ОБЪЕДИНЕННОЕ ГУМАНИТАРНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВОКАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц
personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook

От редакции

«Ruthenia» предлагает читателям эксклюзивную публикацию коллективного труда, представляющего собой опыт первого научного комментария к «роману с ключом» В. П. Катаева «Алмазный мой венец».

К комментарию для удобства чтения нами приложен текст романа Катаева. В ближайшее время каждый фрагмент комментария будет снабжен ссылкой на соответствующее место в романе.

Текст романа взят со страницы проекта «Общий текст» (http://text.net.ru), за качество этой публикации редакция «Ruthenia» ответственности не несет.


В. П. Катаев

ВАЛЕНТИН КАТАЕВ «АЛМАЗНЫЙ МОЙ ВЕНЕЦ»
КОММЕНТАРИЙ

ОЛЕГ ЛЕКМАНОВ,
МАРИЯ РЕЙКИНА,
при участии ЛЕОНИДА ВИДГОФА

«Алмазный мой венец» (далее — «АМВ») Валентина Петровича Катаева (1897–1986) был впервые напечатан в № 6 журнала «Новый мир» за 1978 г. Произведение это стремительно завоевало популярность в интеллигентской среде: «Критика обсуждает “Алмазный мой венец” Катаева и, вообще, “бум” мемуарной и исторической прозы» (Уварова И. П., Рогов К. Ю. Семидесятые: хроника культурной жизни // Россия/Russia. Семидесятые как предмет истории русской культуры. М.–Венеция, 1998. Вып. 1(9). С. 71).

При этом единодушия в оценках «АМВ» не наблюдалось. Сам Катаев (далее — К.) был склонен воспринимать ситуацию драматически: «…не понят “Алмазный мой венец”, клюют, щиплют» (См.: Липкин С. И. Катаев и Одесса // Знамя. 1997. № 1. С. 217). Ср. у литератора националиста Н. Переяслова, поощрительно сопоставившего «АМВ» с мемуарной трилогией Ст. Куняева «Поэзия. Судьба. Россия»: «Я хорошо помню, сколько негодования, возмущения и споров вызвали в свое время напечатанные в “Новом мире” художественные мемуары Валентина Катаева “Алмазный мой венец” <…> что бы там кто ни говорил и ни писал об этой книге, а для меня она и по сей день остается одной из самых горячо любимых и перечитываемых» (Литературная газета. 2003. 22–28 января. С. 14). И у эмигранта-западника А. Гладилина: «“Алмазный мой венец” вызвал, мягко говоря, недовольство прогрессивной интеллигенции. До Парижа доходили слухи: Москва возмущена! <…> В советской прессе появились ядовито-кислые рецензии. Парадокс: классика отечественной литературы защищала только [радиостанция — Коммент.] “Свобода” в лице вашего покорного слуги» (Литературная газета. 1997. 29 января. С. 12).

Все это явное преувеличение. А точнее будет сказать: достаточно многочисленные частные нелицеприятные оценки «АМВ» лишь в нескольких случаях преобразились в печатные отклики на новое произведение героя социалистического труда (1974), автора официально канонизированных «Сына полка» и «Маленькой железной двери в стене» (В качестве примера отрицательной частной оценки «АМВ» приведем здесь отзыв поэта Д. С. Самойлова из его письма к Л. К. Чуковской, полученного адресаткой 7.7.1978 г.: «Это набор низкопробных сплетен, зависти, цинизма, восторга перед славой и сладкой жизнью. А завернуто все в такие обертки, что закачаешься. Это, конечно, на первый взгляд. Выручает ассоциативный метод и дешевые парадоксы. Но ведь клюют и на это. Говорят: очаровательно».(Знамя. 2003. № 5. С. 169)).

В журнале «Дружба народов» была опубликована жесткая рецензия на «АМВ» Н. Крымовой: «На удивление постоянное, первое и нескрываемое движение героя “Алмазного венца” — встать рядом, сесть рядом [со своими великими умершими друзьями — Коммент.]» (Дружба народов. 1979. № 9. С. 238). Но эта рецензия, по испытанной советской методе, была уравновешена апологетическим откликом на «АМВ» Е. Книпович, помещенным в том же № «Дружбы народов». Е. Книпович писала о «безупречном чувстве меры» К., о его умении говорить о прошлом «с улыбкой и подначкой» (Там же. С. 249). «Вопросы литературы» откликнулись на выход «АМВ» язвительной рецензией В. Кардина: «Картинки, подкрепляющие обиходные истины типа “слаб человек”, “все люди, все человеки”, портреты писателей “в туфлях и в халате”, чаще всего потакают обывательским вкусам» (Вопросы литературы. 1978. № 10. С. 75). Однако, в этом же году «Вопросы литературы» напечатали аналитический обзор Д. Затонским советской романистики, где произведение К. было включено в ряд новаторских современных романов: «…стрелки творческой фантазии перемещаются от образной перестройки, перекомпоновки факта к образному же его прочтению. И типичное для времени и эпохи начинают искать не в массовидности, а в характерном и оттого единичном, даже аутентичном» (Вопросы литературы. 1978. № 12. С. 158).

Остальные оценки «АМВ» в советской прессе были и того выше. В. Баранов: В «АМВ» писатель «воссоздает такие картины, которые, может быть, читать сегодня и больно, но в истинности которых усомниться мы не имеем ни малейших оснований» (Литературная газета. 1978. 26 июля. С. 4). В. Перцовский: «Его задача — не высмеять, не развенчать, а просто быть правдивым до конца» (Октябрь. 1979. № 4. С. 220). Н. Поляков: «АМВ» — «исповедь большого мастера» (Ленинский путь. 1980. 1 марта. С. 4). Решительно взял К. под защиту от «примитивных» читателей (и критиков) Н. Шамота: «…я не говорю здесь о тех, кто из всей книги запомнит “флакончиков” [так! — Коммент.] да две-три шуточные сценки из писательского быта. Таким надо начинать с азбуки эстетического подхода к произведениям художника» (Знамя. 1980. № 1. С. 236).

Особо следует отметить отзыв в главной советской государственной газете, где, помимо всего прочего, указывалось, что «вопреки кажущемуся алогизму» «АМВ», «композиция произведения выверена весьма придирчиво и строго» (А. Хворощан. Звенья памяти. Заметки критика // Правда. 1980. 27 января. С. 3).

Осторожно скептически оценил «АМВ» в своей малотиражной книге о советской литературе В. Лавров: «При всем своеобразии катаевской прозы есть в новом произведении писателя существенные идейно-художественные изъяны» (Лавров В. Человек. Время. Литература. Концепция личности в многонациональной советской литературе. Л., 1981. С. 91). Но и это суждение соседствует в советской и постсоветской критике с многочисленными комплиментарными оценками произведения К. Начиная от статьи Дм. Молдавского «Гравитация слова (Перечитывая В. Катаева)»: «Книга эта — рассказ о приобщении художника к Революции» (Звезда. 1986. № 6. С. 198), а также страниц, посвященных «АМВ» в книге Б. Е. Галанова «Валентин Катаев. Размышления о мастере и диалоги с ним» (М., 1989) и завершая главой из не так давно вышедшей монографии М. А. Литовской «Феникс поет перед солнцем. Феномен Валентина Катаева» (Екатеринбург, 1999).

Провинциальная советская пресса также отозвалась на публикацию нового произведения К.: в курортной юрмальской газете была опубликована гневная отповедь Вениамина Каверина автору «АМВ» (См.: Новиков Вл. Заскок. М., 1997. С. 170). В газете «Вечерняя Одесса» — добродушная пародия Семена Лившина «Алмазный мой кроссворд (по Валентину Катаеву)» (Вечерняя Одесса. 1978. 13 октября. С. 4; позже эта пародия вошла в сб.: Лившин С. «Ариведерчи!» значит «чао!». Пародии. (Библиотека «Крокодила»). М., 1986): «Берег. Море. “Белеет парус одинокий…”. Сейчас уже трудно припомнить, кто из нас придумал эту фразу — я или дуэлянт. Да и стоит ли? Ведь позднее один из нас дописал к ней целую повесть» (Вечерняя Одесса. 1978. 13 октября. С. 4). В 1983 г. в Одессе была защищена кандидатская диссертация по творчеству К., где об «АМВ» говорилось: «В. Катаев стремится вернуть читателю, нашим современникам, память о поэтах той поры, своих друзьях и соратниках, причем рассказать о них без приукрашивания» (Шевченко И. Повести В. Катаева 60-х-70-х гг. и проблема совр. лирической прозы: АКД. Одесса, 1983. С. 14).

Свободный от цензурного пресса тамиздат отреагировал на выход «АМВ» памфлетом Майи Каганской «Время назад!»: «…каинова печать на катаевском лбу проступает куда более явственно, чем алмазный нимб над его головой» (Синтаксис. <Paris>, 1979. № 3. С. 106). Самиздат — волной возмущенных открытых писем и критических откликов. Пример далеко не самого резкого из них — статья Б. М. Сарнова «Величие и падение “мовизма”» 1978 г., которую ее автору довелось напечатать лишь многие годы спустя: «Немало хвалебных и даже восторженных слов можно сказать о прозе Валентина Катаева — о ее словесном изяществе, яркой метафоричности, несравненной пластической выразительности. Одного только о ней не скажешь: она стоит на крови и пророчестве. Пророческий дух русской литературы Катаева не коснулся. И только поэтому (а вовсе не потому, что он в благополучии дожил до глубокой старости) в том воображаемом “пантеоне бессмертных”, куда он справедливо поместил всех героев своей книги, для него самого вряд ли могло найтись место» (Октябрь. 1995. № 3. С. 190). Ср. со сходным упреком, который был предъявлен К. самиздатовским автором (М. Болховским) по поводу его следующего произведения — «Уже написан Вертер»: «Я обещал выделить малую толику правды из катаевского сновидения. Она, прежде всего в чувстве брезгливости, с которым закрываешь эту книжку некогда честного журнала <…> Работа Поисков и Памяти требует не только элементарной научной добросовестности, но и того НРАВСТВЕННОГО МАКСИМАЛИЗМА, который неведом Катаеву» (Архив общества «Мемориал». Материалы самиздата. Вып. № 34/81. 11 сентября 1981 г. С. 12).

В самиздатовском машинописном журнале «Сумма», выходившем в 1979–1982 гг. в Ленинграде, пародию на произведение К. поместил В. Я. Лакшин. В этой пародии высмеивались характерное для «АМВ» частое цитирование чужих ст-ний, обрывочность повествования и обилие легко разгадываемых «псевдонимов»: «Гусарик, глядя поверх собеседника презрительным взглядом, впервые прочитал свои звонкие, немного фельетонные <…> строфы: “дух изгнанья летел над грешной землей, и лучших дней воспоминанья и снова бой. Полтавский бой!” Цитирую по памяти, не сверяя с книгой, — так эти стихи запомнились мне, так они, по правде говоря, лучше звучат и больше напоминают людей, которых я забываю» (Цит. по: Лакшин В. Мовизма осень золотая // «Сумма» — за свободную мысль. СПб., 2002. С. 304).

В 1989 г., в Нью-Йорке вышло обстоятельное исследование о поздней прозе К., где немалое место уделено разговору об «АМВ» (См.: Szarycz J. Poetics of V. Kataev’s Prose of the 1960-s and 1970-s. New York, 1989. Ch. 3).

Уже из приведенных откликов на «АМВ» вполне очевидно, что основная полемика развернулась вокруг отношения К. к персонажам своего произведения и (шире) — о степени соответствия событий, описанных в «АМВ» реальным фактам московского, одесского, ленинградского и харьковского литературного быта конца 1910-х-конца 1950-х гг. Сам К. ясности в этот вопрос не внес. В одном из интервью он заявил однозначно и категорично: «…все — правда <…> Все, что я написал, за каждое слово я могу отвечать» (Земскова Т. С. Писатель в нашем доме. Заметки тележурналиста. М., 1985. С. 231). В другом — автор «АМВ» воспользовался куда более обтекаемыми формулировками: «У меня была своя задача — написать книгу о Революции, о людях, которые безоговорочно приняли Революцию и вращались в ее магнитном поле. И еще я считал своим долгом говорить правду, такую, как я знал <…> Это свободный полет фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся у меня в памяти. В силу этого я избегал подлинных имен и даже выдуманных фамилий» (Литературная газета. 1984. 7 ноября. С. 4). Ср. с «адвокатскими» рассуждениями А. М. Кузнецова о «праве писателя на свое отношение к прототипам» «АМВ» (Кузнецов А. М. Единство в многообразии (Творчество Валентина Катаева) // Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 1. М., 1983. С. 23–24).

Главная цель настоящего комментария состояла в возможно более доказательном и беспристрастном проведении границы на каждой конкретной странице «АМВ» между «истинными происшествиями», описанными К. и «свободным полетом» его фантазии. Важным методологическим подспорьем для нас послужила классическая работа Ю. М. Лотмана, которая (может быть — не случайно) была впервые напечатана через год после первой публикации произведения К. (См.: Лотман Ю. М. К проблеме работы с недостоверными источниками // Временник Пушкинской комиссии, 1975. Л., 1979. С. 93–98).

Пусть несколько запоздало, мы стремились отозваться на призыв О. и В. Новиковых из их юбилейной статьи «Зависть. Перечитывая Валентина Катаева»: «…ученым малым и педантам стоит заниматься своим прямым делом — составлением комментариев к истинно веселым книгам, таким, как “Алмазный мой венец”» (Новый мир. 1997. № 1. С. 222; о проблемах, связанных с комментированием поздних катаевских текстов см.: Фельдман Давид. Проблема реального комментария: почти правда, почти вся, далее — по тексту… // Новый мир. 2000. № 5).

Хочется также надеяться, что из предлагаемого комментария можно вычленить внятные ответы на суровые вопросы того современного исследователя, по мнению которого К. «потерял дар памяти под тяжестью “алмазного венца” и проехался по покойникам как трактор. Зачем это написано? Для кого?» (Устинов Андрей. Нескромное предложение: «малые голландцы» русской поэзии и умозрительность литературной истории // Новое литературное обозрение. № 59. <2003>. С. 441).

Полагая, что «АМВ» занимает свое законное и не последнее место в ряду «памфлетных мемуарных романов» ХХ столетия (формула из статьи В. Б. Шкловского «Тогда и сейчас» (1929); см.: Литература факта. Первый сборник материалов работников ЛЕФа. М., 2000. С. 130), мы сочли возможным и необходимым комментировать не только прозвища, имена, факты и прямые цитаты, но и фиксировать многочисленные в «АМВ» ситуативные отсылки к классической и неклассической русской литературе: от «Героя нашего времени» и «Обломова» до «Зависти» Юрия Олеши и «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского.

Включить «АМВ» в возможно более широкий историко-литературный контекст эпохи — вот еще одна задача, которую мы ставили перед собой.

В роли полноправной «героини» выступает в «АМВ» Москва — ее архитектурный облик, ее прошлое и настоящее. Московские реалии произведения К. откомментированы Л. М. Видгофом.

Пользуясь случаем, приносим глубокую благодарность всем, кто щедро делился с нами своими знаниями, материалами и библиографическими сведениями. Особое и отдельное спасибо — В. Беспрозванному, Н. А. Богомолову, Стефано Гарзонио, А. И. Ильф, Л. Ф. Кацису, Е. Ю. Литвин, С. З. Лущику, Вл. И. Новикову, А. Е. Парнису, Е. В. и Е. Б. Пастернакам, Л. Рукману, А. Ю. Сергеевой-Клятис (составителю примечаний о Б. Пастернаке для данного комментария), А. Б. Устинову, организаторам сайта Ruthenia, а также почившему «Гурийскому клубу» в лице А. А. Громова и М. И. Свердлова.

Комментарий выполнен по изданию: Катаев Валентин. Трава забвения. М., 2000.

Мы с удовольствием рассмотрим предложения издателей, которые захотят выпустить книжную версию данного комментария или произведение В. П. Катаева, сопровождаемое данным комментарием.

Также мы будем благодарны всем тем читателям, которые захотят поделиться с нами своими мнениями и замечаниями по поводу нижеследующего комментария. Просим их писать нам по адресу: lekmanov@mail. ru.

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

Ардов — Ардов В. Е. Ильф и Петров (Воспоминания и мысли) // Знамя. 1945. № 7.

Булгаков — Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5-ти тт. Т. 2. /Подгот. текста и коммент. В. Гудковой и Л. Фиалковой. М., 1989.

БЭ — Катаев Валентин. Бездельник Эдуард. М.–Л., 1925.

Вертер — Катаев В. П. Уже написан Вертер / Реальный коммент. к повести С. З. Лущика. Одесса, 1999.

Воспоминания — Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970.

Вторая книга — Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М., 1990.

Герштейн — Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб., 1998.

Гинзбург — Гинзбург Л. Я. О старом и новом. Л., 1982.

Гофф — Гофф И. На белом фоне. Рассказы. Воспоминания. М., 1993.

Двенадцать стульев — Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Первый полный вариант романа с комм. М. Одесcкого и Д. Фельдмана. М., 1997.

Дневник — Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. М., 2001.

Зеленая лампа — Ершов П. Одесская «Зеленая лампа». Из воспоминаний // Новое русское слово. <Нью-Йорк>. 1951. 21 января.

Иванов — Иванов Вс. Дневники. М., 2001.

Каверин — Каверин В. А. Эпилог. М., 1989.

Липкин — «Я родился при царе и десять лет жизни прожил в нормальных условиях». Вспоминает поэт Семен Липкин // Независимая газета. 2001. 15 сентября. С. 11.

Лицо и маска — Лицо и маска Михаила Зощенко. М., 1994.

Любовь — Янгфельдт Б. Любовь это сердце всего. В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик. Переписка. 1915–1930. М., 1991.

Мандельштам — Мандельштам О. Э. Соч.: в 2-х тт. Т. 2. М., 1990.

Миндлин — Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. Литературные воспоминания. М., 1968.

МК — Несвятой Валентин. Катаев нахамил Сталину и остался жив // Московский комсомолец. 2002. 18 февраля. С. 5.

Об Асееве — Воспоминания о Н. Асееве. М., 1980.

О Бабеле — И. Бабель. Воспоминания современников. М., 1972.

О Багрицком 1936 — Эдуард Багрицкий. Альманах. М., 1936.

О Багрицком 1973 — Эдуард Багрицкий. Воспоминания современников. М., 1973.

О Булгакове — Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 1988.

Об Ильфе и Петрове — Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. М., 1963.

О Есенине — С. А. Есенин в воспоминаниях современников: в 2-х тт. М., 1986.

О Зощенко — Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995.

О Маяковском — В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963.

Об Олеше — Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975.

Олеша 1956 — Олеша Ю. К. Избранные сочинения. М., 1956.

Олеша 2001 — Олеша Ю. К. Книга прощания. М., 2001.

О творческом пути — И. Бабель. О творческом пути писателя / Публ. Вяч. Нечаева // Наш современник. 1964. № 4.

Пастернак — Пастернак Б. Л. Воздушные пути. Проза разных лет. М., 1982.

Перекресток — Тихонов Н. С. Перекресток утопий. Стихотворения. Эссе. 1913–1929. М., 2002.

Петров — Петров Е. Мой друг Ильф. М., 2001.

Письма — Письма: Жизнеописание в документах / Михаил Афанасьевич Булгаков; Сост.: В. И. Лосев и В. В. Петелин. М., 1989.

Светлаева — Светлаева В. М. Леля Булгакова (Елена Афанасьевна Светлаева) // Новое литературное обозрение. № 56. <2002>.

Сов. культура — «Голубой фонарь вечной весны» // Советская культура. 1978. 4 августа. С. 4.

Спивак — Спивак М. Л. Посмертная диагностика гениальности. Э. Багрицкий, Андрей Белый, В. Маяковский в коллекции Института мозга (материалы из архива Г. И. Полякова). М., 2001.

ТЗ — Катаев Валентин. Трава забвенья. М., 2000.

Чудакова — Чудакова М. О. Литература советского прошлого. М., 2001.

Чудакова 1988 — Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988.

Чуковский — Чуковский К. И. Дневник. 1930–1969. М., 1994.

Шкловский — Шкловский В. Б. Гамбургский счет. Статьи. Воспоминания. Эссе (1914–1933). М., 1990.

Эрлих — Эрлих А. Нас учила жизнь. М., 1960.


          С. 7 …таким образом — в погоню за вечной весной… — описывается путешествие К. с женой в Европу в 1974 г.

          С.7–9 Думаю, что мне внушил идею вечной весны — пропал в провалах моей памяти. — прототипом Брунсвика послужил всемирно известный ваятель, уроженец Смоленска, Осип (Иосель Аронович) Цадкин (Zadkine) (1890–1967), О. Цадкин с 1909 г. проживавший в Париже (по адресу: 100 bis rue d’Assas). См. реплику К. о том, что образ Брунсвика в «АМВ» «навеян образом парижского скульптора Цадкина» (Сов. культура). Автор многочисленных монументальных скульптур (одна из самых знаменитых — Большой Орфей в парке Миддельхейм в Антверпене, 1956 г.), Цадкин, как и К., в первую мировую войну добровольцем ушел на фронт. Как и К., он на войне был отравлен газами. Парижскую мастерскую Цадкина К. посетил в 1931 г. С другой стороны, творческая задача, которую ставит перед собой катаевский «сумасшедший скульптор», заставляет счесть его — пусть неполным, но alter ego автора «АМВ»: по-видимому, неслучайно, фамилия «Брунсвик» звучит сходно с фамилией «Брунс» (под этой фамилией в романе «Двенадцать стульев» выведен сам К. о чем упоминается на страницах «АМВ»).

          С. 8 Он почему-то обратил на меня внимание — и даже дружелюбно. — об этой заграничной поездке К. см. в дневнике Вс. Иванова: «Катаев хвастался своей высокой идеологичностью за границей. А сам больше по кабакам ходил. И все знают, и всем скучно слушать его брехню» (Иванов. С. 26). В свою очередь, К. обозвал Иванова «доморощенным гением» в той своей, так и неопубликованной, заметке, где он указывал, что «с легкой руки бюрократов от литературы, почему-то (?) вошло в практику без зазрения совести и не жалея государственных средств, издавать кого попало, что попало, как попало и куда попало» (ИМЛИ. Ф. 107. Оп. 1. Ед. хр. 19).

          С. 9 в парке Мансо (Parc Monceau) — то есть в «парке Мечты», разбитом в 1778 г. в 8-ом округе Парижа. Этот парк прославлен множеством архитектурных причуд. Скульптур О. Цадкина в парке Монсо нет.

          С. 9 мы с женой — Эстер Давыдовной Катаевой (р. в 1913 г.) — второй женой писателя (с 1934 г.). Ее рассказ о жизни с К. см.: МК.

          С. 9 как прописное Ю. Ключик. Но мешало отсутствие впереди палочки, без которой Ю уже не Ю — не ключик — «— Можно свистеть вальс и не только на двенадцати косточках. Я умею свистеть и ключиком…

— Ключиком! Как? Покажи. У меня есть чудный ключик…» (Олеша Ю. К. Три толстяка // Олеша 1956. С. 212). Ср. также в мемуарах Л. Славина о Ю. Олеше (напечатанных в сборнике, который К., без сомнения, штудировал, и где его воспоминания симптоматично отсутствуют): «Как уловить его музыкальный ключ [курсив наш — Коммент.], весь этот контрапункт ума, изящного лукавства, завораживающего полета мысли?» (Славин Л. И. // Об Олеше. С. 11). Ближайший друг-соперник юности и молодости К., Юрий Карлович Олеша (1899–1960), Ю. К. Олеша первым из литераторов появляется на страницах «АМВ». Стилистика прозы Олеши кардинально повлияла на поэтику позднего К. Ср. с мнением В. Б. Шкловского о К.: «Он попал под влияние Олеши и никогда не мог от него освободиться» (Чудаков А. П. Спрашиваю Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6. С. 96) и со свидетельством Б. Е. Галанова: «…мне доводилось слышать от Валентина Петровича, что своей “новой” прозой он во многом обязан Олеше» (Галанов Б. Е. В. Катаев. Размышления о мастере и диалоги с ним. М., 1989. С. 210–211). Ср. также в конспекте, который вел Н. А. Подорольский на вечере К. 14.03.1972 г.: «Влиял Олеша. Завидовал ему “зеленой завистью”» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). По воспоминаниям Е. А. Попова, на встрече с молодыми литераторами в 1977 г. К. назвал Олешу «лучшим писателем ХХ века», «величие которого состоит в том, что он, вместе с» К. «изобрел “ассоциативную прозу”» (Попов Е. А. Подлинная история «Зеленых музыкантов». М., 1999. С. 270). Об отношении Олеши к писательскому дару К. см., например, в мемуарах В. Ф. Огнева: «Помню <…>, что Юрий Карлович говорил о Катаеве, приводил его блистательные сравнения» (Огнев В. Ф. Амнистия таланту. Блики памяти. М., 2001. С. 263). О взаимоотношениях К. и Олеши в конце 1920-х гг. см., например, в мемуарах П. А. Маркова: «Оба они в это время продолжали серьезную в самом существе дружбу, завязавшуюся еще в Одессе, но одновременно хранили в себе нечто заговорщицкое, существовавшее лишь между ними, окрашенное иронией, которой у них было не занимать стать. При всей их дружбе они не только не походили друг на друга, но во многом были прямо противоположны, хотя бы по характеру юмора» (Марков П. // Об Олеше. С. 106). «В последние годы отношения между Валентином Петровичем и Юрием Карловичем были, мягко говоря, прохладными» (Хелемский Яков. Пан Малярж // Вопросы литературы. 2001. Май-Июнь. С. 290), причем в этом, как правило, винят исключительно К., меж тем, как Олеша якобы «не то что камня, самой крохотной песчинки» никогда не кинул «в друга своей юности» (Сарнов Б. М. Величие и падение «мовизма» // Октябрь. 1995. № 3. С. 188). Это не вполне соответствует действительности, как, впрочем, и комическое в своей наивности суждение знакомца обоих писателей Л. И. Гинцберга: «Никакой вины Катаева в том, что он преуспел больше Олеши нет; просто он работал более целеустремленно (и меньше пил)» (Независимая газета. 2001. 3 марта. С. 8). Так или иначе, но 2.12.1955 г. Олеша писал своей матери о К.: «Я с ним поссорился лет семь тому назад, и с тех пор мы так и не сошлись. Иногда я грущу по этому поводу, иногда, наоборот, считаю, что Катаев плохой человек и любить его не надо. Тем не менее с ним связана заря жизни, мы вместе начинали» (Цит. по: Гудкова В. В. Примечания // Олеша 2001. С. 463). Ср. в воспоминаниях И. Кичановой-Лившиц о М. Зощенко: «…для меня навсегда останется загадкой, почему <…> Ю. К. Олеша был почти до робости предан Катаеву» (Кичанова-Лившиц И. //О Зощенко. С. 445). И далее: «М. М. [Зощенко — Коммент.] очень огорчало то обстоятельство, что Катаев отвернулся от Олеши, и он хотел их примирить. Катаев обижал, был резок с Олешей. М. М. рассказал <…>, как он шел с Олешей по улице и встретил Катаева. Он взял Олешу за руку и не дал ему сразу уйти. Но примирение не состоялось — Катаев резко свернул в сторону и пошел прочь» (Там же. С. 445), а также в неопубликованных мемуарах И. Я. Боярского: «В наших беседах [с Олешей — Коммент.] я почувствовал, что между Юрием Карловичем и Валентином Петровичем Катаевым была старая, неуловимая для постороннего глаза вражда. Юрий Карлович очень часто порицал Катаева за его неуважительное отношение к себе, за присущие ему черты характера — скупость, высокомерие» (Боярский И. Литературные коллажи // http://www.pereplet.ru/text/boyarskiy.html) и в воспоминаниях Б. Ямпольского, где рассказывается о том, как Олеша сообщил автору мемуаров «о каком-то очередном литературном сабантуе, обсуждавшем очередные исторические вопросы <…>:

— Соболев бросал руководящие слова, хорошо поставленным голосом говорил Федин, и Катаев подкинул в общую упряжку свой грязный хвост» (Ямпольский Б. Да здравствует мир без меня // Дружба народов. 1989. № 2. С. 157–158). В мемуарах Инны Гофф, в свою очередь, приведена такая реплика К. об авторе «Трех толстяков» и молодых писателях 1930-х гг.: «Олеша окружал себя шпаной, ему нравилось почитание… Он был как подсадная утка, — потом их сажали» (Гофф. С. 18). Может быть, не лишним будет добавить, что К. не выступал на вечере памяти Олеши, состоявшемся в июне 1962 г., в ЦДЛ (См.: Литература и жизнь. 1962. 7 июня. С. 2). Тем не менее, отвечая, в 1983 г., на вопрос интервьюера: «Кто был самым близким вашим другом?», К. назвал фамилию «Олеша» (Известия. 1983. 8 октября. С. 3).

