. Строки "Благодарю тебя. Тобою / Я насладился... и вполне" (136) отсылают к начальной строфе стихотворения "Лалла Рук" (1821): "Я тобою насладился / На минуту, но вполне: / Добрым вестником явился / Здесь небесного ты мне"31. На первый взгляд, высказывания Жуковского и Пушкина глубоко различны. Жуковский говорит о видении, дать определение которому невозможно (ср. заведомо приблизительные ответы на вопрос "Кто ты, призрак, гость прекрасный?" в более позднем, "истолковывающем" "Лалла Рук" стихотворении "Таинственный посетитель" (1824), где заглавный персонаж несет в себе черты Надежды, Любви, Думы, Поэзии, Предчувствия, но ни с кем полностью не совпадает32; понятно, что и прусская принцесса - будущая императрица Александра Федоровна, и героиня "восточной повести" Томаса Мура, в костюме которой принцесса появляется на балу - только "подобия" "благодатного посетителя поднебесной стороны"). У Пушкина речь идет о юности - определенном временном периоде, подразумевающем определенные жизненный стиль и душевное состояние - "Благодарю за наслажденья, / За грусть, за милые мученья, / За шум, за бури, за пиры, / За все, за все твои дары" (136). "Души пленитель" для Жуковского ценность безусловная и высшая, являющаяся лишь на миг, ускользающая, но животворящая своим появлением все земное бытие. Поэтому формула "насладился на минуту и вполне" у Жуковского глубоко серьезна. Пушкин словно бы и рад проститься с "легкой" (кроме прочего, здесь это означает - 'быстро оставляющей поэта') юностью. Казалось бы, шестая глава в изрядной мере посвящена как раз дискредитации смыслового комплекса "юность-поэзия". Потому и конструкция "Я насладился... и вполне" звучит совсем не так, как у Жуковского. Многоточие здесь обозначает обрыв благодарственного монолога. Пушкин словно бы утверждает: долг выплачен, говорить больше не о чем - можно только иронически повторить чужую формулу: "Довольно! С ясною душою / Пускаюсь ныне в новый путь / От жизни прошлой отдохнуть" (136); ср. выше: "Лета к суровой прозе клонят" (135), где "проза" одновременно род словесности и строй жизни.

Выше мы старались показать, что, пародируя элегическую традицию, Пушкин в то же время использовал ее смысловые потенции, ирония не уничтожала образцы, но расширяла их семантику, могила Ленского и паломничество Татьяны могут вызывать улыбку, но она не отменяет авторского сочувствия. Необходимо было разом проститься с прошлым и его сохранить33. Потому заключительная - XLVI - строфа шестой главы начинается жестом, опровергающим окончательное прощание: "Дай оглянусь" (136). Далее же следует отказ от вроде принятого прозаического удела (соотносимого со вторым вариантом несостоявшейся судьбы Ленского): "А ты, младое вдохновенье, / Волнуй мое воображенье, / Дремоту сердца оживляй, / В мой угол чаще прилетай, / Не дай остыть душе поэта, / Ожесточиться, очерстветь, / И наконец окаменеть / В мертвящем упоеньи света, / В сем омуте, где с вами я / Купаюсь, милые друзья!"34. "Вдохновение" остается "молодым" и, подобно "таинственным посетителям" Жуковского, "летающим", нисходящим с небес. "Прощание с оглядкой" было ориентировано на жизненную и творческую стратегию Жуковского первой половины 1820-х годов, когда старший поэт оказался в очень трудном положении.

В "Лалла Рук" разрабатывается постоянная тема Жуковского - мимолетность высшего, прекрасного, святого. Жуковский хорошо помнил слова Руссо, которые в 1802 году Андрей Тургенев сделал эпиграфом к своей "Элегии": "Ainsi s'eteint tout ce qui brille un moment sur la terre!.." - "Так угасает все, что мгновенно блистает на земле"35. Но прекрасное не исчезает вовсе - его действие ощутимо и после исчезновения. Семантическая открытость "прекрасного по Жуковскому" ("таинственного посетителя") позволяла увидеть в нем и молодость, и вдохновение. Пушкин прекрасно понимал взаимосвязь цитируемого им "Лалла Рук" со стихотворением "Я Музу юную, бывало...", временным прощанием поэта с творчеством и читателями36. Здесь Жуковский говорит об иссякновении поэтического вдохновения ("Но дарователь песнопений / Меня давно не посещал"), разделении Жизни и Поэзии, но при этом вновь констатирует: ушедшее - осталось: "Не знаю, светлых вдохновений / Когда воротится чреда, - / Но ты знаком мне, чистый Гений! / И светит мне твоя звезда! / Пока еще ее сиянье / Душа умеет различать: / Не умерло очарованье! / Былое сбудется опять"37. Цитируя в XLV "Лалла Рук", помня о его связи с "Я Музу юную, бывало..." и рассчитывая на столь же памятливого читателя, Пушкин "метонимически" отсылал к "неокончательному прощанию" Жуковского. Это и делало возможным переход к XLVI строфе38. Это и обусловило новое обращение Пушкина к личности и поэзии Жуковского (в частности - прямо к стихотворению "Я Музу юную, бывало...) - в заключительной главе романа в стихах, что должно составить предмет отдельной работы.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 "Евгений Онегин" цитируется по изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. <Л.>, 1937. Т. 6. Номера строф обозначаются римскими цифрами, страницы - арабскими. Назад

2 Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин". СПб., 1998. С. 473. Ориентация на популярную элегию Мильвуа неоднократно отмечалась как до, так и после Набокова; см. библиографическую сводку в комментарии В. Э. Вацуро: Французская элегия XVIII-XIX веков в переводах поэтов пушкинской поры. М., 1989. С. 641. Назад

3 Эйгес И. Пушкин и Жуковский // Пушкин родоначальник новой русской литературы. М.; Л., 1941. С. 207; Набоков. С. 483. Назад

4 Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М., 1999. С. 177. Назад

5 Любопытен вариант: "Как будто по неволе с места". Назад

6 См. сводку обнаруженных параллелей к этому стихотворению в комментарии В. Э. Вацуро: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 20 т. СПб., 1999. С. 746. Для нашего сюжета, учитывая наблюдения О. А. Проскурина над скрытым эротизмом поэзии Ленского (Проскурин. С. 148-161, 173-176), наиболее значима связь с "Привидением" Парни (перевод Батюшкова, 1810). Назад