          С. 9–10 Крайний левый — имя и фамилию ключика. — ср. описание этого же эпизода в записях Ю. Олеши: «Во время Олимпийских игр Одесского учебного округа состоялся, между другими состязаниями, также и финальный матч на первенство футбольных гимназических команд, в котором принял участие и я как один из одиннадцати вышедших в финал одесской Ришельевской гимназии. Я играл крайнего правого. Я загнал гол — один из шести, вбитых нами Одесской 4-й гимназии, также вышедшей в финал. После матча меня качали выбежавшие на поле гимназисты разных гимназий. Как видно, моя игра понравилась зрителям. Я был в белом — белые трусы, белая майка. Также и бутсы были белые при черных с зеленым бубликом вокруг икры, чулках» (Олеша 2001. С. 288).

          С. 10 (Вроде Пушкина — сукин сын!) — ср. в письме А. С. Пушкина к П. А. Вяземскому (около 7.11.1825 г.): «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 10. Л., 1979. С. 146).

          С. 10 Впрочем, нельзя сказать — Его имя до сих пор легенда футбола. — речь идет о Григории Григорьевиче Богемском (1895–1957), знаменитом футболисте, выступавшем за одесские клубы «Вега» и «Спортинг-клуб», чемпионе Российской империи 1913 г. См. о нем также в записях Ю. Олеши (Олеша 2001. С. 435–437).

          С. 11 уже вполне устоявшимся почерком: круглые крупные буквы с отчетливыми связками. — ср. у В. Ф. Огнева: «На другой день я читал крупный, аккуратный почерк Ю. Олеши» (Огнев В. Ф. // Об Олеше. С. 262).

          С. 11 как почетные гости Пушкин, а потом и Гоголь. — А. С. Пушкин — в июле 1823 г., Н. В. Гоголь — зимой 1850–51 гг.

          С. 11 Я подошел — на тамбурине резиновый мячик. — в тамбурин (прообраз настольного тенниса) играли круглыми ракетками без ручек.

          С. 11 Я подошел к нему — под Северянина. — «Я писал под Игоря Северянина, манерно, глупо-изысканно <…> Катаев, к которому однажды гимназистом я принес свои стихи в весенний, ясный, с полумесяцем сбоку вечер. Ему очень понравились мои стихи, он просил читать еще и еще, одобрительно ржал. Потом читал свои, казавшиеся мне верхом совершенства. И верно, в них было много щемящей лирики… Кажется, мы оба были еще гимназисты, а принимал он меня в просторной пустоватой квартире, где жил вдовый его отец с ним и с его братом, — печальная, без быта квартира, где не заведует женщина. Он провожал меня по длинной, почти загородной Пироговской улице, потом вдоль Куликова поля, и нам открывались какие-то горизонты, и нам обоим было радостно и приятно» (Олеша 2001. С. 171, 199). Адрес семьи К. в Одессе был: ул. Базарная, 4. Мать К., Евгения Ивановна Бачей, умерла в 1903 г. О ранних стихах Ю. Олеши см. в набросках мемуаров о нем вдовы, О. Г. Олеши-Суок: «Писать стихи начал мальчиком. Наиболее раннее было опубликовано в газете «Южный вестник» 1915 г. под названием «Кларимонда». К своим стихам относился почти враждебно, никогда их не вспоминал» (Цит. по: Гудкова В. В. Примечания // Олеша 2001. С. 443). Приведем здесь одно из самых характерных для раннего Олеши ст-ний (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр.386. Л. 4. об.):

                        СИРЕНЕВОЕ РОНДО

    Игорю Северянину.

                        По полям скитался целый день…
                        Все вокруг так солнечно и молодо…
    А вдали, над дымом деревень,
    Разлилось сиреневое золото…
                        Вдалеке кудрявится сирень,
                        И сирень к груди моей приколота….
    Хорошо и сладостно и лень,
    И горит негаснущее золото…
                                                                     1915. Август.

          С. 12 «архискверный» Достоевский — К. (автоматически?) припоминает уничижительный эпитет, которым наделил Ф. М. Достоевского В. И. Ленин в письме к И. Ф. Арманд, оценивая роман В. Винниченко «Заветы отцов»: «…архискверное подражание архискверному Достоевскому» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. М., 1970. С. 295).

          С. 12 Я подумал, что ту книгу — потому что просто не успел. — плакат с латинским изречением «Nulla dies sine linea» («Ни дня без строчки») висел у Эмиля Золя над камином. Когда К. писал «АМВ», он по-французски читал монографию Армана Лану «Бонжур, мсье Золя» (см.: Сов. культура). 1-ое издание книги «Ни дня без строчки», составленной О. Г. Суок-Олешей, М. Громовым и В. Б. Шкловским на основе многолетних записей Ю. Олеши, вышло в 1965 г. Сам Олеша склонялся к заглавию «Слова, слова, слова» (см.: Олеша 2001. С. 210); ср. однако «катаевский» вариант заглавия с одной из поздних записей Олеши: «Прощание с миром» (Там же. С. 440).

          С. 12–13 а вернее всего — душа поэзии. — см. эту сцену: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 5. Л., 1978. С. 283. Дополнительный смысловой оттенок заглавия катаевского произведения выявляется при чтении одного из эпизодов его романа «Разбитая жизнь, или волшебный рог Оберона» (1969–1972). Здесь рассказывается о том, как в детстве К. самостоятельно и с воодушевлением производил известный физический опыт с металлической проволокой и солью, наглядно иллюстрирующий явление кристаллизации. «Каждый раз, когда я читаю “Бориса Годунова” и дохожу до того места, где Марина говорит своей горничной: “Алмазный мой венец” — я вижу черный шкаф и на нем стакан с насыщенным раствором поваренной соли, а в этом растворе блестит уже совсем готовая коронка» (Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 8. М., 1985. С. 338).

          С. 13 Марина уже сделала свой выбор. Я тоже: все лишнее отвергнуто. — среди тех близких знакомых К., о ком он не пишет в «АМВ» — композитор Сергей Сергеевич Прокофьев (1891–1953), писатели Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) и Алексей Николаевич Толстой (1883–1945).

          С. 15 Для меня — но все же поэта — ср. у Е. Б. Рейна: «Я однажды спросил Валентина Петровича, почему он так и не выпустил книги стихов. Они ведь нравились Бунину, Мандельштаму, Багрицкому — это ли не путевка в поэзию! Престарелый Катаев только развел руками и вымолвил: “Не судьба”» (Рейн Евгений. «Не судьба» // Арион. 2002. № 4. С. 72).

          С. 15 с маленькой буквы эскесс — Семен Иосифович (Осипович) Кесельман (Кессельман) (1889–1940), С. И. Кесельман одесский поэт, некоторые свои стихи подписывавший псевдонимом «Эскесс» — «Эс». «Кес<ельман>» (См.: Карпенко Ю. А. Ономастические загадки В. П. Катаева // Русская речь. 1984. № 4. С. 10). Ср. с шутливым псевдонимом, под которым И. Ильф и Е. Петров спрятали поэта Николая Тихонова в своем романе «Двенадцать стульев»: «Энтих» (Двенадцать стульев. С. 305). Имена Кесельмана и К. соседствуют в мемуарах Александра Биска: «Одним из самых слабых считался у нас [в литературном кружке “Среда” — Коммент.] Валентин Катаев: первые его вещи были довольно неуклюжи; я рад сознаться, что мы в нем ошиблись. <Не> все молодые писатели вышли на большую дорогу. Очевидно, кроме таланта нужно и счастье, и уменье подать себя. Что стало, например, с Семеном Кессельманом, очень талантливым поэтом, которого я лично ставил выше всех остальных? Он прекрасно умел передать чувство одиночества в большом городе» (Цит. по: Азадовский Константин. Александр Биск и одесская «Литературка» // Диаспора. Новые материалы. I. Париж–СПб., 2001. С. 123). Ср. с автоаттестацией К. из альбома А. Крученых: «Нас в Одессе было трое “популярных” поэтов: Багрицкий, Катаев, Олеша. На этой тройке Одесса и въехала в Москву» (Цит. по: Сто альбомов (Коллекция А. Е. Крученых). Сообщ. Н. Г. Королевой // Встречи с прошлым. Вып. 3. М., 1980. С. 300).

          С. 15 «Воздух ясен — зажег решетчатый фонарь». — благодаря любезности С. З. Лущика, мы имеем возможность привести полный текст этого ст-ния С. Кесельмана 1914 г. по изд: Шелковые фонари: Стихи. Одесса, 1914. С. 24:

           ЗИМНЯЯ ГРАВЮРА

    Воздух ясен и деревья голы,
    Хрупкий снег, — как голубой фаянс;
    По дорогам Англии веселой
    Вновь трубит старинный дилижанс.

    Вечер тих. За дальней снежной крышей
    Гаснет в небе золотая гарь;
    У таверны, над оконной нишей
    Гном зажег решетчатый фонарь.

    У ворот звенит твоя коляска,
    Ты взошла на скользкое крыльцо, —
    У камина вспыхнувшая сказка
    Озарила бледное лицо.

    Наше счастье юное так зыбко
    В этот зимний, в этот тихий час,
    Словно Диккенс с грустною улыбкой
    У камина рассказал о нас.

          С. 16 повелительницы полумира — ср.: «А над Невой — посольства полумира» (О. Мандельштам. «Петербургские строфы», 1913).

          С. 16 именно такая — Карл Маркс. — Карл Маркс (1818–1883) жил в Лондоне с 1849 г. и до самой своей смерти.

          С. 16 «Вы плачете, Агнесса — весна качает голубой фонарь…» — благодаря любезности С. З. Лущика, мы имеем возможность привести полный текст этого ст-ния С. Кесельмана по изданию: Огоньки. Литературно-художественный еженедельник. Одесса. 1918. 8 июня (27 мая). <С.1>:

                             АГНЕССА

    Лишь только в сумраке закроют двери
    И грусть моя сольется с полутьмой,
    Из синевы далеких повечерий
    Плывет в мечтах старинный Кентербери,
    Засыпан белой английской зимой.

    Я вижу Вас, притихшая Агнесса,
    И розы платья Вашего цветут
    То в церкви, где звенит простая месса,
    То у камина, где школяр-повеса
    В скрипучем кресле учит скучный ut.

    Я помню голос нежный и несмелый,
    Каштанов треск на золотых дровах,
    Когда померкнет день оледенелый, —
    И ветвь темнозеленую омелы
    Над очагом веселым Рождества.

    Вы плачете, Агнесса, Вы поете
    О юности фарфоровой, — как встарь,
    Мелькают дни в стремительном полете:
    Над книгой сказок в ветхом переплете
    Весна качает голубой фонарь…

    Все тише песня синих повечерий;
    В глухом снегу сверкающей пурги
    Все призрачней старинный Кентербери.
    Бледнеет ночь, — и у стеклянной двери
    Я слышу Ваши тихие шаги.

          С. 17 на входившего тогда в моду Игоря Северянина (1887–1941), чьи предреволюционные стихи настолько часто подвергались пародированию, что это дало повод современной исследовательнице назвать Северянина «пародической личностью» (Кушлина О. Б Уж не пародия ли он? // Русская литература ХХ века в зеркале пародии: Антология. М., 1993. С. 117–118).

          С. 17 «Кто говорит, что у меня есть муж — пел на мотив Игоря Северянина, чья манера читать стихи описана, например, в мемуарах Б. К. Лившица: «Как известно, он пел свои стихи — на два-три мотива из Тома: сначала это немного ошарашивало, но, разумеется, вскоре приедалось» (Лившиц Б. К. Полутороглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 457). В своей пародии С. Кесельман вышучивает не какое-то конкретное поэтическое произведение Северянина, но сюжеты и экзотический словарь сразу нескольких его ст-ний. Ср., например, в северянинском «Грандиозе» (1910): «Все наслажденья и все эксцессы // Все звезды мира и все планеты // Жемчужу гордо в свои сонеты, — // Мои сонеты — колье принцессы!», а также в его ст-нии «Письмо из усадьбы» (1910), написанном от лица истомившейся по любовнику женщины. Упомянем также о юмористическом рассказе С. Кесельмана «Муж», где сходная ситуация описана от лица любовника (См.: Молодой журнал. <Одесса>. 1913. № 1. С. 44–46). В этом же номере «Молодого журнала» были помещены «Литературные заметки» Г. Цагарели, где творчество Кесельмана характеризовалось следующим образом: «…несмотря на молодость поэта С. Кесельмана, в его стихах можно найти все признаки наличности поэтического темперамента и художественного чутья автора. Обстановка поэзии С. Кесельмана: вечер, сумерки. В полумгле неясные очертания предметов, людей, притихшие звуки. Я люблю стихи С. Кесельмана за их нежность, временами доходящую до сентиментальности, за тонкий, покрытый полупрозрачной дымкой рисунок» (Там же. С. 51).

          С. 17 мы, молодые, познакомились с ним — свои стихи в летних театрах. — подробнее о «Литературке» (Одесском Литературно-Артистическом обществе) см., например,: Азадовский Константин. Александр Биск и одесская «Литературка» // Диаспора. Новые материалы. I. Париж–СПб., 2001. «Кружок молодых поэтов» был организован журналистом и фельетонистом Петром Моисеевичем Пильским (1879–1941), который 27 мая 1914 г. напечатал в одесских газетах следующее объявление: «Поэтам Одессы. Этой зимой возникла мысль об устройстве вечера молодых поэтов юга <…>. Я прошу молодых поэтов собраться в литературном клубе сегодня в 9 час. вечера» (Цит. по: Лущик С. У истоков южно-русской литературной школы // Дерибасовская-Ришельевская. Одесский альманах. 2002. № 10. Одесса, С. 195). 15 июня 1914 г. состоялся вечер «Кружка молодых поэтов» в курзале Хаджибейского лимана (дачное место под Одессой).

          С. 18 На этом отборочном собрании, кстати говоря, я и познакомился с птицеловом — на всю жизнь. — история знакомства К. с Э. Багрицким подробно описана К. в мемуарном очерке «Встреча» (См.: Катаев В. П. //О Багрицком 1936). Эдуард Григорьевич (Годелевич) Багрицкий (наст. фамилия Дзюбин, 1895–1934), был одним из ближайших друзей К. одесского периода. Э. Г. Багрицкий Согласно воспоминаниям С. Г. Гехта, Багрицкий «читал наизусть <…> стихи В. Катаева, которые вряд ли помнит сам Катаев» (Гехт С. //О Багрицком 1936. С. 239). Однако в 1935 г. К. говорил Г. И. Полякову, что Багрицкий «мог сделать безумную гадость человеку, ничего ему не сделавшему» (Спивак. С. 140). Над своим программным ст-нием «Птицелов» Багрицкий работал с 1918 по 1926 г. Ср. также в его автобиографической поэме «Февраль» (1933–1934): «Как я, рожденный от иудея, // Обрезанный на седьмые сутки, // Стал птицеловом — я сам не знаю!». Заглавие «Птицелов» носит одна из главок мемуаров о Багрицком К. Г. Паустовского (См.: Паустовский К. Г. // О Багрицком 1973. С. 47).

          С. 18 Я думаю, он считал — его стихи. — ср. у Ю. Олеши: «Также был еще в Одессе поэт Семен Кессельман, о котором среди нас, поэтов более молодых, чем он, ходила легенда, что его похвалил Блок… Этот Кессельман, тихий еврей с пробором лаковых черных волос…» (Олеша 2001. С. 115). Вдова С. Кесельмана уверяла, «что никогда не слышала от мужа о блоковском письме: “Не может быть, чтобы он не сказал бы ей об этом” (разговор 27 июля 1978)» (Сообщено С. З. Лущиком).

          С. 18 Птицелов написал — эпиграмму — эту эпиграмму приводит в своих воспоминаниях об Э. Багрицком и З. Шишова: «Об одесском поэте Семене К., который появлялся в обществе исключительно об руку с мамашей, Эдя написал: [далее следует текст эпиграммы — Коммент.]» (См.: Шишова З. К. // О Багрицком 1936. С. 198).

          С. 18–19 «Прибой утих. — моряков и рыбаков… — благодаря любезности С. З. Лущика, мы имеем возможность привести полный текст этого ст-ния С. Кесельмана 1913 г. по изданию: Одесские новости. 1915. 22 марта (4 апреля). С. 2 (возможно, К. предположил, что именно это ст-ние понравилось Блоку потому, что оно позднее было перепечатано в известном петроградском журнале: Новый Сатирикон. 1916. № 49 (1 декабря). С. 5):

          СВЯТОЙ НИКОЛАЙ

    Прибой утих. Молите Бога,
    Чтоб был обилен наш улов.
    Страшна и пениста дорога
    По мутной зелени валов.

    Печальны песни нашей воли,
    Простор наш древен и велик,
    Но нас хранит на зыбком поле
    Прибитый к мачте темный лик.

    Туманны утрение зори,
    Плывет сентябрь по облакам;
    Какие сны на синем море
    Приснятся темным рыбакам?

    Темна и гибельна стихия,
    Но знает кормчий наш седой,
    Что ходят по морю святые
    И носят звезды над водой.

          С. 19 остался в нем — «Губтрамот» — на самом деле, после революции С. Кесельман работал юрисконсультом в одесском Гостиничном тресте.

          С. 19 во время Великой Отечественной войны — черный дым… — С. Кесельман умер своей смертью, от сердечной болезни, перед войной. В начале оккупации вдова поэта, Милица Степановна Зарокова, опасаясь надругательства над могилой мужа, убрала с кладбища и спрятала надгробную табличку с именем Кесельмана. Мать поэта скончалась задолго до этого, не позднее самого начала 1930-х гг. (Сообщено С. З. Лущиком).

          С. 20 Исключение сделаю для одного лишь Командора — Владимира Владимировича Маяковского (1893–1930), В. В. Маяковский чей «псевдоним» в «АМВ», по замечанию современного исследователя, отразил сочетание в Маяковском «бендеровского озорства с величественностью Каменного Гостя» (Ронен О. «Инженеры человеческих душ»: к истории изречения // Лотмановский сборник. 2. М., 1997. С. 393). В «АМВ» о В. Маяковском говорится часто, но понемногу, вероятно, потому, что до этого он уже побывал одним из главных героев катаевской ТЗ. О портрете Маяковского в ТЗ не жаловавшая Катаева Л. Ю. Брик писала Эльзе Триоле (6.5.1967 г.): «Все наврано!! Все абсолютно не так» (Лиля Брик — Эльза Триоле. Неизданная переписка. (1921–1970). М., 2000. С. 510). См. также иронические строки из ст-ния Маяковского «Соберитесь и поговорите-ка» (1928): «Мы знаем, // чем // фарширован Катаев, // и какие // формы у Катаева», а также реплику Маяковского об очерке К. «То, что я видел» (Литературная газета. 1929. № 11), прозвучавшую в выступлении поэта на дне комсомола Красной Пресни 25 марта 1930 г.: «Очень часто говорят, что писатель должен войти в производство, а для этого какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что это — не так и это — не так» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13-ти тт. Т. 12. М., 1959. С. 426). Несмотря на столь жесткую критику, К. все же отстаивал свой очерк. См. его записку в изд-во «Земля и Фабрика»: «В РИО Зиф’а. Согласен на перепечатку очерка “То, что я видел” в сборнике о социалистическом соревновании. Валентин Катаев» (ИМЛИ. Ф. 107. Оп. 1. Ед. хр. 22). По сведениям, исходящим от недоброжелателей К., в последний вечер жизни автора «Во весь голос» К. «подсказал Маяковскому выход», «крикнув ему вслед: “Не вздумайте повеситься на подтяжках!”» (Гофф. С. 21).

          С. 20 Его буду писать — вечного города. — аллюзия на поэтический цикл В. Маяковского «Париж» (1924–25). В 1925 г. этот цикл вышел отдельной книжкой, причем на обложке работы А. М. Родченко было помещено крупное фото Эйфелевой башни.

          С. 20 А, например, щелкунчик — Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938). О. Э. Мандельштам Его отношение к К. было, по-видимому, двойственным. С одной стороны, в своей «Четвертой прозе» (1929/30) О. Мандельштам назвал К. «мерзавцем» (См.: Мандельштам О. Э. Шум времени. М., 2002. С. 166). С другой стороны, согласно воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, «О. М. хорошо относился к Катаеву: “В нем есть настоящий бандитский шик”, — говорил он» (Воспоминания. С. 298). Ср. в конспекте, который Н. А. Подорольский вел на вечере К. 14.03.1972 г.: «С Мандельштамом дружили» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). Заслуживает быть упомянутым то обстоятельство, что в 1930-е гг. К. помогал семье Мандельштамов материально. Свидетельство В. В. Шкловской-Корди: «Осип Эмильевич говорил Катаеву: “Почему ты так… Назначь мне сто рублей в месяц. Тебе это ничего не стоит. Но регулярно. Чтобы мне не просить каждый раз”» (Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М., 2002. С. 108). В письме-доносе Н. И. Ежову от 16.3.1938 г. ген. секретарь СП СССР В. П. Ставский сообщал: «Его [Мандельштама — Коммент.] поддерживают, собирают для него деньги, делают из него “страдальца” — гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали Валентин КАТАЕВ, И. ПРУТ и другие литераторы, выступали остро» (Цит. по: Поляновский Э. Гибель Осипа Мандельштама. СПб.–Париж, 1993. С. 126). Появление в «АМВ» прозвища Мандельштама вслед за прозвищем Маяковского было «предсказано» в ТЗ, где описана встреча этих двух поэтов в магазине Елисеева: Мандельштам «был в этот момент деревянным щелкунчиком с большим закрытым ртом, готовым раскрыться как бы на шарнирах и раздавить Маяковского, как орех» (ТЗ. С. 360).

          С. 20 назвал себя в автобиографическом — дружок, дурак. — приводимое К. стих. О. Мандельштама 1930 г. на самом деле обращено к жене, Надежде Яковлевне Мандельштам (урожд. Хазиной) (1899–1980).

          С. 20 Ведь буква Ю — его матери и жены, Ольги Владиславовны Олеша и Ольги Густавовны Суок (О них см. примеч. к С. 102).

          С. 20 Подобно донне Анне, скрестившей на сердце руки, мы видели неземные сны — «Донна Анна спит, скрестив на сердце руки, // Донна Анна видит сны…» (Ал. Блок. «Шаги Командора», 1912). Цитата из этого блоковского ст-ния (ключевого подтекста сразу нескольких эпизодов «АМВ») в данном случае предсказывает появление Э. Багрицкого уже в следующем абзаце произведения К. Чтение Багрицким «Шагов Командора» описано многими мемуаристами, например, Г. Н. Мунблитом: «Прочел он “Шаги командора”, в которых по-блоковски волшебно и страшно описаны последние часы “познавшего страх” Дон-Жуана. В тех местах, где, словно звон погребального колокола, повторяется имя донны Анны, Багрицкий понижал голос и почти пел, раскачиваясь и притоптывая ногой» (Мунблит Г. Н. Рассказы о писателях. М., 1989. С. 31).

          С. 20–21 еще до первой мировой войны — на сцене дачного театра. — в своей автобиографии Э. Багрицкий сообщает, что стихи он «начал писать» в 1912–1913 гг. (См.: Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 229). Однако те два ст-ния, которые цитирует далее К., написаны в 1915 г. Речь в этом эпизоде «АМВ» идет о 1914 г.

          С. 20–21 Отсутствие гимназического пояса — с волчьим билетом. — ср. в мемуарах Б. Б. Скуратова о том, как они с Э. Багрицким посещали одесскую пивную, «обмотав пуговицы ученических тужурок специально изготовленными черными коленкоровыми лентами и запрятав подальше форменные фуражки (Скуратов Б. // О Багрицком 1973. С. 47). В мемуарном очерке К. «Встреча» молодой Багрицкий предстает «юношей в форменной куртке с отрезанными пуговицами» (Катаев В. П. // О Багрицком 1936. С. 177).

          С. 21 Наш товарищ из аристократов — глаз» — по-видимому, катаевский приятель Владимир фон Дитрихштейн (1889–1967). Его шаржированный портрет см.: ТЗ. С. 226–228.

          С. 21 — Нам с башни рыдали — шпаг, — чуть более обширный отрывок из этого, по-видимому, не сохранившегося ст-ния Э. Багрицкого 1912 или 1913 г. приведен в мемуарах К., напечатанных в сборнике: О Багрицком 1936. С. 182.

          С. 21 рыча и брызгая слюной — воображаемой шпагой — ср. с описанием манеры чтения стихов молодым Э. Багрицким в мемуарах П. Ершова: «Багрицкий <…> охотно и блестяще читал свои поэмы (у него и лирические стихи превращались в поэмы), широко размахивая рукой, подчеркивая музыку стиха <,> особо скандируя» (Зеленая лампа. С. 3).

          С. 21 зловеще перекошенный рот — переднего зуба. — ср. в мемуарах З. Шишовой: «У Багрицкого было всего три изъяна: не хватало переднего зуба, не сгибался палец на правой руке и щеку пересекал шрам (“фистула” — знали мы, “сабельный шрам” — думали девушки)» (Шишова З. К. // О Багрицком 1973. С. 67) и А. Штейнберга: «…на ржавой кровати в белом войлочном ламаистском халате, как буддийский монах из Тибета, поджав под себя ноги, сидел громадного размера мужчина с огромной копной волос цвета перца-соли и с выбитым передним зубом» (Штейнберг А. К верховьям. М., 1997. С. 303).

          С. 21 «гумилятины» — упрек, которым советские критики отделывались от ранних стихов автора «Смерти пионерки». Ср. с признанием самого Э. Багрицкого, сделанным С. И. Липкину в 1920-м г.: «“Я его любил, но теперь с ним прощаюсь, другая жизнь у нас, хочу ею дышать”» (Липкин С. И. Страничка автобиографии // Липкин С. И. Декада. М., 1990. С. 7). См. также в «Стихах о поэте и романтике» (1925) Багрицкого: «Депеша из Питера: страшная весть // О черном предательстве Гумилева».

          С. 21 Птицелов принадлежал к той — недоступна. — ср., например, у А. Биска: «Самым талантливым мы считали Багрицкого, мы все увлекались его первыми стихами, в них было много силы и красок, бесшабашной удали» (Цит. по: Азадовский Константин. Александр Биск и одесская «Литературка» // Диаспора. Новые материалы. I. Париж–СПб., 2001. С. 122) и у А. Е. Адалис: «В юности, в Одессе, Эдя считался нашим главарем» (Адалис А. //О Багрицком 1973. С. 256).

          С. 21 «Шелковые фонари» <1914>, «Серебряные трубы» <1915>, «Авто в облаках» <1915> — во всех этих одесских альманахах (кроме первого) Э. Багрицкий печатал свои стихи.

          С. 22 Когда наскучат ей — тянет дегтем… — неточно цитируется ст-ние Э. Багрицкого «Креолка» 1915 г. (в котором, отметим, появляется «смеющийся мулат»; эти строки К. намеренно (?) не цитирует. В одной из последующих сцен «АМВ» поэзия Багрицкого будет сопоставлена с поэзией Б. Пастернака — «мулата»).

          С. 22 из пиратских романов Стивенсона — ср. в рассказе К. «Бездельник Эдуард» об излюбленном времяпрепровождении Э. Багрицкого: «…он совершенно не вставал с постели, с утра до ночи читал романы Стивенсона, отрываясь от чтения лишь для еды» (БЭ. С. 17).

          С. 22 сын владельца — запахом фаршированной щуки. — ср. в записях Ю. Олеши: «…мне вспомнилась его затхлая еврейская квартира в Одессе, с большими и неуютными предметами мебели, с клеенкой на обеденном столе и окнами, выходящими в невеселый двор <…> Багрицкий болел бронхиальной астмой, унаследованной им от отца, разорившегося, а может быть, не успевшего разбогатеть торгового маклера, которого я видел только один раз, выходящим из дверей с керосиновой лампой в руках» (Олеша 2001. С. 170). Ср., однако, в записях Г. И. Полякова об имущественном положении отца поэта, Годеля Дзюбина (втор. половина 1860-х–1919?): «Семья была средней зажиточности, с достатком, имелась домашняя работница» (Спивак. С. 91). Ср. также в мемуарах Б. В. Бобовича: «Жили Дзюбины на Ремесленной улице в маленькой двухкомнатной квартире, уютной, хорошо прибранной» (Бобович Б. Эдуард Багрицкий. К 75-летию со дня рождения) // Книжное обозрение. 1970. № 44. С. 10).

          С. 22 толстым томом «Жизни животных» Брема — его любимой книги — «Крепче Майн-Рида любил я Брэма! // Руки мои дрожали от страсти, // Когда наугад раскрывал я книгу… // И на меня со страниц летели // Птицы, подобные странным буквам, // Саблям и трубам, Шарам и ромбам» (Из поэмы Э. Багрицкого «Февраль», 1933–1934).

          С. 22 — Там, где выступ — золотой виноград — неточно цитируются строки из ст-ния Э. Багрицкого «Дионис» (1915).

          С. 23 Даже небольшой шрам — от удара пиратской шпаги. — ср. в цитировавшихся выше в комментарии воспоминаниях З. Шишовой, а также в мемуарах Б. Б. Скуратова: «Он сидел на широкой кровати с черной повязкой на долго не заживающей ране на щеке (последствия флюса)» (Скуратов Б. Б. // О Багрицком 1973. С. 49).

          С. 23 Угон самолетов уже стал делом обыкновенным. — в частности, 11 апреля 1974 г., то есть — в том же году, когда К. путешествовал по Европе, террористическая организация Народный Фронт Освобождения Палестины захватила самолет с заложниками в городе Аль-Хаис (Саудовская Аравия).

          С. 24 маленьким моим братом — Евгением Петровичем Катаевым (псевдн. Петров, 1903–1942), о взаимоотношениях которого с К. жена автора «АМВ», Эстер Катаева, вспоминала: «Когда Валя откуда-нибудь приезжал, первое, что он делал, это звонил Женьке» (МК). Выразительную деталь давнего итальянского путешествия семьи Катаевых в Италию, касающуюся будущего Евгения Петрова, находим в романе К. «Разбитая жизнь, или волшебный рог Оберона», где рассказывается, что «в Милане возле знаменитого собора его сбил велосипедист, и он чуть не попал под машину» (Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 8. М., 1985. С. 82–83).

          С. 26 «Бессонница — до половины…» — неточно цитируется ст-ние О. Мандельштама 1915 г.

          С. 30 запоем читал Стивенсона — акмеистов и футуристов — имена из этого списка кочуют из мемуаров в мемуары об Э. Багрицком. Исключение: свидетельство К. о том, что поэт любил рассказ Н. С. Лескова «Шерамур (Чрева-ради юродивый» (1879).

          С. 30 из нас, левантинцев, то есть потомков европейцев, смешавшихся с сирийскими и ливанскими арабами. В данном случае, К. шутливо называет левантинцами одесситов. Ср. в статье В. Б. Шкловского «Юго-Запад» (1933) об Одессе: «Город, когда-то бывший городом анекдотов, город русских левантинцев <…> Одесские левантинцы — люди культуры Средиземного моря — были, конечно, западниками» (Шкловский. С. 471, 472). Ср. также у К. Г. Паустовского: «У нас в Советском Союзе есть свои «левантийцы». Это «черноморцы» — <…> люди <…> жизнерадостные, насмешливые, смелые и влюбленные без памяти в свое Черное море» (Паустовский К. Г. Золотая роза // Паустовский К. Г. Повести. М., 1980. С. 647–648).

          С. 30 я познакомил его с королевичем — Сергеем Александровичем Есениным (1895–1925). С. А. Есенин Достоверность некоторых страниц «АМВ», посвященных взаимоотношениям К. с этим поэтом весьма сомнительна. Создается впечатление, что их шапочное знакомство под пером мемуариста сознательно преображено в закадычную дружбу. Ср., например, с неподтвердившимся (в чем будет иметь возможность убедиться читатель этого комментария) предположением Е. А. Евтушенко: «Может быть, <…> история его [К. — Коммент.] драки с Есениным, когда они катились по лестнице из квартиры Асеева, <…> есть плод безудержно щедрой фантазии?» (Литературная газета. 1997. 12 февраля. С. 13).

          С. 30–31 Кажется, они — птицелов и королевич — ни одной его строчки. — о восприятии С. Есениным поэзии Э. Багрицкого см. в мемуарах В. Б. Шкловского: «Это было на углу Тверской и Леонтьевского переулка. Сюда нас привел с улицы Есенин. Есенин был с молодым, похожим на него, белокурым человеком [Багрицким — Коммент.]. Тот был повыше Есенина и с таким же, как будто уже налитым водою, бледным лицом. Багрицкий читал «Стихи о соловье и поэте» <…> Есенин не слушал, не принимал» (Шкловский В. Б. // О Багрицком 1936. С. 295).

          С. 30 Разговорившись, мы подошли — к его маленьким золотым луковкам. — памятник А. С. Пушкину был открыт в начале Тверского бульвара в 1880 г. (скульптор А. Опекушин, архитектор И. Богомолов). На том месте, где сейчас находится Пушкинская площадь, в 1646 г. была построена церковь Страстной Богоматери (в церкви находилась икона Богородицы, где были изображены также орудия, которыми мучили Христа). В 1654 г. был основан Страстной монастырь. В 1937 г. он был снесен, а площадь переименована из Страстной в Пушкинскую в связи со 100-летием со дня гибели поэта. В 1950 г. здесь было закончено устройство сквера и на площади был установлен перенесенный с Тверского бульвара памятник Пушкину.

          С. 31 «На Тверском бульваре очень к вам привыкли» — из ст-ния В. Маяковского «Юбилейное» (1924).

          С. 31–32 Желая поднять птицелова — Что он там написал — трогательно… — ср. в воспоминаниях И. А. Рахтанова о том, как Э. Багрицкий «в пятнадцать минут», на пари, должен был придумать стихотворение о медведе для детей. «Пари было выиграно» (Рахтанов И. Рассказы по памяти. М., 1966. С. 112–113). Свой вариант ст-ния о медведе (соревнуясь с Багрицким?) сочинил и Ю. Олеша, горделиво констатировавший в альбоме, составленном А. Е. Крученых: «Медведь. Сонет на заданную тему, написанный в 12 минут (честное слово!)» (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 20. Л. 69). Приведем здесь текст этого сонета Олеши по автографу (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 390. Л. 24):

       МЕДВЕДЬ (ЭКСПРОМТ-ШУТКА)

                           сонет.

    Его лицо, как бронза или медь —
    Сожженное морозом, как пожаром —
    Под солнцем, что выкатывалось шаром,
    Он шел, чтоб победить, иль умереть…

    Его хватал кустарник, точно сет<ь>,
    А он шагал, дыша огнем и паром, —
    Нож запылал и сломленный ударом
    К ногам охотника упал медведь.

    И возвращался он, сугробы руша.
    Тяжелая за ним влеклася туша,
    Он уставал, он падал, изнемог.

    О, если бы, ножу слепому веря
    Я как охотник, уложил бы зверя
    И положил ковром у ваших ног.

В записях Олеши рассказывается, как Багрицкий «в пять минут» сочинил сонет на тему «камень», дабы посрамить одесского «буржуазного профессора». Из этого испытания он также вышел победителем: «— Простите меня! — кричал профессор. — Я верю вам! Верю! Хоть и трудно поверить, но верю!» (Олеша 2001. С. 172–175). См. также у Л. Я. Гинзбург: «Одно из проявлений блестящего профессионализма Багрицкого — его пятиминутные сонеты <…> У меня сохранился автограф одного из этих сонетов-импровизаций. Написан он в Кунцеве, в январе 1928 года, на заданную мною тему: «Одесса». Багрицкий написал его в шесть с половиной минут, то есть опоздал на полторы минуты. Он был огорчен этим, сердился и говорил, что мы, гости, мешали ему своими разговорами» (Гинзбург. С. 337). У К. победителем предстает скорее С. Есенин — его ст-ние о Пушкине запомнилось мемуаристу, а сонет Багрицкого — нет.

          С. 32 — Пил я водку — наша. — экспромт С. Есенина приводится с небольшой неточностью (у Есенина: «Нам не нужно…»). Как «подмалевком» Есенин в данном случае воспользовался собственными строками «Я скажу: “Не надо рая…”» из ст-ния «Гой ты, Русь моя родная…» (1915). К. умалчивает о том, что он тоже принял участие в описываемом поэтическом соревновании. Приведем здесь сонет К. «Разговор с Пушкиным»:

    Когда закат пивною жижей вспенен
    И денег нету больше ни шиша,
    Мой милый друг, полна моя душа
    Любви к тебе, пленительный Есенин.

    Сонет, как жизнь, суров и неизменен,
    Нельзя прожить сонетов не пиша.
    И наша жизнь тепла и хороша,
    И груз души, как бремя звезд — бесценен.

    Нам не поверили в пивной в кредит,
    Но этот вздор нам вовсе не вредит.
    Доверье… Пиво… Жалкие игрушки.

    Сам Пушкин нас благословляет днесь:
    Сергей и Валентин и Эдуард — вы здесь?
    — Мы здесь. — Привет. Я с вами вечно.
                                                                Пушкин.

(Цит. по: Кошечкин С. П., Юсов Н. Г. Комментарий // Есенин С. А. Полн. собр. соч.: в 7-ми тт. Т. 4. М., 1996. С. 469).

          С. 32 Журнал с двумя бесценными автографами у меня не сохранился. — в интервью, опубликованном уже после появления «АМВ» в печати, К. рассказал: «В одном месте (помните?) я цитирую сонет королевича — Есенина? Он в тот вечер был записан на обложке какого-то журнала. И вот, когда вышла книга, я неожиданно получил из Тбилиси от одного из читателей этот журнал» (Сов. культура).

          С. 32 Я вообще никогда не придавал значения документам. — вероятно, скрытая цитата из хрестоматийно-известного ст-ния Б. Пастернака «Быть знаменитым некрасиво…», 1956 («Не надо заводить архива, // Над рукописями трястись»), «предсказывающая» появление «парного» портрета Есенина и Пастернака на страницах «АМВ».

          С. 32 «…вот уж по Тверской — на крестах…» — из 7-ой гл. романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

          С. 32 Почти такой увидел я Москву — с юга. — из Харькова, в 1922 г.

          С. 33 «Проезжие прохожих — кадилляк». — из ст-ния В. Маяковского «Москва — Кенигсберг» (1923).

          С. 33 Два многоэтажных обгоревших дома — где засели юнкера. — в конце октября-начале ноября 1917 г. в Москве проходили ожесточенные бои между красногвардейцами и верными Временному правительству формированиями. 28 октября юнкерам удалось взять Кремль (до этого там находились красногвардейцы). С 1 ноября в Кремле действовал штаб сопротивления большевикам — Комитет общественной безопасности. Красногвардейцы обстреливали Кремль из артиллерийских орудий из Китай-города, с Крымского моста, Швивой горки и Воробьевых гор. Подавляя сопротивление юнкеров, большевистские отряды двигались с рабочих окраин к центру Москвы. Упорное противодействие красногвардейцы встретили в ряде мест города, в частности у Никитских ворот. Свидетелем боя за это место Москвы стал К. Г. Паустовский, который жил тогда в доме, стоявшем на месте незастроенной площадки перед нынешним зданием ИТАР-ТАСС. Там, где позднее, в 1923 г., был открыт памятник К. А. Тимирязеву, находился дом Гагарина. Во время боев он был подвергнут артиллерийскому обстрелу, отчего загорелся. Горел и дом Ярославской мануфактуры (Тверской бульвар, 46). Пострадал дом Колокольцева; тяжелые бои шли за здание кинотеатра «Унион» (Б. Никитская, 23 — позднее здесь был «Кинотеатр повторного фильма») и дом Соколова — на его месте теперь стоит здание ИТАР-ТАСС. Какую в точности аптеку имеет в виду К., неясно. Аптека в этом месте города была не одна. В частности, аптека и склад медикаментов находились в упомянутом доме Гагарина в торце Тверского бульвара, но эта аптека не сохранилась. Существует картина Э. Лисснера, запечатлевшая бой у Никитских ворот, причем автор не забыл изобразить и вывеску аптеки. Александровское военное училище находилось на Знаменке, в доме, выстроенном для Апраксиных в конце XVIII века. Юнкера училища приняли активное участие в борьбе с отрядами Красной гвардии и сдались только 3.11.1917 г., в последний день боев (3 ноября революционеры заняли Кремль). После Октября 1917 г. в бывшем Александровском училище расположился Реввоенсовет. В 1944–46 гг. здание было радикально перестроено М. Посохиным и А. Мндоянцем. Ныне принадлежит Министерству обороны РФ.

          С. 34 Командор был тоже — или строчку. — речь идет о Лиле Юрьевне  (1891–1978), главной адресатке любовной лирики В. Маяковского. 10.11.1928 г., в ответ на многократные просьбы о покупке автомобиля, поэт сообщал ей из Парижа в Москву: «Покупаю рено. Красавец серой масти 6 сил 4 цилиндра кондуит интерьер. Двенадцатого декабря поедет в Москву» (Любовь. С. 179). О манере Маяковского сочинять стихи на ходу см., например, у Р. Я. Райт-Ковалевой: «…он часто с утра уходил в лес с записной книжкой и работал, бормоча на ходу, расхаживая взад и вперед по какой-нибудь одной полянке или дорожке, как по своей комнате» (Райт-Ковалева Р. Я. //О Маяковском. С. 274).

          С. 34 но он им не пользовался — ср., однако, в мемуарах И. Б. Березарка: «Из-за границы Владимир Владимирович привез автомобиль. Тогда личная машина была редкостью. Маяковский любил катать товарищей. Я ездил на этой машине неоднократно» (Березарк И. Штрихи и встречи. Л., 1982. С. 36).

          С. 34 Город начал заново отстраиваться — только мечтаться. — уже в 1918 г. Моссовет начал разработку плана «Новой Москвы». Руководить этой работой были поставлены А. Щусев и И. Жолтовский. Но до воплощения планов в жизнь тогда было далеко. Новым этапом в проектировании переустройства города стал план, представленный А. Щусевым в 1923 г. Он предусматривал реконструкцию города в сочетании с сохранением его традиционного облика и историко-архитектурного наследия. Однако, несмотря на протесты общественности, уже в 1920-е гг. разрушено было немало. Первый снос церковного здания — уничтожение часовни Александра Невского у Охотного ряда — состоялся в 1922 г.; в 1925 г. была снесена церковь Введения на Лубянке. Начало было положено. В 1931 г. было принято решение о разработке Генерального плана реконструкции Москвы; в 1935 г. он был принят (руководитель проекта — главный архитектор Москвы В. Семенов). Хотя план сформулировал целый ряд вполне правильных направлений развития города, он узаконил и нигилистический подход к городскому наследию. Выполнение этого плана привело к ликвидации многочисленных памятников московской старины и существенному искажению городского лица.

          С. 34 Преображение Тверской — по ее призраку. — Тверская ул. (с 1932 по 1990 гг. — ул. Горького) в советское время подверглась радикальной реконструкции. Масштабные изменения постигли улицу во второй половине 1930-х гг. Она была расширена в два-три раза, некоторые старые дома передвинуты, многие снесены и перестроены.

          С. 34–35 эпоху новых мостов через Москву-реку — большинство современных мостов в центральной части города были выстроены после принятия Генерального плана реконструкции Москвы, в 1936–1939 гг.: Большой Краснохолмский, Большой и Малый Устьинские, Большой Москворецкий, Большой Каменный, Крымский; Новоспасский мост был реконструирован.

          С. 35 эпоху строительства первых линий метрополитена — московский Метрополитен вступил в действие в мае 1935 г. Строительство метро началось тремя годами ранее, весной 1932 г. Первая линия московского метро — от «Сокольников» до «Парка культуры». 20 мая 1937 г. началось движение от «Смоленской» до «Киевской». В марте 1938 г. поезда пошли от «Площади Революции» до «Курской». В этом же году вошла в строй линия «Площадь Свердлова» (ныне «Театральная») — «Сокол».

          С. 35 исчезновение храма Христа Спасителя — в лютые морозы. — строительство храма Христа Спасителя было задумано в 1812 г. Он должен был стать зримым свидетельством помощи Провидения в борьбе с нашествием Наполеона и памятником всем погибшим в Отечественной войне. В 1817 г. был утвержден проект А. Витберга, предусматривавший возведение храма на Воробьевых горах. В силу ряда причин проект не был реализован. В 1827 г. Николай I выбрал другое место. В 1831 г. К. Тон создал новый проект храма в «русско-византийском» стиле. Строительство было начато в 1839 г., а в 1883 г. храм был освящен. 5.12.1931 г. он был взорван. На освободившемся месте предполагалось возвести грандиозный Дворец Советов. Строительство было прервано началом Отечественной войны 1941–1945 гг. Позднее котлован использовали для сооружения бассейна «Москва» (вступил в действие в 1960 г.; архитектор Д. Чечулин).

          С. 35 Она переставила памятник Гоголю — всякой индивидуальности и поэзии. — памятник Н. В. Гоголю работы Н. Андреева был открыт на Арбатской площади в торце Пречистенского бульвара в 1909 г., к 100-летию со дня рождения писателя. В 1952 г., когда исполнялось 100 лет со дня смерти Гоголя, андреевский памятник, очевидно, не соответствовавший казенному оптимизму, был отправлен в Донской монастырь — туда, где уже находились некоторые уцелевшие барельефы уничтоженного храма Христа Спасителя. На месте убранного памятника появился новый, работы Н. Томского, с характерной надписью: «От правительства Советского Союза». В 1959 г. андреевский памятник установили у дома, где Гоголь прожил последние годы жизни, сжег рукописи второго тома «Мертвых душ» и умер. В гоголевское время дом на Никитском бульваре принадлежал знакомому писателя, графу А. П. Толстому.

          С. 36 Сани ныряли с ухаба на ухаб — аллюзия на строку из ст-ния О. Мандельштама «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916): «Ныряли сани в черные ухабы…».

          С. 36 на Лубянской площади — итальянский фонтан — в 1781 г., в царствование Екатерины II, было начато строительство первого московского водопровода, по которому родниковая вода из обильного ключами села Мытищи должна была прийти в первопрестольную. Фактически, мытищинская вода пришла в Москву в 1830 г. В центре города были сооружены водоразборные фонтаны, которые спроектировал И. Витали. Один из них находился на Лубянской площади (установлен в 1835 г., не сохранился). На соседней Театральной площади и сейчас можно видеть другой, сохранившийся фонтан работы Витали — «Играющие амуры» (1835).

          С. 36 Впоследствии Мясницкую — улица Кирова — в пореволюционные годы Мясницкую пытались переименовать в улицу Первого мая. Как ни странно, новое название не удержалось. В 1934 г. по Мясницкой от Ленинградского вокзала к центру Москвы проследовал траурный кортеж с привезенным в Москву гробом убитого С. М. Кирова. Это событие послужило причиной переименования улицы: 14 декабря 1934 г. Мясницкая стала ул. Кирова. С 1990 г. — снова Мясницкой.

          С. 36 вероятно в память того сумрачного — мне довелось стать. — видный партийный деятель Сергей Миронович Киров (наст. фамилия Костриков, 1886–1934), пал жертвой убийцы 1.12.1934 г. при загадочных обстоятельствах. Его гибель послужила сигналом к началу «большого террора», развязанного И. В. Сталиным. Ср. впечатления К. с фрагментом анонимного отчета, появившегося в «Правде»: «Медленно движется траурная процессия. Позади — Комсомольская площадь, Гавриков переулок. И вот плавные и торжественные аккорды Шопена заполняют сверху донизу все узкое дефиле Мясницкой. Кажется, мы движемся сквозь исполинский зал, задрапированный в красный и черный цвета и убранный бесчисленным количеством портретов погибшего бойца <…> В 12 часов 15 минут траурное шествие достигло Дома союзов» (Москва у гроба любимого Сергея Мироновича // Правда. 1934. 5 декабря. С. 2).

          С. 37 Он исчез, этот Водопьяный переулок — большая часть жизни Командора. — Тургеневская читальня (читальня имени И. С. Тургенева) была открыта в 1885 г. по инициативе В. А. Морозовой, финансировавшей устройство одной из первых в городе бесплатных и общедоступных библиотек. Здание постройки Д. Чичагова находилось в конце Сретенского бульвара у Мясницких ворот. В этом же месте города проходили Водопьяный и Тургеневский переулки. Водопьяный шел от Мясницкой к Уланскому переулку. В 1972 г. Тургеневская читальня была снесена; в 1970-е гг. были ликвидированы и все остальные постройки в этой части города. Ныне практически все образовавшееся после сноса пространство на Тургеневской площади занято автостоянкой. С сентября 1920 г. Л. Ю. Брик, Осип Максимович Брик (1888–1945) и В. В. Маяковский проживали в Москве по адресу: Водопьяный переулок, д. 3, кв. 4.