7 Необходимо отметить, так сказать, "двойную верность" Татьяны: она верна не только "другому", которому "отдана", но и Онегину, которого по-прежнему любит. В этом отношении Татьяна повторяет героиню "Алины и Альсима". О перекличке этой баллады с онегинским финалом см.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 145-146. Напомним, что муж Алины, как и муж Татьяны, генерал. В этой связи не таким уж случайным кажется имя кузины старшей Лариной, сохранившей верность своему Грандисону и после того, как он предпочел другую. В седьмой главе старушка Алина именуется "княжной" (следовательно, замужем она не была); в той же XLI строфе она сразу же начинает говорить о былом возлюбленном: "Кузина, помнишь Грандисона? <...> Меня в сочельник навестил: / Недавно сына он женил" (156-157). Лирико-автобиографический подтекст баллады Жуковского вовсе не исключал возможности ее игровых переосмыслений, начало которым положил в отброшенной концовке сам автор: "Алины бедной приключенье - / Урок мужьям. / Не верить в первое мгновенье / Своим глазам. / Застав с женою армянина / Рука с рукой, / Молчите: есть тому причина - / Идет домой"; цит. по: Жуковский В. А. Стихотворения. Л., 1939. Т. 1. С. 348. Ультраромантический герой пушкинской "Черной шали" не следует этому благому совету: "В покой отдаленный вхожу я один... / Неверную деву лобзал армянин. // Не взвидел я света; булат загремел... / Прервать поцелуя злодей не успел. // Безглавое тело я долго топтал, / И молча на деву, бледнея, взирал. // Я помню моленья... текущую кровь... / Погибла гречанка, погибла любовь"; цит. по: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977. Т. 2. С. 16-17 (далее - Пушкин). Ср.: "Алине руку на прощанье / Он подает: / Она берет ее в молчанье / И к сердцу жмет. / Вдруг входит муж; как в исступленье / Он задрожал / И им во грудь в одно мгновенье / Вонзил кинжал. // Альсима нет; Алина дышит: / "Невинна я..." // Жуковский В. А. Соч.: В 3 т. М., 1980. Т. 2. С. 54-55 (далее - Жуковский). В "Черной шали" Пушкин иронически меняет точку зрения, доверяя рассказ персонажу, эквивалентному "генералу" Жуковского. Если учесть, что связующее два текста слово "Армянин" - арзамасское прозвище Дениса Давыдова, что экзотический четырехстопный амфибрахий "Черной шали" заимствован из баллад Жуковского (Б. В. Томашевский указывал на "Мщение", опубликованное в феврале 1820, т.е. за несколько месяцев до датированной 14 ноября "Черной шали"; см.: Томашевский Б. В. Пушкин: В 2 т. М., 1990. Изд. 2-е. Т. 2. С. 144, однако Пушкин был несомненно знаком и с двумя другими образцами - балладой "Три песни", написанной, как и "Мщение" в 1816, а опубликованной в 1820 в N 4 "Соревнователя просвещения и благотворения", и "Лесным царем", появившимся уже в 1818, в N IV "Fu-umlr Wenige") и что кишиневская осень 1820 года - время постоянного общения Пушкина с арзамасцем М. Ф. Орловым (см. черновик их совместного шутливого письма к петербургским арзамасцам от 20-х чисел сентября 1820 // Пушкин. Т. 10. С. 19), то предположение об "арзамасской" перелицовке баллады Жуковского в "Черную шаль" представляется вполне достоверным. Таким образом и "онегинское" обращение к "Алине и Альсиму" оказывается не случайным. Назад

8 Ср.: "Пушкин <...> ищет сюжет, где бы разгневанная и ревнующая тень могла явиться. Для этого он изменяет сюжет Дон Гуана и делает Командора не отцом Доны Анны, а ее мужем.

Трогательная невеста-вдова Ксения Годунова <трагедия была написана раньше, чем шестая глава "Евгения Онегина". - А. Н.>, плачущая над портретом мертвого жениха, которого она никогда в жизни не видела, говорит: "Я и мертвому буду ему верна". Знаменитая отповедь Татьяны <...> только бледное отражение того, что утверждают Ксения Годунова и Дона Анна ("Вдова должна и гробу быть верна")"; и в особенности: "Мы даже не знаем ее <Доны Анны. - А.Н.> судьбу <...>, ведь это не Татьяна, не Русалка, которых надо возвеличить, а нечто вроде Ольги Лариной" // Ахматова А. О Пушкине. Статьи и заметки. М., 1989. Изд. 3-е, испр. и доп. С. 107-108, 167. Назад

9 В черновике первой главы Пушкин сделал ироническое примечание к строке из XXVIII строфы "Бренчат кавалергарда шпоры" (17): "Неточность. - На балах кавалергард<ские> офицеры являются также как и прочие гости в вицмундире в башмаках. <Вероятно, реминисценция "Песни старого гусара", 1817: "А теперь что вижу? - Страх! / И гусары в модном свете, / В вицмундирах, в башмаках, / Вальсируют на паркете"; цит. по: Давыдов Д. Стихотворения. Л., 1984. С. 86. В следующей строфе у Давыдова появляется пресловутый Жомини - предмет "ученых разговоров" и "мужественных споров" Онегина первой главы - черновик строфы V - 217. - А. Н.> Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое. Ссылаюсь на мнение А. И. В." (528). Ирония, однако, не отменяет "поэтичности" шпор, пленивших не только тригорскую барышню, но и Ольгу Ларину, а затем превратившихся в атрибут возмездия. Назад

10 Жуковский. Т. 1. С. 46, 43, 45, 46, 47. Назад

11 Эпитафия Ленского соотносится с "героическим" вариантом его несостоявшейся жизни. "Ранняя смерть" почти синоним "славной смерти". Ср. примечание Жуковского к балладе "Ахилл", работа над которой началась в 1812 году: "Ахиллу было дано на выбор: или жить долго без славы <"мирный" вариант судьбы Ленского. - А. Н.>, или умереть в молодости со славою - он избрал последнее и полетел к стенам Илиона" // Жуковский. Т. 2. С. 58. Банальное "Паду ли я, стрелой пронзенный" (125) в предсмертных стихах Ленского - отголосок слов Ахилла: "Близок час мой; роковая / Приготовлена стрела" (Жуковский. Т. 2. С. 60). "Реальная" стрела, которой Парис и Аполлон сразят древнего героя, превращается в стрелу "метафорическую", впрочем, уже сверкнувшую в исполненном восторга от возможной ранней героической смерти "Певце во стане русских воинов": "Быть может, ждет меня стрела / И мне удел - паденье" (Жуковский. Т. 1. С. 141). Назад

12 Проскурин. С. 177. Назад

13 Пушкин. Т. 4. С. 274, 287, 338, 343. Ср. также во "Вступлении" к "Медному всаднику: "Где прежде финский рыболов, / Печальный пасынок природы, / Один у низких берегов / Бросал в неведомые воды / Свой ветхий невод..." // Там же. С. 274-275. Если в финале поэмы к "рыбаку" добавляется "чиновник", то эта "историческо-бытовая" деталь не отменяет цикличности, но делает ее более конкретно ощутимой. Назад

14 Еще один пример - "...Вновь я посетил...": "Вот холм лесистый, над которым часто / Я сиживал недвижим - и глядел / На озеро, воспоминая с грустью / Иные берега, иные волны... <...> Через его неведомые воды / Плывет рыбак и тянет за собою / Убогий невод". Маленькое озерцо, благодаря воспоминаниям поэта, превращается в море, после чего его воды становятся "неведомыми", а фигура рыбака - символической. Ср. также оставленные в черновике строки: "Ни тяжкие суда торговли алчной, / Ни корабли, носители громов, / Ему кормой не рассекают вод; / У берегов его не виден путник / Ни гавани кипящей, ни скалы, / Венчанной башнями; оно синеет / В своих брегах пустынных и смиренных" // Пушкин. Т. 3. С. 313, 428. "Пустынность", соотнесенная с возможной, где-то или когда-то имевшей место цивилизацией (описания, введенные через отрицания), и делает водоем местного масштаба аналогом довременной (и послевременной) морской стихии. Назад

15 Лотман Ю. М. Пушкин и "Повесть о капитане Копейкине" (К истории замысла и композиции "Мертвых душ") // Лотман Ю. М. Пушкин. Статьи и заметки. 1960-1990. "Евгений Онегин". Комментарий. СПб. 1995. С. 266-280 (далее - Лотман. Пушкин); Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия // Лотман Ю. М. О русской литературе. Статьи и исследования (1958-1993). История русской прозы. Теория литературы. СПб., 1997. С. 712-729; см. также воспоминания В. С. Баевского: Russian Studies. V. I. N 1. С. 17. Назад

16 Русская народная поэзия. Лирическая поэзия. Л., 1984. С. 261. Хотя данный текст и записан во второй половине XIX века, игровое отождествление разбойников с рыбаками (поддержанное метонимической связью тех и других с Волгой) представляется вполне возможным и для более раннего времени. Назад