          С. 37 в той странной нигилистической семье, где он был третий — открещиваясь от подобных намеков, Л. Ю. Брик разъясняла: Л. Ю. Брик «Только в 1918 году я могла с уверенностью сказать О. М. [Брику — Коммент.] о нашей любви [с Маяковским — Коммент.]. С 1915-го года мои отношения с О. М. перешли в чисто дружеские, и эта любовь не могла омрачить ни мою с ним дружбу, ни дружбу Маяковского и Брика <…> Мы с Осей больше никогда не были близки физически, так что все сплетни о «треугольнике», «любви втроем» и т. п. — совершенно не похоже на то, что было» (Цит. по: Любовь. С. 21).

          С. 37 где помещался штаб лефов — угол Машкова переулка. — ср. в мемуарах П. В. Незнамова: «На столе стоял большой самовар, все пили чай. Время от времени появлялась Аннушка — пожилая домработница. Все съедобное, что было в квартире, находилось на столе» (Незнамов П. В. //О Маяковском. С. 361). Журнал «Леф» издавался в 1923–25 гг. В его редколлегию входили: В. В. Маяковский (отв. редактор), Б. И. Арватов, Н. Н. Асеев, О. М. Брик, Б. А. Кушнер, С. М. Третьяков, Н. Ф. Чужак. О кондитерской Бартельса — см. примеч. к С. 134–135. Кондитерская Дюваля располагалась в д. № 35 по ул. Покровка, на углу с Машковым переулком (ныне — ул. Чаплыгина).

          С. 37–38 Не существует и входной двери — стихотворный пасквиль. — ср. в мемуарах К. Асеевой: «Дверь в нашу комнату была из фанеры, окрашена мелом. Когда кто-нибудь из друзей и знакомых приходил к нам и не заставал дома, то оставлял свою подпись на белой странице двери. Так постепенно с течением времени почти вся дверь заполнилась автографами» (Асеева К. М. // Об Асееве. С. 25). Характерная для «АМВ» подмена: изображается дверь в квартиру Асеевых, но поскольку на этой двери выведен стихотворный пасквиль, она предстает как входная дверь несимпатичных Катаеву Бриков. Ср. также в «Двенадцати стульях» И. Ильфа и Е. Петрова: «Когда луна поднялась и ее мятный свет озарил миниатюрный бюстик Жуковского, на медной его спинке можно было ясно разобрать крупно написанное мелом краткое ругательство. Впервые подобная надпись появилась на бюстике 15 июня 1897 года, в ночь, наступившую непосредственно после его открытия, и как представители полиции, а впоследствии милиции, ни старались, хулительная надпись аккуратно появлялась каждый день» (Двенадцать стульев. С. 34–35).

          С. 38 «Язык мой гол». — формула из ст-ния В. Маяковского «Пятый интернационал» (1922).

          С. 38 «Лубянский проезд. Водопьяный. Вид вот. Вот фон». — из поэмы В. Маяковского «Про это» (1923).

          С. 38 Он делил свою жизнь — под Лениным чищу». — ср. с описанием П. В. Незнамова: «Комната была небольшая, изрядную часть ее полезной площади занимал диван и письменный стол <…> Здесь им написаны были все варианты “Про это”. Маяковский писал поэму, и тут же в комнате находилась фотография Л. Ю. Брик в балетном костюме» (Незнамов П. В. //О Маяковском. С. 367). Цитата из поэмы «Во весь голос» (1929–30) («…я себя смирял, // становясь // на горло // собственной песне») употреблена К. не вполне корректно. В. Маяковский в «Во весь голос» полуиронически противопоставляет свою агитпоэзию своей любовной лирике («и мне бы // строчить // романсы на вас»). К. — агитпоэзию Маяковского — его стихам о В. И. Ленине. Строка «Я // себя // под Лениным чищу» взята из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин» (1924).

          С. 38 приказы по армии искусств — генералы классики?» — аллюзия на заглавие ст-ния В. Маяковского «Приказ по армии искусства» (1918) и цитата из его ст-ния «Радоваться рано» (1918).

          С. 38 «нигде кроме — “Ира”». — цитируются стихотворные рекламы В. Маяковского для Моссельпрома (1923–25) и Резинотреста (1923). Никакие не «теоретики из Водопьяного переулка» (=Брики), а сам Маяковский заявлял в автобиографии «Я сам»: «Несмотря на поэтическое улюлюканье, считаю “Нигде кроме как в Моссельпроме” поэзией самой высокой квалификации» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13-ти тт. Т. 1. М., 1956. С. 22).

          С. 39 Здесь же поставил точку в своем конце — В. Маяковский застрелился 14.4.1930 г.

          С. 39 И сейчас еще слышатся мне широкие, гулкие шаги Командора — аллюзия на ст-ние Ал. Блока «Шаги командора» (1912) и на пушкинского «Каменного гостя». Ср. со сходными ассоциациями у Т. В. Толстой: «…он вырос, как каменный гость — громадная фигура в расстегнутом, развевающемся ветром пальто, широкая шляпа» (Цит. по: Парнис А. Е. Из новых материалов о Вл. Маяковском // De visu. 1993. № 11. С. 15).

          С. 39 и Лубянским проездом — проезд Серова. — в 1939 г. погиб летчик-испытатель, Герой Советского Союза А. К. Серов. В этом же году Лубянский проезд получил его имя — стал проездом Серова.

          С. 39 Не говоря уже о главном Почтамте — первопрестольной — современное здание Главпочтамта построено в 1912 г. (арх. О. Мунц и братья Веснины). До его возведения на этом же месте находился старый почтамт — в основе своей дворец начала XVIII в., сооруженный любимцем Петра А. Д. Меншиковым. Меншиковский дворец был отделен от Мясницкой обширным двором. В середине 1780-х гг. в бывшей меншиковской усадьбе расположился Московский почтамт.

          С. 39 здесь находился Вхутемас — Коровина. — в 1793 г. В. Баженов построил для генерала Юшкова дом у Мясницких ворот. «Юшков дом» в 1844 г. разместил в своих стенах Московское училище живописи, ваяния и зодчества. В начале ХХ в. во дворе здания были выстроены вместительные корпуса. В 1921 г. Училище было преобразовано в Высшие художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС). При ВХУТЕМСе существовало студенческое общежитие-коммуна.

          С. 39 Здесь обитал художник Л. Пастернак — 4.7.1894 г. Леонид Осипович Пастернак (1862–1945) был назначен преподавателем в Фигурном классе Училища живописи, ваяния и зодчества. С осени этого года Пастернаки жили в квартире при училище на Мясницкой, 21. Это был конец улицы, примыкавшей к Тургеневской площади, рядом располагался приход церкви Фрола и Лавра. Дом выходил на улицу и в Юшков переулок. Раньше он принадлежал Демидовым, в нем располагалась масонская ложа, в середине ХIХ в. здание перешло в казну и было отдано в аренду Московскому художественному обществу. Подробнее о жизни семьи Пастернаков в этом доме см.: Пастернак А. Л. Воспоминания. М., 2002. С. 25–41.

          С. 39 и рос его сын — Борис Леонидович Пастернак (1890–1960), выведенный в «АМВ» под кличкой мулат. Б. Л. Пастернак Ср. в ТЗ изображение Пастернака возле гроба В. Маяковского: «…я увидел как бы все вокруг заслонившее, все облитое сверкающими слезами скуластое темногубое лицо мулата. Я узнал Пастернака. Его руки машинально делали такие движения, как будто он хотел разорвать себе грудь, сломать свою грудную клетку, а может быть, мне только так казалось» (ТЗ. С. 393). В молодости К. приятельствовал с Пастернаком и восхищался его стихами. Ср. в конспекте, который Н. А. Подорольский вел на вечере К. 14.03.1972 г.: «Два года учился читать Пастернака» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). Однако, после опубликования за границей пастернаковского «Доктора Живаго» К. повел себя так, что поэт был вынужден резко порвать с ним отношения. 25.6.1958 г. Борис Леонидович просил К. И. Чуковского в письме: «Если хотите помочь мне, скажите Катаеву, что очки его сбили меня с толку, и я не знал, на чей поклон отвечаю. А потом и пошел любезно разговаривать с ним в ответ на приятные новости, которые он мне сообщил. Но, конечно, что лучше нам совершенно не знаться, таково мое желание. И это без всяких обид для него и без каких бы то ни было гражданских фраз с моей стороны. Просто мы люди совершенно разных миров, ничем не соприкасающихся. И ведь скоро все эти “водоразделы” возобновятся для меня» (Пастернак Б. Л. Собр. соч.: в 5-ти тт. Т. 5. М., 1992. С. 563). 27.6.1958 г. Пастернак писал П. П. Сувчинскому: «…один из наших подлецов-путешественников [К. — Коммент.] рассказал мне, что познакомился с господином Камю и говорил с ним обо мне. Я не хотел верить этому негодяю и принял это за сказку» (См.: Диалог писателей. Из истории русско-французских культурных связей ХХ века. 1920–1970. М., 2002. С. 544). И, наконец, 28.6.1958 г. Пастернак сообщал самому Альберу Камю: «Один бесчестный человек, на чье приветствие я случайно ответил, потому что из-за его черных очков не узнал его, сняв их, поразил меня неприятным известием (если можно ему верить), что у него была возможность познакомиться и говорить с Вами; между прочим, и обо мне. Как это мне неприятно! Я бы предпочел стать жертвой откровенной подлости, чем подать повод к тому, чтобы меня считали ее союзником» (Там же. С. 544). Впрочем, еще в 1926 г. Евгения Владимировна Пастернак писала Борису Леонидовичу: «…Ты помнишь, <…> как набрасывалась я на всякого, кто как-то косвенно обесценивал тебя, вроде Катаева у Асеевых» (Существованья ткань сквозная: Б. Пастернак: Переписка с Е. Пастернак. М., 1998. С. 164).

          С. 39 «Мне четырнадцать лет — моего божества!» — из поэмы Б. Пастернака «1905 год» (1925–26).

          С. 39 Помню маленькую церквушку — цементной пыли. — церковь Флора и Лавра в Мясниках была из тех московских храмов XVII столетия, которые во многом определяли облик старой Москвы. День св. Флора и Лавра праздновался 18 августа по старому стилю, и со всей Москвы вели на Мясницкую лошадей, чтобы кропить святой водой. В 1932 г. церковь была закрыта, а в1934 г. — снесена.

          С. 39 Да, еще рядом — кофе и чая. — «Китайский дом» на Мясницкой улице был выстроен в 1896 г. Р. Клейном и К. Гиппиусом для чаеторговца Сергея Перлова. В 1896 г. в Москву должен был прибыть влиятельный китайский государственный деятель Ли Хунчжан; стремясь принять его у себя, чаеторговец решил превратить свое владение на Мясницкой в некое подобие китайского дворца (Ли Хунчжан, однако, остановился в доме другого московского чаеторговца).

          С. 40 Здесь же, в нетопленной комнате — будетлянин — Велимир Хлебников (наст. имя Виктор Владимирович, 1885–1922), чтобы избежать употребления слова иностранного происхождения — «футуристы», предпочитал называть себя и своих поэтических соратников «русской» калькой с этого слова — «будетляне». Свидетельств о каких бы то ни было контактах К. с Хлебниковым настолько мало, что это даже дало повод одному из первых рецензентов «АМВ» недвусмысленно усомниться в правдивости «хлебниковского» фрагмента произведения К.: «…об отношениях автора “Растратчиков” с поэтом-будетлянином, если не ошибаюсь, ничего до сих пор не было известно» (Крымова Н. Не святой колодец // Дружба народов. 1979. № 9. С. 237). В ответ автор апологетической монографии о К. заявил, что беда небольшая, «даже если и не был Хлебников в Мыльниковом переулке» (Галанов Б. Е. В. Катаев. Размышления о мастере и диалоги с ним. М., 1989. С. 205). Ср., однако, подпись К. под фотографией Хлебникова из альбома «Футбаза IV-а», составленного А. Е. Крученых в конце 1920-х гг.: «Встречался с Хлебниковым в <1>922 году в Москве. Гениальный человек. И еще более гениальный поэт-речетвор. Валкатаев» (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 1091. Л. 10). Ср. также в записях Ю. Олеши: «Я Хлебникова не видел. У меня такое ощущение, что я вошел в дом и мог его увидеть, но он только что ушел. Это почти близко к действительности, так как он бывал в квартире Е. Фоминой в Мыльниковом переулке, где жил Катаев и где я бывал часто. Катаев его, например, видел и именно у Е. Фоминой. Из рассказа Катаева создавалось впечатление, во-первых, человеческой кротости того и все же такой сильной отрешенности от материального мира, что казалось: это идиот» (Олеша 2001. С. 112). Возможно, речь у Олеши идет о студентке графического факультета ВХУТЕМАСа Елене Николаевне Фоминой, 1902 г. рождения. Ее личное дело см.: РГАЛИ. Ф. 681. Оп. 1. Ед. хр. 2641. Приехав в Москву, в декабре 1921 г., Хлебников поселился в студенческом общежитии ВХУТЕМАСа у художника Евгения Спасского (ул. Мясницкая, д. 21, кв. 39).

          С. 40 председатель земного шара — Председателем земного шара В. Хлебников провозгласил себя после февральской революции 1917 г. См., например, его ст-ние «Воззвание Председателей земного шара» (апрель 1917).

          С. 40 писавший гениальные поэмы — прижимая ее к груди — ходовой набор сведений из мемуаров о В. Хлебникове. Ср., например, в некрологе Владимира Маяковского: «Его пустая комната всегда была завалена тетрадями, листами и клочками, исписанными его мельчайшим почерком. Если случайность не подворачивала к этому времени издание какого-нибудь сборника и если кто-нибудь не вытягивал из вороха печатаемый листок — при поездках рукописями набивалась наволочка, на подушке спал путешествующий Хлебников, а потом терял подушку» (Маяковский В. В. В. В. Хлебников // Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13-ти тт. Т. 12. М., 1959. С. 27).

          С. 40 окруженный такими же, как он сам, нищими поклонниками, прозелитами — ср. в мемуарах одной из таких «поклонниц», Р. Я. Райт-Ковалевой, относящихся к предыдущему, «харьковскому» периоду биографии Хлебникова: «Мы уже знали о нем, о манифесте Председателей Земного Шара, уже передавали друг дружке зачитанные до дыр сборники ранних футуристов. Но когда мы увидели самого “Велимира”, неприкаянного, голодного, услышали его бормотанье, взглянули в его первобытные, мудрые и светлые глаза, мы приняли его не как Предземшара, а как старшего друга <…> он жил во флигеле, в очень большой, полутемной комнате, куда входили через разломанную, совсем без ступенек террасу. Там стоял огромный пружинный матрас без простыней и лежала подушка в полосатом напернике: наволочка служила сейфом для рукописей и, вероятно, была единственной собственностью Хлебникова» (Райт Р. Я. Все лучшие воспоминания // Труды по русской и славянской филологии. Т. IX. / Ученые записки Тартуского университета. Вып. 184. Тарту, 1966. С. 266–267).

          С. 40 вьюн по природе, автор легендарной строчки «Дыр, бул, щир» (правильно: «Дыр, бул, щыл» — начальная строка ст-ния, впервые опубликованного в 1913 г.) — это катаевское прозвище каламбурно обыгрывает фамилию Алексея Елисеевича Крученых (1886–1968), А. Е. Крученых «быть может, самого “левого” из кубофутуристов» (суждение авторов обобщающей работы о русском футуризме: Баран Х., Гурьянова Н. А. Футуризм // Русская литература рубежа веков. (1890-е–начала 1920-х гг.). Кн. 2. М., 2001. С. 529). Шаржированно изображая А. Крученых, К. следовал уже прочно сложившейся к этому времени в советской мемуарной и критической литературе, традиции. Ср., например, в воспоминаниях Б. К. Лившица 1931 г.: «…крикливые заявления вертлявого востроносого юноши в учительской фуражке, с бархатного околыша которой он тщательно удалял все время какие-то пылинки, его обиженный голос и полувопросительные интонации, которыми он страховал себя на случай провала своих предложений, весь его вид эпилептика по профессии, действовал мне на нервы» (Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 411). Ср. также в дневнике Л. В. Горнунга, 18.2.1919 г. посетившего Крученых по поручению Б. Л. Пастернака: «Поднялся без лифта на восьмой этаж жилого дома во дворе ВХУТЕМАСа. Позвонил. Долго никакого ответа. Потом шаги. Потом голос Крученых. Не сразу открыв дверь, он предстал передо мной в одном нижнем белье, это в пятом-то часу дня. Он провел меня комнату и предложил сесть на ворох книг на диване, а сам начал одеваться» (Горнунг Л. В. Встреча за встречей // Литературное обозрение. 1990. № 5. С. 105).

          С. 40 промышлял перекупкой книг — они прославятся — ср. со свидетельством художницы Марии Синяковой: «Он — барахольщик, у меня подбирает всякий мусор. Он ходил ко мне годами, забирал всякие ненужные рисунки, и ко всем он так ходил. Он ни на что не обижается, что бы ему ни говорили. Он ходит к каждому писателю и забирает всякие книжечки, автографы» (Синякова М. «…Это человек, ищущий трагедии» // Вопросы литературы. 1990. Апрель. С. 267). О коллекционерской деятельности А. Крученых, благодаря которой сохранились творческие автографы многих писателей и поэтов (в том числе — самого К.) см.: Сто альбомов (Коллекция А. Е. Крученых). Сообщ. Н. Г. Королевой // Встречи с прошлым. Вып. 3. М., 1980.

          С. 40 мелкой картежной игрой — ср. в мемуарах И. Емельяновой: «Он часто забегал к нам по вечерам <…> поиграть в карты (игрок он был очень азартный и… лукавый), порыться в книгах» (Емельянова И. Легенды Потаповского переулка. М., 1997. С. 27). За карточным столом К. изображает А. Крученых в ТЗ. С. 353.

          С. 40 где охотно читал — мальчика-старичка — Ср. в ст-нии В. Нарбута «Пасхальная жертва», 1913 (которое далее цитируется в «АМВ»): «…душа моя ребенка-старичка» (подсказано нам В. Беспрозванным). О голосе А. Крученых см. в шуточной надписи К. на сотенной купюре 1910 г., подаренной им автору строки «Дыр, бул, щыл»: «Не имей сто рублей, имей сто друзей — большевиков. Алеше Крученых <—> мудрый Валентин Катаев в 1928 году. Ах, отчего не в 1914 году простонал Алеша рыбьим голосом» (ИМЛИ. Ф. 411. Оп. 1). Ср. также в воспоминаниях М. Н. Бурлюк: «Крученых производил впечатление мальчика, которому на эстраде хочется расшалиться и то бросать в публику графином с водой или же вдруг начать кричать, развязав галстух, расстегнув манжеты и взъерошив волосы. Голос Алексей Елисеевич в то время имел пискливый, а в характере особые черты чисто женской сварливости» (Бурлюк М. Н. Первые книги и лекции футуристов (1909–1913) // Бурлюк Д. Д. Фрагменты из воспоминаний футуриста. Письма. Стихотворения. СПб., 1994. С. 284).

          С. 40 Он весь был как бы заряжен — поэзии. — ср. с мнением О. Мандельштама, высказанным в заметке «Литературная Москва» (1922): «Что же происходит в лагере чистого изобретенья? Здесь, если откинуть совершенно несостоятельного и невразумительного Крученых, и вовсе не потому, что он левый и крайний, а потому, что есть же на свете просто ерунда (несмотря на это, у Крученых безусловно патетическое и напряженное отношение к поэзии, что делает его интересным как личность)» (Цит. по: Мандельштам. С. 276).

          С. 40–41 Перемахнув через Пикассо голубого периода — в разных плоскостях — см., например, экспериментальную работу Пабло Пикассо «Мужчина со скрипкой» (1911–12).

          С. 41 молодые вхутемасовцы — абстракционизм — подробно о деятельности Василия Васильевича Кандинского (1866–1944) и его взаимосвязях с молодыми русскими авангардистами см., например,: Hahl-Koch J. Kandinsky’s Role in the Russian Avant-Garde // The Avant-Garde in Russia. 1910–1930. New Perspective. Los Angeles, 1980.

          С. 41 Царили Лавинский, Родченко, Клюн… — Лавинский Антон Михайлович (1893–1968), Родченко Александр Михайлович (1891–1956), Клюн Иван Васильевич (наст. фамилия Клюнков, 1873–1943) — художники-авангардисты. Лавинский и Родченко входили в ближайшее окружение В. Маяковского.

          С. 41 К этому времени — приобщало меня к революции. — визит В. И. Ленина и Н. К. Крупской в коммуну студентов ВХУТЕМАСа 25.02.1921 подробно описан в мемуарах: Сонькин С. Я. // О Маяковском).

          С. 41 на седьмом этаже, под самой крышей — на самом деле — на девятом. Бессознательная (или сознательная) ошибка К. возможно восходит к шутке Н. Асеева, запомнившейся современникам: Н. Н. Асеев «Я знал корпус, где на “верхотурье”, как он сам говорил: “на седьмом небе”, жил Асеев» (Железнов П. // Об Асееве. С. 95). Ср. далее в «АМВ» о квартире Асеева: «с поднебесной высоты седьмого этажа». Точный адрес Асеевых был: Мясницкая, 21, кв. 18.

          С. 41 со своей красавицей женой Ладой — на самом деле — Ксенией Михайловной Асеевой (урожд. Синяковой) (1893–1985). Имя «Лада» попало в «АМВ» из ст-ния Н. Асеева «Русская сказка» (1927), обращенного к Ксении Синяковой (где оно, впрочем, именем не является): «Говорила моя забава, // моя лада, любовь и слава…».

          С. 41 бывший соратник и друг мулата по издательству «Центрифуга», а ныне друг и соратник Командора — Николай Николаевич Асеев (1889–1963). Ср. в письме Н. Асеева к Ф. Ф. Майскому (от 28.9.1943 г.): «…знакомство и молодая дружба с Б. Пастернаком. Но все затмило знакомство с Маяковским, сразу как-то пришедшимся по душе» (Асеев Н. Н. Родословная поэзии. Статьи. Воспоминания. Письма. М., 1990. С. 411). Издательство «Центрифуга», объединившее группу младофутуристов, отколовшихся от изд-ва «Лирика», было основано в феврале-марте 1914 г. по инициативе Сергея Павловича Боброва (1889–1971). О взаимоотношениях Пастернака и Асеева в позднесоветскую эпоху см. в мемуарах В. Т. Шаламова: «“Асеев. — Борис Леонидович говорит грустно и негромко. — Асеев. Бывший товарищ. Чужой, совсем чужой человек. Лефовские круги я вспоминаю с отвращением. Пусть переводы, пусть случайная работа — только не лефотворчество. Искусство гораздо серьезней и требует совсем других качеств, чем думали Маяковский и Асеев» (Встречи с прошлым. Вып. 6. М., 1988. С. 297). Ср. также фрагмент об Асееве (чье имя деликатно не называется) в автобиографическом очерке Б. Пастернака «Люди и положения» (1956–57): «…один будущий слепой его [Маяковского — Коммент.] приверженеец показал мне какую-то из первинок Маяковского в печати. Тогда этот человек не только не понимал своего будущего бога, но и эту печатную новинку показал мне со смехом и возмущением, как заведомо бездарную бессмыслицу» (Пастернак. С. 453). Тем не менее, Асеева уже в послевоенные годы попрекали дружбой с Пастернаком. Из выступления А. А. Фадеева 1946 г. на заседании Президиума правления ССП СССР, посвященном Постановлению ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград»: «Н. Асеев высказал здесь много прекрасных мыслей. Но возьмите его отношение к Пастернаку — вот пример, когда ради приятельских отношений мы делаем уступки. Б. Пастернак не такой старый человек, как Ахматова, — почти наш сверстник, он рос в условиях советского строя, но в своем творчестве он является представителем того индивидуализма, который глубоко чужд духу нашего общеста. С какой же стати мы проявляем своего рода угодничество по отношению к человеку, который в течение многих лет стоит на позиции неприятия нашей идеологии» (Литературная газета. 1946. 7 сентября. С. 3).

          С. 42 «Есть у нас еще — но семья». — из ст-ния В. Маяковского «Юбилейное» (1924). В ТЗ приводится недобрая шутка Маяковского о Н. Асееве:
«— Коля — звезда первой величины.
— Вот именно. Первой величины, четырнадцатой степени» (ТЗ. С. 383).

          С. 42 Справа от упомянутого перекрестка — под началом Луначарского. — два корпуса так называемого «дома “России”» и поныне господствуют на Сретенском бульваре (д. № 6). Страховая компания «Россия» выстроила доходный дом в 1902 г. (арх. Н. Проскурнин). Решетка ограды, соединяющей корпуса здания в Боброве переулке, и сейчас украшена вензелем «СОР» — «страховое общество “Россия”». После Октября 1917 г. в здании разместились многочисленные советские учреждения. С 1920 по 1925 гг. здесь работал Наркомпрос; в доме помещались Главлит, Главполитпросвет, Главное артиллерийское управление, редакции некоторых журналов (в том числе тех, где сотрудничал К.).

          С. 42 изображенные Командором в стихотворении «Прозаседавшиеся» <1922>, так понравившемся Ленину. — «На заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда металлистов 6 марта 1922 г. Владимир Ильич очень одобрительно отозвался о стихотворении Маяковского “Прозаседавшиеся”, напечатанном тогда в “Известиях”. “Не знаю, как насчет поэзии, — сказал Владимир Ильич, — а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно”» (Малкин Б. Ф. // О Маяковском. С. 151).

          С. 42 под началом Луначарского. — Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) был наркомом просвещения в советском правительстве, начиная с 1917 г. В мемуарной новелле М. Б. Чарного описано посещение К., Ю. Олешей, Б. Пастернаком и другими советскими литераторами квартиры Луначарского в мае 1933 г. (См.: Чарный М. Б. Последний вечер у Луначарского // Чарный М. Б. Время и его герои. Встречи с писателями и книгами. М., 1973).

          С. 42 товарный двор главного Почтамта находился позади самого здания почтамта. Неслучайно «Меншикову башню» именовали церковью на дворе почтамта.

          С. 42 першеронов — так называлась тяжеловозная порода лошадей, выведенных во Франции, в XIX в., в районе Перш.

          С. 43 Харитоньевский переулок — Большой Харитоньевский переулок соединяет Чистопрудный бульвар и Садовое кольцо. Название получил по церкви св. Харитония XVII в., которая была снесена в 1935 г. В переулке сохранились замечательные памятники московской старины: палаты Ратманова (XVII в.), позднее принадлежавшие Сухово-Кобылиным, и палаты П. Шафирова, владельцами которых в 1727–1917 гг. были князья Юсуповы — здесь в 1801–1803 гг. проходили ранние детские годы А. С. Пушкина (вообще московское детство поэта связано в первую очередь с этим местом города). Неслучайно именно «у Харитонья в переулке» поселил Пушкин в «Евгении Онегине» приехавшую в Москву Татьяну Ларину. Еще в 1930-е гг. в Большом Харитоньевском переулке стоял старый дворянский дом, который местные жители считали «домом Лариных» (не сохранился). Некоторое время в переулке жил Е. Боратынский; в 1826 г. он венчался в церкви Харитония.

          С. 43 в одном из которых — Мыльниковом — и прочие. — Мыльников переулок (ныне — ул. Жуковского) расположен параллельно Чистопрудному бульвару и соединяет Большой Харитоньевский переулок и ул. Макаренко (бывший Лобковский переулок). «Мыльниковым» переулок был назван по фамилии одного из домовладельцев (имя Н. Е. Жуковского, одного из отцов российской авиации, переулок получил в 1936 г.). Точный адрес К. в Мыльниковом переулке был: д. 2, кв. 2а. Ее описание см. в мемуарах А. И. Эрлиха: «…квартира из двух маленьких, но настоящих и вполне благоустроенных комнат с гардинами и занавесками, с мебелью, с чайным и обеденным сервизами, даже с домашней работницей, ведавшей всем холостым хозяйством» (Эрлих. С. 57). Доходный дом, где проживал К. был построен в 1905 г., архитектором П. Ушаковым.

          С. 43 друг — Илья Арнольдович Ильф (наст. фамилия Файнзильберг, 1897–1937), который был знаком с К. еще по одесскому кружку «Коллектив поэтов». Членами этого кружка были также Ю. Олеша, Э. Багрицкий, Л. Славин, З. Шишова, А. Фиолетов и др. Ю. Олеша вспоминал: «Существовал в Одессе в 1920 году “Коллектив поэтов”. Это был своего рода клуб, где, собираясь ежедневно, мы говорили на литературные темы, читали стихи и прозу, спорили, мечтали о Москве <…> Однажды появился у нас Ильф. Он пришел с презрительным выражением на лице, но глаза его смеялись, и ясно было, что презрительность эта наигранна» (Олеша Ю. К. // Об Ильфе и Петрове. С. 27). В Москве дружба К. с Ильфом еще более окрепла, и продолжалась эта дружба до самой смерти Ильфа, свидетелм которой К. довелось стать (См.: У гроба // Литературная газета. 1937. 15 апреля. С. 1). Некролог К. об умершем писателе назывался «Добрый друг» (Правда. 1937. 14 апреля. С. 6).

          С. 43 наследник — Лев Исаевич Славин (1896–1984), Л. И. Славин чей самый известный роман назывался «Наследник» (1930). Со Славиным К. был знаком еще в Одессе. В Москву Славин переехал в 1924 г. и так же как К. начал активно печататься в газете «Гудок». Приятельские отношения К. со Славиным длились всю его жизнь. Ср. в мемуарах И. Гофф: «Лев Славин, живший через дорогу, в маленькой, похожей на сторожку, даче, приходил поговорить, повспоминать» (Гофф. С. 20).

          С. 43 Мыльников переулок — полковника Римана. — в 1898 г. в Лобковском переулке (ныне — ул. Макаренко) было выстроено здание для училища И. Фидлера (арх. С. Эйбушитц). В конце октября 1905 г. здесь сформировался Совет революционных дружин, а в декабре большевистская конференция, проходившая в здании училища, взяла курс на вооруженное восстание. 9 декабря правительственные войска взяли здание штурмом. В бою погибли 3 дружинника, 15 были ранены. Здание было разгромлено, около ста человек было арестовано. 10 декабря на улицах Москвы появились баррикады — началось восстание.

          С. 43 Следующим за Мыльниковым — Пешковой — квартира Е. П. Пешковой находилась в солидном шестиэтажном доходном доме в Машкове переулке (д. № 1а). Дом построен в 1911 г. архитекторм Г. Гельрихом. В 4-комнатной квартире на 4-м этаже М. Горький периодически жил и работал в начале 20-х гг.

          С. 43 Здесь в высоком, многоквартирном — вместе с тем усыплявшей воображение. — отсылка к соответствующему фрагменту очерка М. Горького «В. И. Ленин» (1924) (См.: Горький М. Собр. соч.: в 30-ти тт. Т. 17. М., 1952. С. 39–40).

          С. 43–44 Запомнилось, как однажды — в Машков переулок. — Максим Горький (наст. имя и фамилия Алексей Максимович Пешков, 1868–1936) высоко оценил раннюю прозу К. 9.01.1927 он писал Д. А. Лутохину из Сорренто: «Вы не обратили внимания на повесть Валентина Катаева “Растратчики”, помещенную в 10–12-й книгах “Кр<асной> нови”? Очень талантливая вещь» (Горький М. Неизданная переписка. М., 1976. С. 422). В Москву из Италии Горький впервые после 1917 г. прибыл 28.5.1928 г. «В час дня приезжает в Москву. На перроне Белорусского вокзала в честь Горького выстроен почетный караул красноармейцев и пионеров. Горького встречают представители партии и правительства: К. Е. Ворошилов, С. Орджоникидзе, А. В. Луначарский, Ем. Ярославский, М. М. Литвинов, А. С. Бубнов, писатели А. С. Серафимович, Ф. В. Гладков, Вс. Иванов, Л. М. Леонов и др. <…> С вокзала Горький едет на квартиру Е. П. Пешковой — Машков переулок, № 1, кв. 16» (Летопись жизни и тв-ва А. М. Горького. Вып. 3. 1917–1929. М., 1959. С. 617–618). Ср. в мемуарах Ф. Ф. Раскольникова: «Однажды в Машковом переулке, на квартире Екатерины Павловны Пешковой, где тогда останавливался Горький во время приезда в Москву, в небольшой столовой собралась группа писателей <…> Всеволод Иванов, Юрий Олеша, Валентин Катаев и Владимир Лидин расположились вокруг стола и на широкой низкой тахте» (Раскольников Ф. Ф. О времени и о себе. Л., 1989. С. 461).

          С. 44 рассыпая из-под колес искры — «Аннушки» — первые трамваи начали движение по улицам Москвы в 1899 г. Линия «А» вступила в действие в 1911 г. Маршрут трамвая «А» был первоначально одним из самых длинных. До 1995 г. маршрут пролегал от ул. Зацепа до «Мясницких ворот». «Аннушка» вновь пошла по Москве в 1997 г.; конечные остановки — «Мясницкие ворота» и «Калужская площадь».

          С. 44 Но лучше всего — Архангельский переулок, получивший свое название по знаменитой «Меншиковой башне», церкви архангела Гавриила. В переулке можно видеть два интереснейших храма — Меншикову башню и церковь Феодора Стратилата, построенную И. Еготовым в начале XIX в. Переулок связан с жизнью ряда выдающихся деятелей русской культуры. Так, в д. 13/11, в 20-е-30-е гг. проживал инженер В. Г. Шухов, автор первой московской телебашни на Шаболовке, «Шуховой башни», навеса-перекрытия над путями Киевского вокзала и других сложных конструкций.

          С. 44 помещалась редакция — «Красная новь», в доме № 14. В. И. Ленин дважды печатался в научно-публицистическом отделе этого журнала.

          С. 44 с наиболее опасным соперником Командора — ср., например, у И. В. Ильинского: «…та часть молодежи, которая признавала Маяковского, отворачивалась от Есенина и наоборот <…> разница усугублялась диспутами и поэтическими спорами-поединками между этими поэтами с выпадами друг против друга» (Ильинский И. В. // О Маяковском. С. 293).

          С. 44 «Разбуди меня — поэт». — неточно цитируется ст-ние С. Есенина «Разбуди меня завтра рано…» (1917).

          С. 44–45 Он был в своей легендарной заграничной поездке — турне по Европе и Америке. — С. Есенин женился на Айседоре Дункан (1877–1927) в 1921 г. «В 22 году вылетел на аэроплане в Кенигсберг. Объездил всю Европу и Северную Америку» (Есенин С. А. Сергей Есенин // Есенин С. А. Собр. соч.: в 5-ти тт. Т. 5. М., 1962. С. 14). О танцевальном выступлении Дункан под пение залом (а не «под звуки оркестра») «Интернационала» на сцене Большого театра 7 ноября 1921 г., см., например, в мемуарах И. И. Шнейдера (Шнейдер И. Встречи с Есениным. Воспоминания. М., 1965. С. 38–39). Студия Дункан в Москве находилась по адресу: Пречистенка, 20.

          С. 45 «Один из больших остряков того времени» — по-видимому, «большой остряк» (ТЗ. С. 351), поэт-сатирик Арго (наст. имя и фамилия Абрам Маркович Гольденберг, 1897–1968). Приведем здесь шуточное стихотворение Арго 1928 г., обращенное к Ю. Олеше («Зубило») и сохранившееся в альбоме, составленном А. Е. Крученых (РО ГЛМ. Ф. 139. Оп. 1. Д. 20. Л. 15):

    Гип-гип-гип-ура Зубило
    Чтоб тебя хоть
              раз
              убило!

          С. 45 Она была далеко не развалина, а еще хоть куда! — «Дункан показалась мне крупной и монументальной, с гордо посаженной царственной головой, облитой красноватой медью густых, гладких, стриженых волос» (Шнейдер И. Встречи с Есениным. Воспоминания. М., 1965. С. 7); «Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом» (Горький М. // О Есенине. Т. 2. С. 6); «…увядающее лицо, полное женственной прелести» (Крандиевская-Толстая Н. // Там же. С. 14).

          С. 45 о публичных драках с эксцентричной американкой — ср., например, у Н. В. Крандиевской-Толстой: « — Любит, чтобы ругал ее по-русски, — не то объяснял, не то оправдывался Есенин, — нравится ей. И когда бью — нравится. Чудачка!
— А вы бьете? — спросила я.
— Она сама дерется, — засмеялся он уклончиво» (Крандиевская-Толстая Н. // О Есенине. Т. 2. С. 16).

          С. 46 «как денди лондонский одет» — из 1-ой главы романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

          С. 46 Он был в скромном москвошвеевском костюме, впрочем при галстуке — как на широко растиражированной фотографии, В. Казин где Василий Казин снят рядом с С. Есениным.

          С. 46 «Мой отец — вызваниваю сеть». — начальные строки ст-ния В. Казина 1923 г.

          С. 46 сын водопроводчика из Немецкой слободы — Василий Васильевич Казин (1898–1981) жил в Москве по адресу: Девкин переулок, д. 20, кв. 11. Девкин пер. (с 1922 г. официально назывался Бауманский пер.) — один из переулков Немецкой слободы, у Покровской улицы (с 1918 г. — Бакунинская ул.). Ср. в письме С. Есенина к Казину из Ленинграда (от 28.6.1924 г.): «Ах, если бы сюда твой Девкин переулок» (Есенин С. А. Собр. соч.: в 5-ти тт. Т.5. С. 176).

          С. 46 «Живей, рубанок, шибче шаркай — кудрях»… — начальные строки ст-ния В. Казина «Рубанок» (1920).

          С. 46 и даже Андреем Белым. — ср. с признанием самого В. Казина: «Настоящим наставником своим я назвал бы Андрея Белого. Он вел курс стихосложения в литературной студии Пролеткульта, где я учился в 1918–1920 годах <…> Как он рассказывал о Пушкине! Заставлял вслушиваться в звукопись:

    Шипенье пенистых бокалов
    И пунша пламень голубой…

Ему, Андрею Белому, обязан я своим [далее Казин приводит первую строфу ст-ния “Живей, рубанок, шибче шаркай…” — Коммент.]» (Цит. по: Богомолов Н. А. Андрей Белый и советские писатели. К истории творческих связей // Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М., 1988. С. 319). Отметим, что Андрей Белый в письме к П. Н. Зайцеву от 1.6.1933 г. чрезвычайно высоко оценил роман К. «Время, вперед!»: «В совершенном восторге от романа В. Катаева “Время, вперед”; непременно прочтите» (Минувшее. Исторический альманах. 15. М.–СПб., 1994. С. 329).

          С. 47 сочинитель «Радуницы» — дебютной книги стихов С. Есенина, вышедшей в Петрограде, в 1915 г.

          С. 47 лицо русского херувима — расхожее сравнение: «…окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом» (Изряднова А. Р. // О Есенине. Т. 1. С. 144).

          С. 47 молодого мужчину — выпукло, как горшок. — этот портрет С. Есенина подозрительно напоминает известную фотографию поэта 1925 г. (См. ее воспроизведение, например,: Есенин С. А. Собр. соч.: в 5-ти тт. Т. 3. Между С. 112 и 113).

          С. 47 еще с 1916 года, когда прочитал его стихотворение «Лисица», которое было впервые напечатано не в 1916, а в 1917 г.: в 10 номере «Нивы» (от 18 марта). На первую мировую войну К. пошел добровольцем зимой 1915 г. Ср. в его автобиографии: «В 1915 г., наскоро развязавшись с гимназией, я поступил вольноопределяющимся в действующую армию, в 64-ю артиллерийскую бригаду, где и пробыл с небольшим перерывом до лета 1917 г.» (Катаев В. П. Автобиография // Советские писатели. Автобиографии: в 2-х тт. Т. 1. М., 1959. С. 538).

          С. 47 «Плюйся ветер — хулиган». — из ст-ния «Хулиган» (1920).

          С. 47 «С бандитами жарю спирт» — из ст-ния «Да! Теперь решено. Без возврата…» (1922–23).

          С. 48 положенный передо мною Буниным и казавшийся окончательным. — К.-поэт считал себя учеником Ивана Алексеевича Бунина (1870–1953) — главного героя катаевской мемуарной книги ТЗ. В своих «Окаянных днях» Бунин писал о К.: «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорит: “За 100 тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…”» (Бунин И. А. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. М., 1990. С. 121).

          С. 49 …я бы мог назвать — Елисей… — еще одно ходовое сравнение из мемуаров о поэте. Ср., например, у Пимена Карпова о «златокудром Леле — Есенине» (Карпов П. Пламень. Русский ковчег. Из глубины. М., 1991. С. 323) и еще более близкое к катаевскому прозвищу — у Б. Л. Пастернака: «Есенин к жизни своей отнесся как к сказке. Он Иван-царевичем на сером волке перелетел океан и, как жар-птицу, поймал за хвост Айседору Дункан» (Пастернак Б. Л. Люди и положения // Пастернак. С. 455–456). Ср. с наблюдением из дневника композитора националиста Георгия Свиридова 1978 года: очерк Пастернака «Люди и положения» «является конспектом [курсив Г. Свиридова — Коммент.] несравненно более талантливым и несравнимым в художественном отношении с романом Катаева “Алмазный мой венец”. В этой последней книге, как выясняется, нет ни одной собственной мысли. Все оценки взяты из статьи Пастернака» (Свиридов Г. Музыка как судьба. М., 2002. С. 308). За указание на этот источник приносим благодарность С. И. Субботину.

          С. 49 замечательный рассказ «Железное кольцо» — это произведение К. было опубликовано в литературном приложении № 54 к № 343 газеты «Накануне» (от 27.5.1923 г.), с подзаголовком: «рассказ мрачного романтика».

          С. 49 я так ясно представил себе — масонами соседней ложи — церковь архангела Гавриила была построена А. Меншиковым в своей усадьбе в 1704–1707 гг. Руководил работами, скорее всего, известный зодчий Иван Зарудный. В строительстве храма принимали участие швейцарские и итальянские архитекторы и мастера. «Башня» превзошла по высоте на 1,5 сажени Ивана Великого и стала самым высоким сооружением в Москве. В 1723 г. в церковь ударила молния, начался пожар и вся верхняя часть храма сгорела. Восстановительные работы были проведены лишь в 1773–1779 гг. по инициативе масона Г. З. Измайлова. В интерьере церкви появилась масонская символика. Церковь, видимо, служила местом проведения масонских собраний. В середине XIX в. масонские знаки в «Меншиковой башне» были ликвидированы по предписанию митрополита Филарета. Недалеко от этого места была расположена знаменитая масонская «Новиковская» типография (дом в Кривоколенном переулке не сохранился).

          С. 49 и зеленоватые стволы деревьев — где же в Москве найдешь платаны? — платаны в Москве, действительно, не растут. О них см. в мемуарном очерке Т. Тэсс, посвященном К.: «В одном рассказе я упомянула о Приморском бульваре в Одессе, на котором цвели каштаны <…> Бросив на меня беглый взгляд узких внимательных глаз, он сказал:
— А на Приморском бульваре, между прочим, не каштаны, а платаны» (Тэсс Т. Друзья моей души. М., 1982. С. 229).

          С. 50 А в начале Чистых прудов — не требует разъяснений. — в несохранившемся здании на Чистопрудном бульваре у Мясницких ворот, примерно там, где сейчас находится входной вестибюль на станцию метро «Чистые пруды», располагалась пивная И. Малинникова (Чистопрудный бульвар, д. 28, пом. 10).

          С. 50 — Богом тебе клянусь — в семьдесят! — ср. с репликой С. Есенина из мемуаров А. И. Тарасова-Родионова: «— Нет, Дункан я любил. Только двух женщин я любил, и второю была Дункан <…> Эту Зинаиду Райх и Дункан» (Тарасов-Родионов А. И. Последняя встреча с Есениным / Публ. С. В. Шумихина // Минувшее. Исторический альманах. 11. М.–СПб., 1992. С. 367).

          С. 50 — и какую-то женщину — «Черного человека». — «И какую-то женщину // Сорока с лишним лет, // Называл скверной девочкой // И своею милою» (Из поэмы Есенина «Черный человек», 1925).

          С. 50 памятник Грибоедову был установлен в начале Чистопрудного бульвара в 1959 г. (скульптор А. Мануилов, арх. А. Заварзин).

          С. 50 Примерно за полтора года — птицелова. — Э. Багрицкий переехал в Москву не «года за полтора до самоуничтожения» С. Есенина, а в том же 1925 г., в котором Есенин покончил с собой. Согласно свидетельству С. И. Липкина, «Багрицкий рассказывал, что как-то к нему пришел Катаев и сказал: “Я купил тебе билет до Москвы”. И он поехал. Единственное, что взял из Одессы, это клетку со щеглом» (Липкин). «Когда мы жили в Кунцеве, я заметил, что Катаев при мне у Багрицкого не бывал — они были в ссоре, хотя именно Катаев сыграл большую роль при переезде Багрицкого в Москву. Ни с одним, ни с другим я никогда не обсуждал эту тему» (Там же). Всe же, Липкин предположил, что Багрицкого и К. рассорил рассказ последнего «Бездельник Эдуард» (1925), где иронически изображена история женитьбы Багрицкого (в рассказе — Эдуарда Тюкина) на Л. Г. Суок (См.: Липкин С. И. Катаев и Одесса // Знамя. 1997. № 1. С. 212). Ср. об этом рассказе в мемуарной заметке П. Г. Антокольского: «Еще не зная его стихов, мы познакомились с Багрицким, с “бездельником Эдуардом”, как с героем литературного произведения, — в рассказе В. Катаева» (Антокольский П. Мир поэта // Литературная газета. 1939. 15 февраля. С. 2). Ср. в мемуарной книге Э. Л. Миндлина: «Земляки Катаева — писатели-одесситы — предупреждали, что прототип Эдурда Тачкина» — «поэт Эдуард Багрицкий — скоро прибудет в Москву и мы все увидим тогда, что это за поэт! И ахнем <…> Мы зачитывались рассказами Катаева о бездельнике Эдуарде и ждали приезда Багрицкого» (Миндлин. С. 130). Если принять версию С. И. Липкина, получается, что Багрицкий и К. не общались, начиная с самого переезда автора «Птицелова» в Москву.

          С. 50 Он уже был женат на вдове военного врача. — Э. Багрицкий женился на Лидии Густавовне Суок (1895–1969) в 1920 г. С Суок его познакомил К. См. портрет Л. Суок в «Бездельнике Эдуарде»: «…скромно зачесанная, толстенькая, с розовыми ушками, похожая на большую маленькую девочку в пенсне» (БЭ. С. 12).

          С. 50 У него недавно родился сын, Всеволод Эдуардович Багрицкий (1922–1942), впоследствии также ставший поэтом.

          С. 50 Жена его — со складками и пояском. — ср. в «Бездельнике Эдуарде»: «Эдуард был одет в чистенькую рубашечку и детские брючки, сшитые из старой Лидочкиной юбки. Кокетливый дешевенький галстучек висел у него на тощей шее» (БЭ. С. 37).

          С. 50 Он был женат — со складками и пояском. — воспроизводится литературная ситуация «Обломов» (Багрицкий) — «вдова Пшеницына» (Лидия Суок).

          С. 50 Он жил стихотворной, газетной поденщиной — еще сохранились. — в эти годы Э. Багрицкий печатался в газетах «Одесские известия», «Моряк», «Шквал», «Станок» и др.

          С. 50–51 Его пожирала — селитренный дым. — ср. в записях Ю. Олеши: «От бронхиальной астмы лечатся так называемым абиссинским порошком, который курят, как табак. Запах этого курения стоял в московской квартире Багрицкого. Припадки астмы повторялись у него довольно часто, и, приходя к нему, я почти всегда застигал его в неестественной, полной страдания позе. Он сидел на постели, упершись руками в ее края, как бы подставив упоры под туловище, готовое каждую секунду сотрястись от кашля и, казалось, изо всех сил удерживаемое от этого человеком» (Олеша 2001. С. 170).

          С. 51 и стука швейной машинки — «Швейная машинка была продана» (БЭ. С. 37).

          С. 51 его окружали — он был божеством. — ср. в мемуарах одного из молодых тогда одесских стихотворцев: «…я принял отважное решение, отправился на Пушкинскую улицу, в редакцию “Одесских новостей” <…> меня принял высокий, с седым вихром, чуть сутулый консультант в мятых парусиновых брюках и толстовке, — одет не по-зимнему. Рукой с необычайно длинными ногтями он отстранил мою тетрадку, сказал, хрипло дыша: “Стихи надо читать вслух” <…> “Так слушайте. Багрицкий буду я. Вы ничего не знаете. Приходите ко мне в воскресенье вечером на Дальницкую. Вам известно, где находится джутовая фабрика?” — “Да, в конце Молдаванки, за Степовой”.

Я пришел по указанному адресу. Халупа. Прихожей не было. Дверь вела сразу в комнату. Она освещалась сверху, фонарем, под которым стояло корыто (или лоханка): видимо фонарь протекал, южные зимы часто дождливые. Постепенно я привыкал к темноте. Увидел Лидию Густавовну, молодую, в пенсне, возившуюся у “буржуйки” <…> Маленький мальчик Сева пытался выстрелить из игрушечного ружья. Багрицкий, полулежа на чем-то самодельном, стал мне читать поэтов двадцатого века — Блока, Анненского, Ходасевича, Мандельштама, Клюева, Гумилева <…> Его чуть хриплый, задыхающийся голос стал неожиданно звонок, певуч, крепок. До сих пор этот голос живет в моих ушах блоковскими “Шагами командора”, “Коллежскими асессорами” Случевского» (Липкин С. И. Страничка автобиографии // Липкин С. И. Декада. М., 1990. С. 6–7).

          С. 51 литературный кружок «Потоки» — (полное название — «Потоки Октября») был организован при Одесских железнодорожных мастерских в первой половине 1920-х гг. «…к названию кружка “Потоки”» Багрицкий «прибавлял два слова и говорил: “Потоки патоки и пота”» (Данилов Н. // О Багрицком 1973. С. 79).

          С. 51 «Что слава? — певца» — каламбурно обыгрываются пушкинские строки из ст-ния «Разговор книгопродавца с поэтом» (1824): «Что слава? — Яркая заплата // На ветхом рубище певца».

          С. 51 — За такие остроты — нашей компании. — ср. в мемуарах З. Шишовой: «…мы <…> вели себя как передравшиеся щенки. Ругали друг друга за каждую слабую (по нашим тогдашним понятиям) строку, подмечали слащавость, подражательность. Писали друг на друга пародии» (Шишова З. К. // Об Олеше. С. 37–38). Ср. также в мемуарах П. Ершова: «Катаев обычно рубил с плеча, безжалостно критикуя слабые места. Олеша же, маленький, коренастый, ширококостный, задирал дрыгающие ножки в несоразмерно больших ботинках, морщился не то от смеха, не то от боли и жалобно стонал: ой, плохо! ох, как плохо…» (Зеленая лампа. С. 3).

          С. 51–52 Он посмотрел на увеличенный — Канцлер! — в рассказе К. «Бездельник Эдуард» фигурирует «большой портрет» Лидочкиного «покойного мужа, бородатого военного врача с портупеей через плечо» (БЭ. С. 14). Ср., однако, в записях Г. И. Полякова: «Багрицкая вспоминает, как в первые годы военного коммунизма, когда нечем было топить печь, [Багрицкий — Коммент.] без всякого сожаления сжег портрет ее первого мужа» (Спивак. С. 129).