17 Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л., 1935. С. 163. Назад

18 Жуковский. Т. I. С. 45. Назад

19 Ср.: "Путь высокого поэта вел к деятельности литератора-декабриста; а этот путь - к победе или поражению. Поражение могло быть открытым - ссылкой, казнью; могло быть глухим - сельским уединением "охладевших"". И далее, процитировав XXXVIII строфу: "Это вовсе не безразличные, абстрактные возможности, открывшиеся перед "поэтом вообще", - это сугубо конкретный разговор о высоком поэте, о политической журналистике, о политической деятельности, которая могла бы ему предстоять в случае победы декабрьского движения" // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 288; концепция подробно развита в цитируемой статье "Пушкин и Кюхельбекер"; см. также примечания А. П. Чудакова к статье "О композиции "Евгения Онегина": Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 415-420. Назад

20 Ср. запись в тюремном дневнике Кюхельбекера от 2 июля 1832: "С удовольствием я встретился в "Вестнике" с известною "Элегиею" покойного Андрея Тургенева <...>; еще в Лицее я любил это стихотворение и тогда даже больше "Сельского кладбища", хотя и был в то время энтузиастом Жуковского" // Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 153. Назад

21 Рукою Пушкина. С. 164. Межстрочные интервалы переданы знаком //. Перевод французского фрагмента: "(Грей) лицейские игры, наши уроки - Дельвиг и Кюхельбекер, поэзия -". Соотнесенность этого плана с начальными строфами восьмой (прежде - девятой) онегинской главы в особых комментариях не нуждается. Назад

22 В. В. Набоков с энтомологической дотошливостью исчислил не слишком, мягко говоря, идущие к делу появления "жуков" у ряда английских поэтов, среди коих отметил и "Элегию..." Грея (и соответственно - перевод Жуковского); см.: Набоков. С. 488. О строфе как контаминации формул из "Сельского кладбища", "Вечера" и "Людмилы" говорится в новейшей работе; см.: Проскурин. С. 171. Назад

23 В этой связи возникает проблема с известным пассажем Ф. В. Булгарина в его рецензии на седьмую главу: "Вот является новое действующее лицо на сцену: жук! Мы расскажем читателю о его подвигах, когда дочитаемся до этого. Может быть, хоть он обнаружит какой-нибудь характер"; см.: Северная пчела. 1830. 22 марта. N 35. В заметках "Опровержение на критики" Пушкин язвительно замечал: "Я заметил <...> довольно смешную шутку об жуке <...>. Критик радовался появлению сего нового лица и ожидал от него характера, лучше выдержанного прочих" // Пушкин. Т. 7. С. 123. Судя по тону, Пушкин стремился убедить потенциального читателя в том, что Булгарин не понял "домашней семантики" XV строфы, не разглядел многоплановой игры, то есть явил себя дурным критиком, человеком без должного культурного запаса. Между тем Булгарин вполне мог понять пушкинскую игру и перенаправить ее в другое русло. В таком случае его агрессивная реплика оказывается метящей не только в Пушкина, но и в Жуковского. Прямая публичная критика близкого к императорской семье Жуковского представлялась Булгарину делом рискованным, а относился он в 1830 году к старшему поэту не лучше, чем к Пушкину. Назад

24 Жуковский. Т. 2. С. 9. Назад

25 Там же. С. 28. Назад

26 Там же. С. 24, 25. Назад

27 Разумеется, в "отшельничестве" Онегина прослеживаются и отзвуки других жанровых традиций. Во-первых, это "горацианская" лирика (в широком диапазоне: от "Моих Пенатов" Батюшкова до пушкинской "Деревни"). Во-вторых, Онегин оказывается сниженным двойником байроновского героя, более всего (несмотря на строку "Прямым Онегин Чильд Гарольдом" - 91) напоминающим Лару (ср. именование онегинского дома замком: "Почтенный замок был построен / Как замки строится должны" - 31; "Но прежде просит позволенья / Пустынный замок навещать"). Все это не отменяет, однако, контекстно поддержанной игры с балладой Жуковского в VII главе. Назад