          С. 53 «…молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели…» — из ст-ния Ал. Блока «На железной дороге» (1910).

          С. 53 Тогда я выложил — как паркет. — ср. с рассказом Л. Г. Багрицкой в изложении Г. И. Полякова: «В период жизни в Одессе был один знакомый литератор по фамилии Харджиев. Багрицкий донашивал его старые вещи. Когда Багрицкий уезжал с Катаевым в Москву, Катаев взял два билета в международный вагон. Жена постаралась одеть Багрицкого получше, сшила ему брюки. Но нижнего белья не было. И вот, в последний момент, когда Багрицкий должен был ехать на вокзал, он с ужасом подумал о том, что в международном вагоне нужно будет, по всей вероятности, раздеваться на ночь, а он едет без нижнего белья. Харджиев, который был с ним в это время, срочно поехал домой и привез ему на вокзал кальсоны и нижнюю рубашку, их Багрицкий должен был одеть [так! — Коммент.] в поезде, вечером в уборной» (Спивак. С. 186). Николай Иванович Харджиев (1903–1996) — видный советский филолог и искусствовед. Стоит обратить внимание на то, как тщательно и предусмотрительно Багрицкие и Харджиев скрывали от насмешливого К. факт отсутствия у Багрицкого нижнего белья: в результате эпизод с кальсонами не вошел в «АМВ».

          С. 54 Я уж не говорю о купании в море: это исключалось. — ср. с изумленным свидетельством С. И. Липкина: «Оказалось, что певец моря не умеет плавать» (Липкин).

          С. 54 на «Чайку» — об этой яхте и, может быть, об этой же прогулке, состоявшейся летом 1918 г., написано ст-ние Зинаиды Шишовой «Чайка» (обращенное к А. Фиолетову). Процитируем его полностью (по книге: Шишова З. Пенаты. Стихи. Одесса, 1919. С. 18):

    Пахнут липовыми сотами
    Золотые облака.
    Не следит за поворотами
    Утомленная рука.

    Мысли золотом расплавлены,
    Будто все навеселе,
    Будто ты поешь, поставленный
    Самый пьяный на руле!

          С. 54 …на «Чайку» налетал — никогда в жизни не ступит на борт корабля. — ср. с рассказом К., записанным Г. И. Поляковым: «Как-то (это было примерно в 1918 г.) поехали в небольшой яхте в открытое море. Когда начался шквал, Багрицкий безумно испугался, лег на палубу, невозможно было его вытащить» (Спивак. С. 136). Ср., однако, со свидетельством Л. Г. Багрицкой о своем муже: «Не был совершенно подвержен морской качке. Мог переносить сильную морскую качку, например, во время бури, без всяких неприятных ощущений» (Спивак. С. 119). Ср. также в мемуарной заметке Б. В. Бобовича о Багрицком: «Лежа в лодке, он декламировал. Было тихо, совсем тихо… Лишь однотонно и скупо поскрипывали борта нашей лодки» (Бобович Б. Юность // Литературная газета. 1939. 15 февраля. С. 2).

          С. 55 «…рассыпанные кудри Гончаровой — медовые глаза». — из ст-ния Э. Багрицкого «О Пушкине» (1924).

          С. 55 единственное свое горькое любовное стихотворение — открыто изменила ему с полупьяным офицером. — упоминаемое К. ст-ние Э. Багрицкого, по-видимому, не сохранилось. История, рассказанная в этом эпизоде, послужила сюжетной основой для поэмы Багрицкого «Февраль» (1933–1934). Ср. в мемуарах Ф. М. Левина, где приводится такой монолог поэта: «Я пишу поэму. Поэма эта о себе самом, о старом мире. Там почти все правда, все это со мной было <…> когда я увидел эту гимназистку, в которую я был влюблен, которая стала офицерской проституткой, то в поэме я выгоняю всех и лезу к ней на кровать. Это, так сказать, разрыв с прошлым, расплата с ним. А на самом-то деле я очень растерялся и сконфузился и не знал, как бы скорее уйти» (Левин Ф. //О Багрицком 1936. С. 375–376). Отметим также, что Еленой звали возлюбленную самого К. (о которой рассказывается в «АМВ»).

          С. 56 …«Вот так бы и мне — хорошее море!..» — цитируется ст-ние Э. Багрицкого «Контрабандисты» (1927).

          С. 56 «За проселочной дорогой — смеется невзначай?» — неточно цитируется ст-ние Э. Багрицкого «Птицелов» (1918–1926). И «Контрабандисты», и «Птицелов» были написаны Багрицким уже в Москве.

          С. 56 и чекистом — в 1917 г. Э. Багрицкий служил в одесской милиции, «главным образом из-за любви к оружию» (Спивак. С. 96). Близким приятелем Багрицкого и К. был одесский чекист Яков Бельский. О взаимоотношениях К. с одесской ЧК подробнее см. в фундаментальном комментарии С. З. Лущика в изд.: Вертер.

          С. 56 «Мы сваи поднимали в ряд — вернись обратно!» — неточно цитируется ст-ние Э. Багрицкого «Баллада о Виттингтоне» (1923).

          С. 57–58 Она прижалась ко мне — жертвами судьбы. — немного вздремнули… — см. примеч. к С. 79.

          С. 57 как сказал бы щелкунчик, — буддийского лета — ср. в ст-нии О. Мандельштама «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…» (1931).

          С. 58 мимо Пушкина, Тимирязева — разумеется, памятника, открытого 4.11.1923 г. Этот памятник находится на месте дома Гагарина, разрушенного и выгоревшего во время Октябрьских боев 1917 г. Авторы памятника — скульптор С. Меркуров и арх. Д. Осипов.

          С. 59 на Сухаревку — название «Сухаревка» происходит от фамилии полковника Л. Сухарева, чей стрелецкий полк располагался в конце XVII в. в этом месте Москвы. В 1690–1701 гг. здесь была сооружена Сухарева башня, где Петр I разместил школу, обучавшую математике и навигации. Башню снесли в 1934 г. В XIX–начале ХХ в. на Сухаревке находился обширный рынок; шла торговля съестным, мебелью, антиквариатом, книгами, одеждой, обувью и многим другим. В 1925 г. рынок был вытеснен к кинотеатру «Форум», а в 1930 г. закрыт.

          С. 59 Я водил его по редакциям — столицы. — в мемуарах Е. Плетневой описано, как только что приехавшего в Москву Э. Багрицкого приводит в редакцию одного из столичных журналов Г. А. Шенгели (См.: Плетнева Е. // О Багрицком 1973. С. 165). Подобные воспоминания о Багрицком и К. нам неизвестны.

          С. 60 успел поучиться в <народном> университете <А. Л.> Шанявского, на историко-философском отделении, с 1913 по 1915 гг.

          С. 60 немного знал немецкий язык — «Есенин не говорил ни на одном из европейских языков» (Грузинов И. В. // О Есенине. Т. 1. С. 371).

          С. 60 потерся еще в Санкт-Петербурге среди знаменитых поэтов — речь идет, в первую очередь, об А. А. Блоке, С. М. Городецком и чете Мережковских.

          С. 60 время от времени — очень любил. — ср. у А. Б. Мариенгофа: «К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади <…> За четыре года, которые мы прожили вместе, всего один раз он выбрался в свое Константиново. Собирался прожить там недельки полторы, а прискакал через три дня обратно, отплевываясь, отбрыкиваясь и рассказывая, смеясь, как на другой же день поутру не знал, куда там себя девать от зеленой тоски. Сестер же своих не хотел вести в город, чтобы став “барышнями”, они не обобычнели его фигуры» (Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость… М., 1988. С. 17, 18). Ср. также с репликой хмельного С. Есенина в мемуарах А. И. Тарасова-Родионова: «Вот ты знаешь, друг, ведь у меня никого нет близких. Ты скажешь: сестра Катька. К черту! Ты слышишь: к черту! Плевать я хочу на эту дрянь. Сквалыга, каких свет не рожал» (Тарасов-Родионов А. И. Последняя встреча с Есениным / Публ. С. В. Шумихина // Минувшее. Исторический альманах. 11. М.–СПб., 1992. С. 371).

          С. 61 Драчен напечет. — ср. в ст-нии С. Есенина «В хате» (1914): «Пахнет рыхлыми драченами». Драчены — блины, сдобренные яйцами, молоком и маслом.

          С. 61 тут же я ударю телеграмму Воронскому — вышлет аванс. — в журнале «Красная новь» (1923–1941), главным редактором которого в то время был Александр Константинович Воронский (1884–1943), С. Есенин опубликовал более 40 своих произведений. О деятельности Воронского на посту главного редактора «Красной нови» подробнее см., например,: Флейшман Л. С. Борис Пастернак в двадцатые годы. СПб., 2003 (по именному указателю) и: Динерштейн Е. А. А. К. Воронский: В поисках живой воды. М., 2001. С. 67–85.

          С. 61 в громадном зале, расписанном художником <Евгением Евгеньевичем> Лансере (1875–1946) вместе с художником Ал. Бенуа в 1916–17 гг.

          С. 62 Половой в полотняных штанах — сквозь зеленое бутылочное стекло. — источником этого описания, по-видимому, послужили мемуары С. Г. Гехта: «Пил Есенин мало, и только пиво марки Корнеева и Горшанова, поданное на стол в обрамлении семи розеток с возбуждающими жажду закусками — сушеной воблой, кружочками копченой колбасы, ломтиками сыра, недоваренным горошком, сухариками черными, белыми и мятными» (Гехт С. // О Бабеле. С. 66).

          С. 62 Время от времени — нашего Казанского. — Николаевский (в наст. время — Ленинградский) — 1-ый железнодорожный вокзал Москвы. Выстроен в 1851 г., арх. К. Тон. Рязанский (нынешний — Казанский) вокзал построен в основном в 1913–1926 гг. Полностью строительство было завершено только в 1940 г. Проектируя здание вокзала, А. Щусев использовал мотивы средневековой архитектуры Москвы и Казани.

          С. 63 длиннейшую поэму «Анна Снегина», написанную в 1925 г.

          С. 63 старушку маму в ветхом шушуне — ироническая реминисценция из финальной строки есенинского «Письма к матери» (1924): «В старомодном ветхом шушуне».

          С. 64 тогда еще не вырубленных палисадников кольца Б — то есть, Садового кольца. Кольцевая дорога вокруг центральной части Москвы была проведена после пожара 1812 г. и победы над Наполеоном. Некогда по линии нынешнего Садового кольца проходил сооруженный еще при Борисе Годунове земляной оборонительный вал. К началу XIX в. он полуразрушился и потерял всякое оборонное значение. Восстанавливая сгоревшую в огне Отечественной войны Москву, власти города и архитекторы приняли решение снести остатки вала и провести на его месте дорогу. Владельцев домов вдоль кольца обязали развести сады и палисадники. В первое время своего существования ширина Садовых улиц не превышала 25 м. В 1908 г. по кольцу пошел трамвай линии «Б» («букашка»). В 1930-е гг. Садовое кольцо расширяется, сады и палисадники сносятся. В 1937 г. трамвайные пути на Садовом были разобраны, вместо трамвая был пущен троллейбус (маршрут «Б»).

          С. 64 «дом Нирензее» — 10-тиэтажный «дом Нирензее» (Бол. Гнездниковский пер, д. 10) был возведен в 1912–1914 гг. архитектором Э.-Р. Нирнзее. Московский «небоскреб» строился как дом «маленьких квартир» — в нем, по замыслу создателя, преимущественно должны были жить холостяки и небольшие семьи. В 1915 г. в дом Нирнзее переселился театр миниатюр Н. Балиева «Летучая мышь» — он давал свои спектакли в полуподвале здания. Впоследствии в доме Нирнзее помещались кабаре «Кривой Джимми», театр Сатиры, цыганский театр «Ромэн» и другие театральные коллективы. В 1915 г. на крыше дома был устроен съемочный павильон кинорежиссера В. Гардина. В годы НЭПа на крыше находились ресторан и кинотеатр. На первом этаже дома Нирнзее в 1922–24 гг. располагалась московская контора берлинской сменовеховской газеты «Накануне».

          С. 64 Гастроном № 1 — Елисеева» — магазин петербургского купца Г. Елисеева был открыт в нынешнем доме 14 на Тверской улице в 1901 г. «Магазин Елисеева и погреба русских и иностранных вин» привлекали покупателей изобилием самой разнообразной снеди и питья. Интерьер торгового зала поражал буржуазной роскошью. Елисеев открыл свое заведение в старинном московском доме, где некогда помещался салон Зинаиды Волконской (для Елисеева дом перестраивал арх. Г. Барановский). В советское время магазин продолжал работать, став гастрономом № 1.

          С. 64 а булочную — Филиппова» — фирменный хлебный магазин Филиппова находился на Тверской ул. в д. № 10 по современной нумерации (собственно, и сам дом был выстроен фирмой Филиппова в конце XIX в.). Филипповский хлеб (особенно черный) славился не только на всю Москву, но и далеко за ее пределами. В 1905 г. рядом с магазином была оборудована кофейня-кондитерская, в отделке интерьера которой принимали участие П. Кончаловский и С. Коненков; позднее здесь был устроен ресторан «Центральный». В годы НЭПа, как и до революции, широта ассортимента в бывшей Филипповской булочной радовала покупателей.

          С. 64 Командор написал стишок — у Филиппова»… — речь идет о ст-нии «Грустная повесть из жизни Филиппова» (1924), опубликованном в № 23 «Красного перца» за 1924 г. (в 1924–25 гг. К. заведовал литературным отделом этого журнала).

          С. 64 Что касается дома «Эльпит-рабкоммуна» — «Накануне» — острый, ядовитый очерк — синеглазым — то есть Михаилом Афанасьевичем Булгаковым (1891–1940). М. А. Булгаков Пробразом дома из его рассказа «№ 13. — Дом Эльпит-Рабкоммуна» послужил д. № 10 на Большой Садовой улице, принадлежавший до Октябрьской революции И. Пигиту, владельцу табачной фабрики «Дукат». Здание выстроено Э. Юдицким и А. Милковым в 1903 г. М. Булгаков жил в этом доме в 1921–1924 гг., сначала в кв. 50 («нехорошая квартира», попавшая позднее под своим реальным № в роман «Мастер и Маргарита»), а затем — в кв. 34. Рассказ «Дом Эльпит-Рабкоммуна» был опубликован не в газете «Накануне», а в № 2 (декабрьском) «Красного журнала для всех» за 1922 г. Газета «Накануне» издавалась в Берлине в 1922–1925 гг. Редактором литературного приложения к ней был «сменовеховец» А. Н. Толстой, убеждавший эмигрантов возвращаться в советскую Россию. Сам он вернулся туда летом 1923 г. Ср. в дневнике М. А. Булгакова от 2.9.1923 г.: «Сегодня я с Катаевым ездил на дачу к Алексею Толстому (Иваньково). Он сегодня был очень мил <…> Он смел, но он ищет поддержки и во мне и в Катаеве» (Дневник. С. 27). Э. Л. Миндлин вспоминал, что А. Толстой, вернувшись в Москву, «вообще не отпускал Катаева от себя» (Миндлин. С. 138). См. также следующее письмо автора «Аэлиты» к К. (жирным шрифтом выделена вставка Толстого в этот текст):
2 января 24 г.

 

Ждановская набережная
д.3. кв.24.

         Милый Катаев, с Новым Годом. Спасибо Вам за письмо. Вы думаете неприглядно когда хвалят — очень приглядно. Возьмите в Госиздате «Аэлиту» отд<ельное> изд<ание>, прочтите и напишите мне по совести. Мне нужно Ваше мнение. Сейчас у меня острый роман с «Бунтом машин» — пьесой, которая идет здесь в феврале, в Москве — в марте.
         Театр, театр,— вот угар.
         Из Вас выйдет очень хороший драматург, если только Вы серьезно возьметесь за работу.
         Серьезность работы складывается из следующих основных вещей:
    1) архитектура                    3) разработка характеров
    2) динамика                        4) чувство зрителя.
         Архитектура — это есть последовательное развитие сюжета по линии нарастающих: страсти и интереса. Всякая скидка в сторону болезненна.
    Динамика — это есть непрерывно увеличивающиеся: страсть и интерес. Падение на минуту интереса производит впечатление чудовищной скуки. Уменьшение страсти — верное обеспечение провала пьесы.
    Разработка характеров: в пьесе всегда одно главное лицо, фокус пьесы. Остальные разработаны в степени отдаления перспективы. Вести сюжет пьесы может не главное лицо, но второстепенное. Но храни Вас боги Олимпа, чтобы внимание (фокус) перескочил с одного на другого.
         Чувство зрителя. Это основа. Тайна тайн, энергия пьесы. Вы должны быть во время написания пьесы одновременно автором, актером и зрителем.
         Автор — творческая сила.
         Актер — матерьял, к которому сила прилагается.
         Зритель — это непереставаемый проверщик, корректор, советчик и моралист.
         Драматург должен сотворить (из действительности) своего зрителя и, когда он сотворен, взять его в сотрудничество. Вселите в себя призрак идеального зрителя.
         Все что пишу — это найдено — много из своего опыта. Может быть Вам пригодится.
         Я редактирую «Звезду», лит<ературную> часть. Присылайте рассказ. Передайте Булгакову, что я очень прошу его прислать для <«>Звезды<»> рукопись. Я напишу ему в ту минуту, когда буду знать его адрес.
         Обнимаю Вас, целую мадам Мухе руки.
         Наташа <нрзб.> Вам шлет привет.
                                                                                                                  Всегда Ваш. А. Толстой.
(РГАЛИ. Ф. 1723. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 95–96). К этому посланию, вклеенному в альбом, составленный А. Е. Крученых, К. позднее сделал приписку: «Спасибо! Научил на свою голову. В. Кат<аев> <1>929 г.» (Там же). «Мадам Муха» — первая жена К. — Анна Сергеевна Коваленко, которую также называли «Мусей» и «Мусиком». В приложении к газете «Накануне» печатались такие писатели и поэты, как Б. Пильняк, О. Мандельштам, Н. Асеев, Г. Шенгели и др. М. Булгаков начал сотрудничать с газетой «Накануне» летом 1922 г. (в литературном приложении к № 68 от 18.7.1922 г. появились его «Записки на манжетах») и сразу же стал «любимцем редакции и читателей “Накануне”» (Миндлин. С. 129). Э. Миндлин вспоминал, что «Булгаков очаровал всю редакцию светской изысканностью манер» (Там же. С. 145). Рассказы и очерки писателя появлялись почти в каждом № «Накануне», и тем не менее А. Толстой просил Миндлина: «Шлите побольше Булгакова» (Там же. С. 145). В 1922–1924 гг. Михаил Афанасьевич опубликовал в «Накануне» «Записки на манжетах», «Красную корону», «Чашу жизни», «Сорок сороков», «Самогонное озеро», «Псалом», серию очерков «Столица в блокноте» и др. произведения. Подробнее о сотрудничестве Булгакова с «Накануне» см.: Миндлин Э. Л. // О Булгакове. С. 145–157, Чудакова 1988. С. 158–245. Сам автор «Записок на манжетах» относился к сменовеховцам с неприязнью — 26.9.1923 г. он записал в своем дневнике: «Компания исключительной сволочи группируется вокруг “Накануне”. Могу себя поздравить, что я в их среде. О, мне очень туго придется впоследствии, когда нужно будет соскребать грязь со своего имени. Но одно могу сказать с чистым сердцем перед самим собою. Железная необходимость вынудила меня печататься в нем. Не будь “Накануне”, никогда бы не увидали света ни “Записки на манжетах”, ни многое другое» (Дневник. С. 35). С К. Булгаков познакомился, по-видимому, в 1922 г. и, скорее всего, именно в редакции «Накануне». Заведующая редакцией газеты Е. Кричевская 29.12.1922 писала Булгакову: «У меня был П. Садыкер и говорил, что он виделся с Вами и с Катаевым и сговорился с Вами о постоянной работе» (Цит. по: Чудакова 1988. С. 184). Далее М. О. Чудакова пишет: «Накануне нового 1923 г. [к Булгаковым — Коммент.] зашел Валентин Катаев, звал встречать вместе Новый год» (Там же. С. 185). Долгое время К. и Булгаков были близкими приятелями — К. называл автора “Записок на манжетах” Мишунчиком и Мишуком, а Булгаков К. — Валюном. В альбом К., составленный А. Е. Крученых, вклеена общая фотография К., Олеши и Булгакова 1920-х гг. с шуточными пояснениями К. Под своей частью фото он написал: «Это я, молодой, красивый, элегантный». А под изображениями Олеши и Булгакова: «А это обезьяна Снукки Ю. К. Олеша, грязное животное, которое осмелилось гримасничать, будучи принятым в такое общество. В. Катаев. Это Мишунчик Булгаков, средних лет, красивый, элегантный» (РГАЛИ, Ф. 1723. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 27) (Эту фотографию без катаевских «пояснений» см.: Чудакова 1988. С. 154). В 1925 г. К. подарил Булгакову сборник своих рассказов «Бездельник Эдуард» с такой дарственной надписью: «Дорогому Михаилу Афанасьевичу Булгакову с неизменной дружбой <,> плодовитый Валюн. 2 мая <1>925 г. Москва» (Опубл.: Чудакова 1988. С. 250; цит. по: ОР РГБ. Ф. 5462. Карт. 1. Ед. хр. 4). Отметим, что опечатки в этом экземпляре книги К. выправил только в рассказе «Медь, которая торжествовала» (в котором шаржировано изображен автор «Дьяволиады»), обратив, таким оригинальным способом, особое внимание Булгакова на свой шарж. Вероятно, именно в ответ на это, Булгаков в повести «Роковые яйца» с иронией упомянул некоего «Валентина Петровича», «заведующего литературной частью», который правит безграмотные статьи газетного репортера Альфреда Аркадьевича Бронского (Булгаков. С. 72). Вышедшую отдельным изданием пьесу «Квадратура круга» К. также преподнес Булгакову с дружеским инскриптом: «В память театральных наших похождений. Мишуку от Валюна. 12 июня <1>928 г. Москва» (ОР РГБ. Ф. 5462. Карт. 1. Ед. хр. 5). Однако, женитьба Булгакова на Л. Е. Белозерской (отмечает М. О. Чудакова) «совпала, по свидетельству самого Катаева, с охлаждением их отношений. В тридцатые годы они все более отдалялись друг от друга» (Чудакова М. О. // О Булгакове. С. 495). По воспоминаниям Е. С. Булгаковой, Михаил Афанасьевич «считал Катаева талантливым писателем, давшим неверное употребление своему таланту и в значительной степени растратившим его» (Там же; ср. с заглавием катаевской повести «Растратчики»).

          С. 65 а тогда он был рядовым газетным фельетонистом в железнодорожной газете «Гудок», издающейся в Москве с 1917 г. Эта газета была органом Народного комиссариата путей сообщения СССР и ЦК профсоюза рабочих железнодорожного транспорта. Подробнее о писателях-«гудковцах» см., например,: Овчинников И. // О Булгакове. С. 131–145. М. Булгаков поступил на службу в «Гудок» в 1923 г. (См.: Чудакова 1988. С. 197). В его дневниковых записях за 1923 г. упоминания о «Гудке» неизменно окрашены негативно: «“Гудок” изводит, не дает писать <…> Я каждый день ухожу на службу в этот свой “Гудок” и убиваю в нем совершенно безнадежно свой день <…> ехать в проклятый “Гудок” <…> Сегодня в “Гудке” в первый раз с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией» (Дневник. C. 27, 28, 50, 56).

          С. 65 под разными — вроде Крахмальная Манишка — фельетоны для «Гудка», а также для журналов «Красный перец», «Бич», «Бузотер» и др., с которыми сотрудничал М. Булгаков, он подписывал псевдонимами: М. Булл, Тускарора, Г. П. Ухов, Ф. С-ов, М. Неизвестный, Михаил, Эмма Б., М. Б., Ф. Скитайкин и др. (См. коммент. В. Гудковой и Л. Фиалковой в изд.: Булгаков. С. 709–710). Псевдоним «Крахмальная манишка» комментаторами этого изд. не упоминается, как и в специальном обзоре: Алфавитный перечень произведений М. А. Булгакова. Материалы к библиографии / Сост. Б. С. Мягков // Творчество Михаила Булгакова. Исследования. Материалы. Библиография. Л., 1991. С. 427–444. Ср., однако, с воспоминаниями самого К.: «Работая в “Гудке”, Булгаков подписывал свои фельетоны, очень смешные и ядовитые, “Крахмальная манишка”. Несколько лет назад этот псевдоним приписывали мне, и один булгаковский фельетон попал в сборник моих сочинений. Думали, что “Крахмальная манишка” — это я» (Катаев В. П. // О Булгакове. С. 123). Действительно, один из фельетонов Булгакова, «Главполитбогослужение», «был ошибочно приписан В. П. Катаеву и включен в сборник его рассказов и фельетонов “Горох в стенку”» (См. об этом: Булгаков. С. 733). Но этот фельетон в газете был подписан инициалами «М. Б.», а не псевдонимом «Крахмальная манишка». Возможно, псевдоним «Крахмальная манишка» для К. служил своеобразной эмблемой внешнего облика маниакально аккуратного Булгакова. Ср. у М. О. Чудаковой: «Костюм в те годы был для него прежде всего напоминанием об утраченной социальной принадлежности <…> он был исполненным смысла, рассчитанным на прочтение — и в трудных обстоятельствах Булгаков собирал его по частям, оповещая друзей о деталях» (Чудакова 1988. С. 214).