28 Исключением кажется XXVIII строфа VII главы. Прощание Татьяны с родными местами сопоставлялось с монологом Иоанны из "Орлеанской девы" (1821); см.: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 419-420; Лотман. Пушкин. С. 693 и др. Нам представляются резонными возражения О. А. Проскурина, отметившего в прощании Татьяны контаминацию "Последней весны" и "Моих Пенатов" Батюшкова. По основательному мнению исследователя, "весьма отдаленные "переклички" с Жуковским объясняются тем, что перевод "Орлеанской девы" в свою очередь испытал на себе воздействие элегической традиции"; см.: Проскурин. С. 171, 410 (примеч. 65). Назад

29 А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. 2. С. 62. Назад

30 Подробнее о значении финала шестой главы, намечающей перспективу завершения "свободного романа" и в этой связи о жизнестроительной ориентации на Байрона (шестая глава как аналог двенадцатой песни "Дон Жуана", грядущее тридцатилетие Пушкина как аналог тридцатипятилетия Байрона, о котором английский поэт пишет в зачине двенадцатой песни), см.: Немзер А. "Евгений Онегин" и творческая эволюция Пушкина // Волга. 1999. N 6. С. 8-9. Назад

31 Жуковский. Т. 1. С. 118. Реминисценция отмечена в комментарии Ю. М. Лотмана; см.: Лотман. Пушкин. С. 684. Назад

32 Жуковский. Т. 1. С. 122-123. Назад

33 Ср. прощание с морем (и отождествляемым со "свободной стихией" Байроном): "В леса, в пустыни молчаливы / Перенесу тобою полн, / Твои скалы, твои заливы, / И блеск, и тень, и говор волн" // Пушкин. Т. 2. С. 181. То, что при первой публикации, стихи эти были заменены строками точек (тыняновский "эквивалент текста"), дела не меняет. Точки указывали именно на "неокончательность" прощания. Характерно, что "Море" написано вместо ожидавшихся от Пушкина стихов на смерть Байрона. Заметим, что, несмотря на общеизвестные антибайронические высказывания "зрелого" Пушкина, в реальности серьезный и внутренне необходимый Пушкину диалог с Байроном продолжался (в частности, в заключительной главе "Евгения Онегина"). Назад

34 Ср. в восьмой главе переход от X строфы ("Блажен, кто с молоду был молод...") к XI ("Но грустно думать, что напрасно...") (169-170). Назад

35 Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971. С. 241. Ср. хотя бы: "Прекрасное погибло в пышном цвете... / Таков удел прекрасного на свете" ("На кончину ее величества королевы Виртембергской", 1819) // Жуковский. Т. 1. С. 56. Назад

36 Стихотворение "Я Музу юную, бывало..." было впервые напечатано в итоговых трехтомных "Стихотворениях" (1824), на стоящей вне пагинации вклейке, что подчеркивало его особую значимость. Полагаем, что именно из него Пушкин заимствовал формулу "гений чистой красоты". Написанное ранее "Лалла Рук" было опубликовано только в 1827 году и вряд ли могло быть известно ссыльному поэту. Трехтомник Жуковского, как следует из письма к Л. С. Пушкину от 13 июня 1824, Пушкин получил еще в Одессе. В письме к П. А. Вяземскому и Л. С. Пушкину (25 мая - середина июня 1825) Пушкин прямо цитирует "Я Музу юную, бывало...": "Былое сбудется опять, а я все чаю в воскресении мертвых"; см.: Пушкин. Т. 10. С. 74, 117. Назад

37 Жуковский. Т. 1. С. 300. Назад

38 Сильным подтверждением значимости для Пушкина размышлений Жуковского о прекрасном, что существует и после своего "исчезновения", является знаменитая копия заметок Жуковского о "Лалла Рук", как известно, принятая М. О. Гершензоном за "Скрижаль Пушкина" (см.: Рукою Пушкина. С. 491-492). Назад


* Пушкинские чтения в Тарту 2 . Тарту, 2000. С. 43-64.Назад


Обсуждение публикации

Высказаться      Прочитать отзывы

personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц

© 1999 - 2013 RUTHENIA

- Designed by -
Web-Мастерская – студия веб-дизайна

Партнерские ссылки