          С. 65. Он проживал — «Эльпит-рабкоммуна» вместе с <первой> женой Татьяной Николаевной Булгаковой (Лаппа) (1889–1982), супругом которой М. Булгаков стал в апреле 1913 г. О своей комнате в кв. № 50 будущий автор «Мастера и Маргариты» писал сестре Вере 24.3.1922 г.: «Комната скверная, соседство тоже» (Письма. С. 77). См. также запись в булгаковском дневнике от 29.10.1922 г.: «Первая топка ознаменовалась тем, что знаменитая Аннушка оставила на ночь окно в кухне настежь открытым. Я положительно не знаю, что делать со сволочью, что населяет эту квартиру» (Дневник. С. 35). Будни коммунальной кв. № 50 Булгаков также описал в фельетоне «Самогонное озеро» (1923).

          С. 65. у него — были синие глаза — ср. с портретом М. Булгакова в рассказе К. «Медь, которая торжествовала» (1923): «…у него — синие глаза. Правда, синеют они только вечером или когда он сердится. Но они синие, с чернильными зрачками» (БЭ. С. 48).

          С. 65. старше всех нас — человеком положительным — с принципами — ко времени поступления на работу в «Гудок» М. Булгакову было немногим более 30 лет. Ср. с воспоминаниями К. о Булгакове: «Он был старше нас всех — его товарищей по газете, — и мы его воспринимали почти как старика. По характеру своему Булгаков был хороший семьянин. А мы были богемой» (Катаев В. П. // О Булгакове. С. 124). Ср. также в мемуарах Э. Л. Миндлина: «С точки зрения двадцатидвухлетнего юноши “четвертый десяток” Булгакова казался почтенным возрастом <…> Сам он очень серьезно относился к своему возрасту — не то чтобы годы пугали его, нет, он просто считал, что тридцатилетний возраст обязывает писателя» (Миндлин. С. 149). Стремление Булгакова к устоявшемуся быту и спокойной жизни, ярко проявлялось в его манере одеваться, описание которой стало общим местом мемуарной литературы о писателе. См., например, у Ю. Л. Слезкина: «Булгаков… купил будуарную мебель, заказал брюки почему-то на шелковой подкладке. Об этом он рассказывал всем не без гордости» (Цит. по: Письма. С. 85). Ср., однако, в воспоминаниях К. об авторе «Записок на манжетах»: «Булгаков, например, один раз появился в редакции в пижаме, поверх которой у него была надета старая потертая шуба. И когда я через много лет ему это напомнил, он страшно обиделся и сказал: “Это неправда, никогда я не позволил бы себе поверх пижамы надевать шубу!”» (Катаев В. П. // О Булгакове. С. 123).

          С. 65 В области искусств — Командора, Мейерхольда и Татлина — ср. с воспоминаниями К.: «Вообще мы тогда воспринимали его [Булгакова — Коммент.] на уровне фельетонистов дореволюционной школы, — фельетонистов “Русского слова”, например, Амфитеатрова <…> мы были настроены к этим фельетонистам критически. А это был его идеал. Когда я как-то высказался пренебрежительно о Яблоновском, он сказал наставительно: — Валюн, нельзя так говорить о фельетонистах “Русского слова”!» (Катаев В. П. // О Булгакове. С. 493–494). Об отношении большинства «гудковцев» к творчеству режиссера Всеволода Эмильевича Мейерхольда (1874–1940) красноречиво свидетельствует, например, следующая запись Ю. Олеши (20.1.1930 г.): «Будущим любителям мемуарной литературы сообщаю: замечательнейшим из людей, которых я знал в моей жизни, был Всеволод Мейерхольд» (Олеша 2001. С. 25). М. Булгаков же в своей сатирической повести «Роковые яйца» (1927) издевательски «похоронил» режиссера-экспериментатора, упомянув театр «имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского “Бориса Годунова”, когда обрушились трапеции с голыми боярами» (Булгаков. С. 76). Л. Е. Белозерская вспоминала, как Булгаков вместе с ней ездил на генеральную репетицию «Ревизора» Мейерхольда («в начале зимы 1926/1927 года») и по пути домой доказывал ей, «что такое самовольное вторжение в произведение искажает замысел автора и свидетельствует о неуважении к нему. По-моему, мы, споря, кричали на всю Москву» (См.: Чудакова 1988. С. 289). Об отношении большинства катаевских и булгаковских молодых современников к творчеству Владимира Евграфовича Татлина (1885–1953) красноречиво свидетельствует, например, следующий фрагмент из мемуаров Валентины Ходасевич: «Ни на кого не похож ни внешне, ни внутренне. Излучает талант во всем, за что бы ни брался» (Ходасевич В. М. Портреты словами. Очерки. М., 1987. С. 89). Булгаков же иронически упоминает о знаменитой башне Татлина в очерке «Биомеханическая глава» (1923): «А перед стеной сооружение. По сравнению с ним проект Татлина может считаться образцом ясности и простоты» (Булгаков. С. 259). О взаимоотношениях М. Булгакова с В. Маяковским см., например, в мемуарах Л. Е. Белозерской: «В бильярдной зачастую сражались Булгаков и Маяковский <…> Думаю, что никакой особенной симпатии они друг к другу не питали, но оба держались корректно, если не считать того, что Михаил Афанасьевич терпеть не мог, когда его называли просто по фамилии <…> Он считал это неоправданной фамильярностью» (Белозерская Л. Е. // О Булгакове. С. 222–223), М. М. Яншина: «Они стояли как бы на противоположных полюсах литературной борьбы тех лет. Левый фланг — Маяковский, правый — Булгаков. Настроение в этой борьбе было самое воинствующее, самое непримиримое. И вот они время от времени встречаются. <…> Они уважали друг друга и, мне кажется, с удовольствием подчеркивали это. Лишь каждый из них в отдельности, разговаривая со мной, мог между прочим съязвить. Булгаков: “Хм. Маяковщина, примитивная агитация, знаете ли…” Маяковский: “Тети Мани, дяди Вани, охи-вздохи Турбиных…”» (Там же. С. 269–270) и С. А. Ермолинского: «Если в бильярдной находился …Маяковский и Булгаков направлялся туда, за ним устремлялись любопытные. Еще бы — Булгаков и Маяковский! Того гляди разразится скандал. Играли сосредоточенно и деловито, каждый старался блеснуть ударом <…> Независимо от результата игры прощались дружески. И все расходились разочарованные» (Там же. С. 439). См. также у самого К., который вспоминал, как он привел В. Маяковского в редакцию журнала «Красный перец», где и состоялась встреча автора «Облака в штанах» с Булгаковым: «Маяковскому не нравились вещи Булгакова, он ругал “Дни Турбиных”, хотя тогда еще их не видел. Маяковский посмотрел на Булгакова ершисто <…> Маяковского он [Булгаков — Коммент.] тоже не очень признавал, но ценил <…> Юмор сблизил Маяковского и Булгакова. Они очень мило беседовали. Но все-таки они тогда стояли по разную сторону театральных течений. Маяковский — это Мейерхольд, а Булгаков — Станиславский» (Там же. С. 126). См. также: Петровский М. Михаил Булгаков и Владимир Маяковский // М. А. Булгаков-драматург и художественная культура его времени. Сб. статей. М., 1988. С. 369–391.

          С. 65 «колебать мировые струны» — ср. в воспоминаниях К., записанных М. О. Чудаковой: «Мы были против нэпа — Олеша, я, Багрицкий. А он мог быть и за нэп. Мог <…> Вообще он не хотел колебать эти струны (это Олеша говорил — “Не надо колебать мировые струны”)» (Чудакова 1988. С. 239.).

          С. 66 В нем — неуловимо провинциальное. — ср. с замечанием М. О. Чудаковой, не в последнюю очередь, относящимся именно к К.: «Здесь [в покупке Булгаковыми будуарной мебели, не подходившей для его комнаты — Коммент.] узнается тот легкий налет безвкусицы, который настойчиво подчеркивается многими мемуаристами, — правда, как правило, недоброжелательными. Москвичи охотно видят в этом провинциализм (любопытно, что особенно — те из москвичей, которые сами приехали из провинции одновременно с Булгаковым)» (Чудакова 1988. С. 212). Будущий автор «Дней Турбиных» приехал в Москву из Киева в конце сентября 1921 г.

          С. 66. Впоследствии оказалось — незримые страсти. — ранимость М. Булгакова отмечалась, например, его второй женой, Л. Е. Белозерской, которая однажды обидела писателя насмешками над его обувью (См.: Белозерская Л. Е. // О Булгакове. С. 193–194).

          С. 66 Может быть, и Чехов — провинциалом. — Антон Павлович Чехов приехал в Москву в 1879 г. В разговорах с М. О. Чудаковой К. тоже отметил, что М. Булгаков «с виду был похож на Чехова» (Чудакова 1988. С. 239). Ср. также в статье об авторе «Мастера и Маргариты», которую К. читал: «Булгакову как бы пришлось повторить судьбу Антоши Чехонте» (Лакшин В. Я. О прозе Михаила Булгакова и о нем самом // Булгаков М. А. Избранная проза. М., 1966. С. 8).

          С. 66 Впоследствии — прославился — разбогател. — широкая известность пришла к М. Булгакову после публикации его повести «Дьяволиада» в 1924 г. В отзыве на 4 кн. альманаха «Недра» рецензент, поставивший на 1-ое место в альманахе повесть А. Серафимовича «Железный поток», так отозвался о новом произведении Булгакова: «И совсем устарелой по теме (сатира на советскую канцелярию) является «Дьяволиада» М. Булгакова, повесть-гротеск, правда, написанная живо и с большим юмором» (Звезда. 1924. № 3. С. 311). Ср. также в отзыве Е. И. Замятина, помещенном в № 2 «Русского современника» (1924 г.), где, наоборот, с нескрываемой иронией говорится о «Железном потоке» Серафимовича, и высоко оценивается булгаковский «верный инстинкт в выборе композиционной установки: фантастика, корнями врастающая в быт» (Цит. по: Булгаков. С. 664). В 1925 г. сначала в журнале «Красная панорама», а затем в 6 кн. альманаха «Недра» была напечатана повесть Булгакова «Роковые яйца». 5.10.1926 г. состоялась премьера пьесы Булгакова «Дни Турбиных» во МХАТе, а 28.10.1926 г. — пьесы «Зойкина квартира» в Театре им. Е. Б. Вахтангова. Э. Л. Миндлин: «…на время — но только на недолгое время, пока “Дни Турбиных” еще не были сняты с репертуара, — положение Булгакова изменилось. Он мог позволить себе уже не писать фельетон за фельетоном чуть ли не каждый день <…> Появились деньги — он сам говорил, что иногда даже не знает, что делать с ними» (Миндлин. С. 151–152).

          С. 66 он надел галстук бабочкой, цветной жилет, ботинки на пуговицах — монокль — монокль М. Булгаков приобрел 13 сентября 1926 г., незадолго до премьеры «Дней Турбиных» (См.: Чудакова 1988. С. 214). В этом монокле автор пьесы сфотографировался, а фотографии потом дарил друзьям и знакомым, которые были буквально ошарашены такой покупкой. Вскоре появилась карикатура Кукрыниксов, на которой Булгаков также был изображен в монокле (См. ее воспроизведение: Чудакова 1988. С. 269). См. также у А. И. Эрлиха: «Однажды в комнату “Четвертой полосы” [газеты “Гудок” — Коммент.] занесена была странная весть: в витрине художественного ателье на Кузнецком мосту выставлен некий портрет, — новый, прежде его не было… Если бы не монокль с тесемкой, не аристократическая осанка в повороте головы, не легкая надменная гримаса левой половины лица <…> можно было бы побиться об заклад, что это <…> Булгаков! <…> Не помню, кто из нас заметил тогда: — Какой экспонат! <…> Находка. Лучшее украшение для нашей выставки,— последовало разъяснение. — Купим? Один экземпляр в “Сопли и вопли” [— стенная “гудковская” газета всевозможных курьезов — Коммент.]. Так мы и сделали <…> бывший врач и нынешний литератор, скромный труженик <…> и вдруг эта карикатурная стекляшка с тесемкой!.. В предательскую минуту, слишком упоенный собственным успехом, он потерял чувство юмора, так глубоко ему свойственное… Как могло случиться, что он не заметил, не почувствовал всей смехотворности своей негаданной барственной претензии? Однажды он зашел в комнату “Четвертой полосы” и тотчас увидел собственный портрет среди прочих подробностей нашей веселой выставки. Была долгая пауза. Потом он обернулся, вопросительно оглядел всех нас и вдруг расхохотался. — Подписи не хватает, — сказал он. — Объявить конкурс на лучшую подпись к этому портрету!.. Где достали? У Наппельбаума? Мы никогда больше не видели его с моноклем» (Эрлих. С. 74–76). Ср. также у М. О. Чудаковой: «Об этом монокле Катаев упоминал и ранее — в одной из наших бесед в июле 1976 года в Переделкине еще до того, как им была задумана и начата повесть: “Он стал совершенно другой! Абсолютно! Появился монокль, ботинки с прюнелевым верхом”; затем — в ноябре 1977 года: “Я говорю: “Что такое? Миша! Вы что, с ума сошли?” Он говорит: а что? Монокль — это очень хорошо!”» (Чудакова 1988. С. 214).

          С. 66 он — развелся со старой женой — женился — Белосельской-Белозерской. — ср. в «Двенадцати стульях» И. Ильфа и Е. Петрова: «Княгиня Белорусско-Балтийская, последняя пассия графа, была безутешна» (Двенадцать стульев. С. 142). Т. Н. Лаппа и М. Булгаков разошлись в апреле 1924 г. В ноябре Булгаков окончательно ушел от своей первой жены и поселился с Любовью Евгеньевной Белозерской (1895–1987) сначала в школе, где преподавала Н. А. Земская (См.: Письма. С. 97), а с осени 1924 г. — в доме № 9 по Обухову (Чистому) переулку (См.: Чудакова 1988. С. 240–241). Свой брак с Л. Е. Белозерской Булгаков зарегистрировал 30 апреля 1925 г. (Там же. С. 250). Подробнее об этом периоде жизни писателя см. также: Белозерская-Булгакова Л. Е. Воспоминания. М., 1989. С. 87–192.

          С. 66 Напси — Л. Е. Белозерская вспоминала, что у нее было много прозвищ, придуманных Булгаковым: Топсон, Любанга, Любан, Любаня (См.: Письма. С. 133, 134, 180), однако прозвище «Напси» нам не встречалось ни в письмах М. Булгакова, ни в его дневнике, ни в мемуарах об авторе «Белой гвардии».

          С. 66 страстная любовь к Гоголю — повальное увлечение Гофманом. — ср., например, у Е. А. Земской: «Любимым писателем Михаила Афанасьевича был Гоголь» (Земская Е. А. // О Булгакове. С. 57), С. А. Ермолинского: «Особой любовью он любил Гоголя» (Там же. С. 458), а также — в письме самого М. Булгакова к В. В. Вересаеву от 2.8.1933 г.: «…просидел две ночи над Вашим Гоголем [над книгой Вересаева “Гоголь в жизни” — Коммент.]. Боже! Какая фигура! Какая личность!» (Письма. С. 262). О влиянии Э.- Т.-А. Гофмана на раннюю прозу К. см., например, в рецензии В. Красильникова на сб. катаевских рассказов «Бездельник Эдуард» (Печать и революция. 1925. № 5–6. С. 521–522).

          С. 66 Только вооружившись — называлось «гримасами нэпа» — ср. с заглавием рассказа М. Зощенко «Гримасы нэпа», напечатанным в № 38 журнала «Бегемот» за 1927 г. Ср. также в предисловии К. М. Симонова к избранным произведениям М. Булгакова о «среде 20-х годов, с ее, как тогда говорили, “отрыжками нэпа”» (Симонов К. О трех романах Михаила Булгакова // Булгаков М. А. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. М., 1973. С. 9).

          С. 67 …не был особенно ярко-синеглазым — ср., например, у Е. С. Булгаковой: «У него были необыкновенные ярко-голубые глаза, как небо, и они всегда светились. Я никогда не видела у него тусклых глаз» (Булгакова Е. С. // О Булгакове. С. 382) и у К. Г. Паустовского: «…и даже в его глазах — чуть прищуренных и светлых — сверкал, как нам казалось, некий гоголевский насмешливый огонек» (Там же. С. 96). Здесь и далее К. подчеркивает связь М. Булгакова с демоническими силами, прозрачно намекая на самый знаменитый булгаковский роман «Мастер и Маргарита».

          С. 67 Это он пустил — мелкой газетной братии — некий репортер — гофманиада! — это словцо нередко встречается в воспоминаниях современников о писателе. Ср., например, у К. Г. Паустовского: «Гофманиада сопутствовала Булгакову всю его жизнь» (Паустовский К. Г. //О Булгакове. С. 106) и у С. А. Ермолинского: «Своеобразная гофманиада разыгрывалась перед читателем» (Ермолинский С. //Там же. С. 434). В альбоме, составленным А. Е. Крученых и посвященном Ю. Олеше, кто-то из друзей автора «Зависти» приписал слово «гофмани<а>да» рядом со строками вырезанного из журнала и вклеенного в альбом стихотворения Олеши «В цирке»: «…О, волшебная минута! // Это детство… // Это сон… // Музыкант трубой опутан // Флейтой черною пронзен! // Тут действительность исчезла // Скажем снова: это — сон! // Марш, как слон, ломает кресла, // Вальс летает, как серсо! // Где найдешь такие краски? // Недоступная уму // Ходит лошадь в полумаске — // Неизвестно // Почему!» (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 14)

          С. 67 Впоследствии один из биографов — написал — первые его рассказы. — «Булгаков поверил в себя как в писателя поздно — ему было около тридцати, когда появились первые его рассказы» (начальная фраза предисловия: Лакшин В. Я. О прозе Михаила Булгакова и о нем самом // Булгаков М. А. Избранная проза. М., 1966. С. 3).

          С. 68 Хотя синеглазый был по образованию медик — писателем вроде Гоголя. — М. Булгаков закончил медицинский факультет Киевского университета в 1916 г. и потом был практикующим врачом, но, приехав в Москву, в анкетах и автобиографиях об этом, как и о своем участии в войнах 1914–1917 г., не упоминал — уже тогда расспросы об этом периоде жизни Булгакова могли серьезно ему повредить (См.: Чудакова 1988. С. 123).

          С. 68 Одна из его — «Дьяволиада». — повесть «Дьяволиада» была закончена М. Булгаковым к лету 1923 г. и напечатана в марте 1924 г. в 4 кн. альманаха «Недра». Затем она была включена писателем в сборник «Дьяволиада» (изд. 1925 и 1926), а в последующие годы выдержала еще ряд переизданий.

          С. 68 мы с синеглазым решили издавать юмористический журнал — «Ревизор»! — следов издательской деятельности М. Булгакова сохранилось немного. Но в январском номере журнала «Корабль» за 1923 г. в разделе «Жизнь искусства. Литературная хроника» под заголовком «Ревизор» было помещено объявление: «Группой беллетристов возбуждено ходатайство о разрешении издания сатирического журнала “Ревизор”. Журнал, согласно проэкта, не будет иметь ничего общего с желто-бульварными “юмористическими изданиями”. Редактировать журнал будет М. Булгаков» (Корабль. 1923. Январь. С. 51).

          С. 68 Издатель нашелся сразу — до появления «Дьяволиады». — сомнения К. в данном случае вполне объяснимы: попытки М. Булгакова издавать собственный журнал и первая публикация повести «Дьяволиада» разделены всего 2 месяцами.

          С. 68 В силу этого — выдуманных фамилий. — к замене подлинных имен и фамилий героев «выдуманными» К. прибегнул, например, в рассказе «Вечная слава» (1953), где издевательски изображенных Максимилиана Волошина и его жену — Марью Степановну — зовут, соответственно, Аполлинарий Востоков и Ольга Ивановна (См.: Огонек. 1954. № 4).

          С. 69 Недаром же сказано — есть ложь. — в ст-нии Ф. И. Тютчева «Silentium» (1830).

          С. 69 Главполитпросвет — Главный политико-просветительный комитет Наркомпроса РСФР (1920–1930). Он был образован в 1920 г. «для правильной организации политической просветительной работы среди взрослых и юношества в Республике <…> Главный Комитет объединяет политическую просветительную работу следующих отделов Н.К.П. [Народного Комиссариата по Просвещению — Коммент.] и организаций: А. Отделы Н.К.П.: 1) Политпросвет отдел (б. Внешкольный); 2) Тео, 3) Изо, 4) Музо, 5) Фото-кино, 6) Лито,7) Центрагит, 8) Роста, 9) Пролеткульт, 10) Центропечать. Б. Агитпросвет отделы: 1) Пура [Политуправление Реввоенсовета Республики — Коммент.], 2) Главполитпути и политвода, 3) профсоюзов В.Ц.С.П.С., 4) по работе в деревне при Ц.К.Р.К.П., 5) По работе среди женщин, 6) Ц.К. Союза Молодежи, 7) инструкторских агитпоездов и пароходов при В.Ц.И.К.» (Положение о Главном Политическом Просветительном Комитете Республики (Главполитпросвет) // Отчет о работе политпросвета Наркомпроса. М., 1920. С. 23). С самого основания Главполитпросвета и до его закрытия председателем этой организации была Н. К. Крупская. М. Булгаков работал секретарем Лито Главполитпросвета с 1.11.1921 и 1.12.1921 был уволен в связи с расформированием Лито 23.11.1921 г. Вместо Лито Главполитпросвета организовали Литературное бюро, а затем оно было «переформировано в издательский отдел Главполитпросвета под названием Издательство “Красная Новь”» (См.: Янгиров Р. М. А. Булгаков — секретарь Лито Главполитпросвета // М. А. Булгаков-драматург и художественная культура его времени. С. 225, 241–242).

          С. 69. Мы — накатали — Сергей <Борисович> Ингулов (1893–1938?, репрессирован в 1937 г.) — партийный работник, журналист. Согласно разысканиям С. З. Лущика, Ингулов в 1919–1920 г. в Одессе был членом подпольного Областкома, секретарем Губкома (Вертер. С. 219). В это время Ингулов и К. поддерживали дружеские отношения, а в 1921 г. они вместе перебрались из Одессы в Харьков (См.: Вертер. С. 110). В Москву Ингулов приехал в 1922 г. Здесь он поступил в Главполитпросвет на должность зам. завагитотдела (См.: Главполитпросвет РСФср. № 30. По революционному! По деловому! (Все на борьбу с голодом). М., 1922. С. 3, 10). Также он работал в подотделе печати ЦК РКП (См.: РГАЛИ. Ф. 600. Оп. 3. Ед. хр. 19. Л. 4.). В 1928 г. Ингулов был зам. Заведующего АППО (отдел агитации, пропаганды и печати ЦК ВКП (б) (См.: «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925–1938. Документы / Сост. Д. Л. Бабиченко. М., 1997. С. 298), а с июня 1935 г. по декабрь 1937 г., вплоть до ареста — он пребывал в должности начальника Главлита (См.: Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. СПб., 2000. С. 47).

          С. 69. журнальчик «Рупор» — «Тачка» — провинциальный фельетонист. — К. не случайно упоминает здесь журнал «Рупор». В этом московском издании, выпускавшемся на протяжении 1922 г. (всего вышло 5 выпусков), он напечатал несколько стихотворных фельетонов (См. № 4. С. 14; № 5. С. 16). М. Булгаков опубликовал в «Рупоре» рассказы «Необыкновенные приключения доктора» (№ 2. С. 10–12) и «Спиритический сеанс» (№ 4. С. 6–7). Двухнедельный юмористический журнал «Тачка прокатывает всех!» (выходил в газетном формате) издавался в Москве в 1922–1923 гг. С. Ингулов действительно публиковал многочисленные фельетоны и очерки в провинциальных газетах. См., например, его рассказ «Девушка из совпартшколы» в харьковской газете «Коммунист» (от 2.10.1921. С. 1; в этом же № газеты был напечатан рассказ самого К. «Золотое перо»). Ср. портрет Ингулова в «АМВ» с его изображением в ТЗ: «Как сейчас вижу сердитое лицо моего старшего товарища и друга Сергея Ингулова <…> В пенсне с толстыми стеклами без ободков, с несколько юмористически сжатыми губами провинциального фельетониста, слегка подражающего Аркадию Аверченко» (ТЗ. С. 340).

          С. 69 нижняя губа — синеглазки — Елены Афанасьевны Булгаковой (1902–1954) — младшей сестры М. Булгакова. См. о ней в примеч. к С. 71.

          С. 70 — Ну, Сергей Борисович — лестнице. — достоверность этого эпизода весьма сомнительна. Если поверить К., получается, что идея издания журнала была отвергнута уже при первом разговоре с С. Б. Ингуловым. Но в таком случае непонятно, с какой стати анонс «Ревизора» был помещен в журнале «Корабль». Ср. также в воспоминаниях Э. Л. Миндлина: «Каким-то издателям пришла в голову мысль пригласить Булгакова на пост секретаря редакции нового литературного журнала <…> Редакция была создана, Булгаков стал ее полноправным хозяином и, разумеется, привлек нас всех к сотрудничеству <…> Мы пришли — Слезкин, Катаев, Гехт, Стонов, я… <…> на столе стояли стаканы с только что налитым горячим крепким чаем — не меньше чем по два куска настоящего сахара в каждом стакане! <…> Возле каждого стакана лежала свежая французская булка! <…> Уже на следующий день всю молодую (стало быть, не больно сытую) литературную Москву облетело радостное известие: Михаил Булгаков в своей новой редакции каждому приходящему литератору предлагает стакан сладкого чая с белой булкой! <…> А недели через две или три незадачливая редакция прекратила свое существование» (Миндлин. С. 147–148). Предположение о том, что в «АМВ», в мемуарах Э. Миндлина и в журнале «Корабль» речь идет об одном и том же журнале, было высказано М. О. Чудаковой (См.: Чудакова М. О. // О Булгакове. С. 492). Далее исследовательница пишет: «Возможно, впрочем, это было другое издание — то, о котором упоминал Булгаков в письме к Ю. Слезкину от 31 августа 1923 года: “В ”Накануне” намечается иллюстрированный журнал”» (Там же. С. 492). 28.7.1923 г. в № 396 газеты «Накануне» было помещено объявление «От редакции»: «…с 1 октября в качестве приложения к газете “Накануне” начнет выходить литературно-художественный еженедельный журнал под ред. А. Н. Толстого». Отметим также, что вопреки скептицизму С. Ингулова в отношении заглавия «Ревизор» для советского периодического издания, одноименный журнал сатиры и юмора благополучно выходил в Ленинграде в 1929–1930 гг., в изд. «Красной газеты».

          С. 70 И не будем больше вспоминать — голодный? — холостяков. — ср. в воспоминаниях К. о М. Булгакове: «Нас он подкармливал, но не унижая, а придавая этому характер милой шалости. Он нас затаскивал к себе и говорил: “Ну, конечно, вы уже давно обедали, индейку, наверное, кушали, но, может быть, вы все-таки что-нибудь съедите?” У Булгаковых всегда были щи хорошие, которые его милая жена нам наливала по полной тарелке, и мы с Олешей с удовольствием ели эти щи, и тут же, конечно, начинался пир остроумия» (Катаев В. П. // О Булгакове. С. 124). Ср. с репликой Булгакова, приводимой В. Я. Лакшиным: «“У нас лучший трактир в Москве”, — восклицал, развеселившись, Булгаков» (Там же. С. 21). Более или менее сносно жить Булгаков начал лишь в 1922 г., когда он стал печататься в газете «Накануне». Положение писателя в 1921–первой половине 1922 гг. было весьма плачевным — см. описание его быта в письме к В. М. Булгаковой-Воскресенской от 17.11.1921: «Бедной Таське приходиться изощряться изо всех сил, чтоб молотить рожь на обухе и готовить из всякой ерунды обеды» (Письма. С. 60), а также записи в дневнике Булгакова от 25.1.1922 г.: «Я до сих пор еще без места. Питаемся с женой плохо» (Дневник. С. 21), от 26.1.1922 г.: «Питаемся с женой впроголодь» (Там же) и от 9.2.1922 г.: «Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем» (Там же).

          С. 70–71 «…и пылкие буквы — в замерзающем стекле…» — неточно цитируется ст-ние Э. Багрицкого «Ночь» (1926). МСПО — Московский союз потребительских обществ.

          С. 71 с приехавшей на зимние каникулы — синеглазкой. — по мнению дочери Е. А. Булгаковой (в замужестве — Светлаевой) В. М. Светлаевой, Леля (так называли Елену Афанасьевну домашние) впервые появилась в Москве в 1924 г., после окончания Киевского университета (См.: Светлаева. С. 221, 223). Тем не менее, есть все основания полагать, что в декабре 1922 г. или в январе 1923 г. Леля приезжала на несколько дней в Москву к брату — именно 1923 г. датированы ст-ния К., посвященные Леле и его автобиографический рассказ «Медь, которая торжествовала» (в котором идет речь о любви К. к Леле и неудачной катаевской попытке жениться на сестре приятеля). Рассказ датирован самим К. — «Зима 1923. Москва». Он был впервые напечатан в № 48 «Литературного приложения» к № 310 (апрельскому) газеты «Накануне» за 1923 г. Позднее, в 1925 г., рассказ вошел в сборник «Бездельник Эдуард». Он послужил основой для изложения истории любви К. и синеглазки в «АМВ». В комментарии мы будем приводить отчетливые цитатные переклички между «АМВ», рассказом «Медь, которая торжествовала» (далее — «Медь…») и любовной лирикой К. 1923 г.

          С. 71 У синеглазого — письменный стол — газетными вырезками — закладки. — в своих мемуарах о М. Булгакове Л. Е. Белозерская упоминает «письменный стол (бессменный “боевой товарищ” в течение восьми с половиной лет)» (Белозерская Л. Е. // О Булгакове. С. 220). Ср. также в рассказе «Медь…»: «Этого достаточно, чтобы я приходил к нему вечером и садился на диван против зеленого абажура лампы, висящей над писательским письменным столом <…> Он подымает ножницы, которыми вырезывал из газеты одобрительную о себе рецензию» (БЭ. С. 48). Ср., однако у А. Явича: «…письменный стол, совершенно пустынный, — ни карандаша, ни листка бумаги, ни книжки, словом, никаких признаков писательского труда. Похоже, все складывалось в ящики стола, как только прекращалась работа» (Явич А. // О Булгакове. С. 158). Автор «Белой гвардии» собирал печатные отзывы о своих произведениях и вклеивал их в специальные альбомы. Ср. у Л. Е. Белозерской о том, что на книжных полках у Булгакова хранились «журналы, газетные вырезки, альбомы с многочисленными ругательными отзывами» (Белозерская Л. Е. // О Булгакове. С. 221). М. М. Яншин также вспоминал, что «на стенах его кабинета [в доме на Пречистенке — Коммент.] и столовой висело очень много газетных вырезок, это были наиболее ругательные рецензии и в адрес Булгакова, и в адрес Художественного театра» (Яншин М. // Там же. С. 271). Ср. также в записях Ю. Л. Слезкина: «По стенам висели старые афиши, вырезки из газет, чудаческие надписи» (Цит. по: Чудакова 1988. С. 149). Упоминаний о заглавии газеты «Накануне» с переставленными слогами в мемуарах о Булгакове мы не встречали.

          С. 71 Синеглазый — играл роль классика — шлепанцах. — М. О. Чудакова дополняет этот фрагмент «АМВ» свидетельством Т. Н. Булгаковой: «Дома у него была пижама — Костя [двоюродный брат Булгакова — Коммент.] подарил ему заграничную — ему родители часто пересылали посылки из Японии <…> Пижама была коричневая, в среднюю клетку, кажется, синюю с красным — как бывают шотландские юбки. И он всегда ходил дома в этой пижаме, и потом один знакомый — Леонид Саянский — даже изобразил его на карикатуре в этой пижаме…» (Чудакова 1988. С. 187–188).

          С. 71 В Москве — контора «Накануне». — см. примеч. к С. 64.

          С. 72 Современному читателю — в казино играть в рулетку. — М. О. Чудакова приводит этот фрагмент «АМВ», а также дополняющие его воспоминания Т. Н. Булгаковой: муж будит «в час ночи: — Идем в казино — у меня чувство, что я должен сейчас выиграть! — Да куда идти, я хочу спать! — Нет, пойдем, пойдем! Все проигрывали, разумеется. Наутро я все собирала, что было в доме, — несла на Смоленский рынок» (Чудакова 1988. С. 219).

          С. 72 на том месте — и сад «Аквариум» — в 1901 г. антрепренер Шарль Омон перестроил под театр здание на углу Тверской и Большой Садовой. Здесь давали представления развлекательные труппы Буфф и Зон. После Октября 1917 г. дом перешел во владение ГОСТИМа — театра им. В. Мейерхольда. В 1937 г. тут начато было строительство нового здания для театра. Однако, поскольку театр Мейерхольда был закрыт, вместо театра был возведен Концертный зал им. Чайковского (арх. Д. Чечулин и К. Орлов, 1940 г.). Омон же с 1898 г. был арендатором соседнего увеселительного сада «Чикаго», который он переименовал в «Аквариум». В 1920–30-е гг. в саду имелись театр и ресторан, был кинозал. Имелось здесь, на Большой Садовой, в нэповское время и казино. Увеселительный сад «Эрмитаж» у Каретного ряда был открыт Я. Щукиным в 1894 г. В годы НЭПа здесь процветали азартные игры, что вызвало «Стих резкий о рулетке и железке» (1922) В. Маяковского: «Есть одно учреждение, // оно // имя имеет — “Казино”. // Помещается в тесноте — в Каретном ряду… <…> Воры, воришки, // плуты и плутики // с вздутыми карманами, // с животами вздутыми // вылазят у “Эрмитажа”, оставив “дутики”». В 1911 г. архитектор Б. Нилус построил на Большой Садовой, рядом с площадью Триумфальных ворот, здание для цирка братьев Никитиных. Несмотря на позднейшие перестройки, и в настоящее время можно видеть венчающий сооружение цирковой купол. В 1926 г. цирк был перестроен, и с 1926-го по 1936 гг. здесь работал московский Мюзик-холл. Дав ему в романе «Мастер и Маргарита» название «Варьете», М. Булгаков устроил здесь «сеанс черной магии» прибывшего в Москву Воланда. В Мюзик-холле выступали В. Хенкин и Г. Ярон, демонстрировали свое искусство фокусники, гимнасты, эксцентрики, мимы. На сцене Мюзик-холла шли спектакли-обозрения, комедийные представления. Шел здесь и спектакль «Под куполом цирка» по пьесе И. Ильфа, Е. Петрова и К. (премьера состоялась 23.12.1933 г.; позднее на основе театральной версии был снят фильм «Цирк», но авторы пьесы, не согласные с трактовкой режиссера Г. Александрова, заявили, что снимают свои имена из титров). В 1962–1965 гг. здание радикально перестраивается для театра Сатиры.

          С. 72 результат недавно проведенной валютной реформы 1924 г. В ходе этой реформы старые совдензнаки были изъяты из обращения после их обмена по курсу 1 новый рубль за 50 000 старых. Итогом реформы стало введение советской твердой валюты — червонца, имеющего золотое содержание.

          С. 73 к «Яру» — и папоротников эстрады. — в 1826 г. француз Т. Яр открыл ресторан на Кузнецком мосту. Когда в 1830-е гг. был разбит полюбившийся москвичам Петровский парк за Тверской заставой, Яр открыл в парке филиал своего ресторана. Вскоре «Яр» на Кузнецком был закрыт, а вот в ресторане за Тверской заставой дела шли вполне успешно. Особого размаха достиг «Яр» в конце XIX–начале ХХ вв. при владельце А. Судакове. В 1909 г. архитектор А. Эрихсон начинает строить для Судакова роскошное здание ресторана, в измененном виде сохранившееся до наших дней. В «Яре» выступали, помимо прочих артистов, лучшие московские цыганские хоры, выдающийся цыганский гитарист Федор Соколов, Олимпиада («Пиша») Федорова, Варя Панина. В 1950–52 гг. дом был перестроен для гостиницы «Советская». В доме расположен также цыганский театр «Ромэн».

          С. 73 их рысистые лошади — злые красавицы. — ср. в рассказе «Медь…»: «…и рысак в капоре, скалящий, как злая красавица времен Директории, острые зубы и косящий ревнивым глазом» (БЭ. С. 66)

          С. 73. чайковщина — нет…». — подразумевается 2-я сцена 2-й картины 3-го действия оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама»: Лиза ждет Германна на набережной Зимней канавки. Мысли Германна всецело заняты богатством, которое ему сулят три карты графини — он отталкивает девушку и убегает. Лиза бросается в реку.

          С. 73 Он — поклонник оперы — «Фауст» — свой счет. — о любви М. Булгакова к опере и, в частности, к «Фаусту» Шарля Гуно (1818–1893) писали многие мемуаристы. См., например, приводимый В. Я. Лакшиным рассказ Е. С. Булгаковой о том, как «Булгаков, расхаживая по комнате, под впечатлением только что прочитанной газетной статьи, случалось, напевал на мотив “Фауста”: “Он — рецензент… убей его!”» (Лакшин В. Я. // О Булгакове. С. 19), а также материалы из собрания Н. А. Булгаковой-Земской, опубликованные ее дочерью, Е. А. Земской: «Например, Михаил, который умел увлекаться, видел “Фауст”, свою любимую оперу, 41 раз — гимназистом и студентом. Это точно» (Там же. С. 53). Первая жена Булгакова вспоминала, что он «больше всего любил “Фауста” и чаще всего пел “На земле весь род людской” и арию Валентина — “Я за сестру тебя молю…”» (Там же. С. 111). На свой счет К. относил эти слова, видимо, еще и потому, что Булгаков был против его женитьбы на Елене Афанасьевне. Ср. в «Записках писателя» Ю. Л. Слезкина: «Катаев был влюблен в сестру Булгакова <…>, хотел на ней жениться — Миша возмущался. “Нужно иметь средства, чтобы жениться”, — говорил он» (Цит. по: Письма. С. 93). В рассказе «Медь…» влюбленный герой приходит к некоему Ивану Ивановичу (=Булгакову) и сообщает, что хочет жениться на его сестре. «Он хватает ручку и быстро набрасывает на узенькой бумажке инвентарь-рецепт, дающий мне право на любовь. Он похож на доктора. Две дюжины белья, три пары обуви (одна лаковая), одеяло, плед, три костюма, собрание сочинений Мольера, дюжина мыла, замшевые перчатки, бритва, носки и т. д., и т. д. и библия.
     — Два года, минимум. Вот-с выполните эту программу — тогда мы с вами поговорим.
     Да. Еще одна вещь. Он совсем и забыл. Золото, золото. Золотые десятки. Это самое главное. Он преклоняется перед золотом! Купите себе, ну, скажем, десять десяток. Тогда с вами можно будет поговорить даже… о сестре. Он уверен, что это невыполнимо» (БЭ. С. 53). Ср. также у Ю. Слезкина: «Был Булгаков стеснен в средствах, сутулился, подымал глаза к небу, воздевал руки, говорил: “Когда же это кончится!”, припрятывал “золотые”. Рекомендовал делать то же» (Цит. по: Чудакова 1988. С. 149).

          С. 74 о трансверсале, то есть — о максимальной ставке, когда фишками одного игрока заполняется шестиклеточная горизонталь рулетки.

          С. 75 Помгол — рулетки. — Центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК была создана декретом ВЦИК от 18.7.1921 в связи с неурожаем в Поволжье, где голодало 30 млн. Основными задачами Помгола были: выяснение размеров голода, изыскание средств для борьбы с ним и переселение жителей пострадавших районов. Председателем Комиссии был М. И. Калинин. Центральные и местные комиссии Помгола были упразднены 15.10.1922 согласно постановлению ВЦИК от 7.9.1922.

          С. 75 Однако судьба — благосклонна. — ср. в рассказе «Медь…»: «Беленький шарик с сухим треском ринулся по краю деревянного бассейна, по красным и черным цифрам <…> У меня ставка на “чет”. Выпадает “чет”. Удваиваю и ставлю на вторую дюжину. Выиграл. Трансверсаль. Выиграл. Долго везти не может и все в жизни имеет конец. Я это знаю. В последний раз. На цифру. Не помню, на какую. Но золото у меня должно быть: десять десяток. Сегодня. Плещет бассейн рулетки и пощелкивает шарик. Стоп. Моя цифра выиграла. Достаточно. У меня в руках куча денег и фишек» (БЭ. С. 55). Ср. также в воспоминаниях К., записанных М. О. Чудаковой: «Однажды я выиграл 6 золотых десяток… Две я проел, а на 4 купил в ГУМе прекрасный английский костюм. Ну, прекрасный… Цвета маренго… Но не было ни рубашки, ни галстука, ни ботинок. (Смеется). Ну ничего, я носил свитер! Мы мало придавали этому значения… А ему [Булгакову — Коммент.] все это было важно. Разное отношение наше к этому — это была разная возрастная психология» (Чудакова 1988. С. 214). Ср., однако, в мемуарах Н. Я. Мандельштам о 1930-х гг.: «“Я люблю модерн”, — зажмурившись говорил Катаев, а этажом ниже Федин любил красное дерево целыми гарнитурами. Писатели обезумели от денег» (Воспоминания. C. 296).

          С. 76 Как быстро — каникулы. — см. примеч. к С. 71. Ср. также в рассказе «Медь…», где Иван Иванович (=Булгаков) «не может себе простить этого рокового знакомства. Зачем он позвал меня к себе в сочельник? Ну да. Он один во всем и виноват. Вот здесь, в этом углу стояла елочка, вот тут — на диване сидела она, сестра, приехавшая на праздники в первый раз в Москву» (БЭ. С. 49).

          С. 76 Мы ходили — и Щукина) — нынешнее здание Академии художеств на Пречистенке (д. № 21) было куплено в в 1890-х гг. купцом И. А. Морозовым, который в начале следующего века начал приобретать произведения западноевропейской живописи. В коллекции Морозова были полотна Гогена, Матисса, Сезанна, Ван Гога, Боннара и др.; в русской части собрания (около 300 работ) были представлены Левитан, Коровин, Врубель и др. После Октября 1917 г. коллекция была национализирована и превращена во Второй музей нового западного искусства. Великолепную коллекцию новой французской живописи собрал в своем доме в Бол. Знаменском переулке (ныне — ул. Грицевецкая, д. 8) и С. И. Щукин. Ему удалось приобрести произведения Моне, Гогена, Матисса, Пикассо и других выдающихся живописцев. В 1918 г. собрание Щукина было объявлено Первым музеем нового западного искусства. В 1929 г. щукинское собрание было переведено на ул. Кропоткинскую (бывшая Пречистенка) в д. 21 — объединено с морозовской коллекцией. В 1947 г. музей был расформирован, часть его фондов была отправлена в Музей изобразительных искусств им. Пушкина, часть — в ленинградский «Эрмитаж».

          С. 76. Мы сидели — киношках — Мери Пикфорд — волосы. — ср. в ст-нии К. «В кино» (1923): «В фойе ресниц дул голубой сквозник: // Сквозь лелины развеерены Мери. // Но первый кто из чьих ресниц возник — // Покрыто мраком двух последних серий» (Цит. по: Катаев В. П. Собр. соч.: В10-ти тт. Т. 10. М., 1986. С. 649).

          С. 76–77 Мы смотрели в Театре оперетты — в оперном театре Зимина — есть жених — ср. в рассказе «Медь…»: «Вот там стоял [К. — Коммент.] и читал стихи. Затем опера. “Гугеноты” с плохим ансамблем» (БЭ. С. 49). Жених из Киева также упоминается в рассказе К.: «Она не может не уехать. Дома ее ждут. Ждут родные, ждут словари, ждет мальчик, обещавший застрелиться, если она не приедет» (БЭ. С. 46). Отметим, что в начале 1920-х гг. было как минимум два коллектива, носивших название «театр оперетты». 1-ый — Театр оперетты на Бол. Дмитровке в д. 17 (в помещении известного до революции кабаре «Максим», устроителем которого был известный антрепренер «московский мулат» Томас). В труппе этого театра, в частности, выступал Г. Ярон. Второй театр оперетты «Эрмитаж» — работал в одноименном саду, в Каретном ряду (в труппу этого театра входил Л. Утесов). Оперная труппа С. Зимина давала спектакли в д. 6 на Большой Дмитровке, построенном в 1894 г. арх. К. Терским для частного театра купца Г. Солодовникова. С 1896 по 1904 гг. на этой сцене можно было видеть представления оперы Саввы Мамонтова. Затем она перешла в руки третьего частного театрального коллектива — оперы С. Зимина. После Октября 1917 г. «театр акционерного общества С. И. Зимина» (именно так он назван в справочнике «Вся Москва» на 1923 г.) продолжал некоторое время работать там же, где и раньше — в доме № 6 на Большой Дмитровке. Сейчас в этом здании — московский Театр оперетты.

          С. 77 «Голова к голове — я буду в шесть”…» — К. без ошибок цитирует свое ст-ние «Опера» (1923).

          С. 77 Из всех этих строф — вне литературы. — ср. с позднейшим признанием К.: «Мандельштам браковал все, что я написал, но находил одну-две настоящие строчки, и это было праздником и наградой» (Цит. по: Панкин Б. На грани стихий // Новый мир. 1986. № 8. С. 250).

          С. 77 на Тверском бульваре, 25, во флигеле дома, где некогда жил Герцен, О. Мандельштам проживал с апреля 1922 по начало октября 1923 гг.

          С. 77 не мешало ему оставаться верблюдиком — ср. в мемуарах художника В. А. Милашевского: «“Верблюдик” — назвал его [Мандельштама — Коммент.] один из наших писателей [К. — Коммент.], который не всегда, но иногда бывает метким. Не “верблюд” — это совсем не смешно, а вот “верблюдик” — забавно» (Милашевский В. А. Мандельштам / Публ. В. Д. Добромирова // Филологические записки. Вестник литературоведения и языкознания. Воронеж, 1994. Вып. 2. С. 94). Ср. также в «Воспоминаниях» Н. Я. Мандельштам: «В Ташкенте во время эвакуации я встретила счастливого Катаева. Подъезжая к Аральску, он увидел верблюда и сразу вспомнил Мандельштама: “Как он держал голову — совсем, как О. Э.”» (Воспоминания. С. 299).

          С. 77 стихотворение «Нашедший подкову» было написано в 1923 г.

          С. 78 с акмеистическими завываниями — ср. в дневниковой записи Ал. Блока от 22.10.1920 г.: «Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание» (Блок А. А. Дневник. М., 1989. С. 304).

          С. 78 Он нагнулся — вместе с женой — ср. в воспоминаниях Н. Я. Мандельштам: «…требовал, чтобы я скорее чинила карандаши и записывала <…> Окончательные тексты обычно записывались мной под диктовку» (Вторая книга. С. 164, 388).

          С. 78 письма знакомым, например мне, из Воронежа  — письма О. Мандельштама К. из Воронежа (где поэт отбывал ссылку с конца июня 1934 г. по середину мая 1937 г.), по-видимому, не сохранились.

          С. 78 «…И военной грозой — Азраил…» — из ст-ния О. Мандельштама «Ветер нам утешенье принес…» (1922).

          С. 79 «Холодок щекочет — на сруб» — полностью цитируется ст-ние О. Мандельштама 1922 г.

          С. 79 «гуляки праздного» — цитата из пушкинского «Моцарта и Сальери», начинающая «моцартовскую» тему «АМВ».

          С. 79 Я тоже переживал — электрических ламп. — ср. в «Меди…»: «И простудился я на Патриарших Прудах, возле десятого дерева с краю, если считать от грелки, откуда выбегают косые конькобежцы. Меня продуло парадным ветром оркестра, этой медной отдышкой труб, тарелок и барабана. Это случилось вчера <…> Прохожу мимо десятого дерева с краю, мимо единственной в мире колючей проволоки <…> Возле него она сказала мне — люблю. За последние пять лет никто не говорил мне ночью, в снегу, возле колючей проволоки, у черного деревца “люблю”» (БЭ. С. 41, 44). См. также ст-ние К. «Каток» (1923): «В атаку, конькобежцы! // Раскраивайте звезды по небу // Пускай “норвежками” раскосыми // Исполосован в свист каток! // <…> // Над Чистыми и Патриаршими // Фаланги шарфов взяты в плен. // — Позвольте, я возьму вас об руку. // Ура! Мы в огненном кольце! // Громите фланг. // Воруйте маршами // Без исключенья всех Елен!» (Цит. по: Катаев В. П. Собр. соч.: В 10-ти тт. Т. 10. С. 645).

          С. 79. с прощанием — «все или ничего». — ср. в рассказе «Медь…»: «— Не отпускай меня, — говорила она, и снег налипал на ее ресницы. — Зачем ты отпускаешь меня? Что без тебя я буду делать?
     Но вокзал уже грозил циферблатом, поезда уже кричали в метели, и бляхи носильщиков гремели номерами, как щиты героев. Билет был прострелен навылет, и никакая сила в мире не могла заставить его выжить.
     — Зачем ты меня отпускаешь? — спросила она на площадке вагона, когда уже дважды прозвонил колокол. — Увези меня отсюда к себе. Я не могу без тебя жить. Ты потеряешь меня.
     Я молчал. Я знал, почему ее отпускаю. Мне нужна была любовь на всю жизнь. Или — к чорту! На меньшее я был не согласен. Весной она приедет, и уже все время мы будем вместе. Проклятая жадность. Все или ничего» (БЭ. С. 47). Ср., однако, в мемуарной заметке дочери Елены Афанасьевны Булгаковой: «Факт знакомства с В. П. Катаевым раздут до невероятных размеров. А спрашивал ли кто-либо саму Елену Афанасьевну, как она относится к этому знакомству? Если бы Валентин Петрович Катаев не был писателем, встреча с которым “престижна” <…>, то этот эпизод жизни Лели не был бы даже упомянут» (Светлаева. С. 223). Современное здание Брянского вокзала (с 1934 г. — Киевский вокзал) было возведено в 1913–1917 гг. по проекту арх. И. Рерберга. Вокзал выстроен в модном в начале ХХ в. неоклассическом стиле.

          С. 79 пепла писем — маленькой железной печке. — герой рассказа «Медь…» приехал в Киев к Леле, где и сжег свои письма к ней, а Леля сожгла свои письма к герою. Леля Булгакова (3-я слева, в нижнем ряду) В Киеве же они навсегда расстаются — Леля отказывает герою рассказа. Ср. также в ст-нии К. «Разрыв» (1923): «Затвор-заслонка, пальцы пачкай! // Пожар и сажа, вечно снись им. // Мы заряжали печку пачкой // Прочитанных, ненужных писем» (Цит. по: Катаев В. П. Собр. соч.: В10-ти тт. Т. 10. С. 646) и во все той же «Меди…»: «— Кстати, о печке: вот ваши письма. Их четыре, они всегда со мной. Два любимые, старые. Два — новые, в цветных отвратительных конвертах, лживые и колеблющиеся. Кроме того, случайная записка и вязаная перчатка с левой руки, которую я клал себе под подушку, ложась спать.
     — Возьмите свои игрушки и отдайте мне мои.
     Она, не глядя, выдвигает ящик стола.
     Заслонка открывается как затвор гаубицы и глотает пачки заряда, огонь гудит в колене трубы. Она опускает ресницы. Ну, вот и все» (БЭ. С. 60).

          С. 79 …и на хрупком — толстые словари — курсистки — ср. в ст-нии К. «Киев»: «Я взорвать обещался тебя и твои словари, // И Печерскую лавру, и Днепр, и соборы, и Киев. // Я взорвать обещался. Зарвался, заврался, не смог» (Цит. по: Катаев В. П. Собр. соч.: В10-и тт. Т. 10. М., 1986. С. 646). В апреле 1923 г. К. женился на Анне Сергеевне Коваленко. Летом 1924 г. Е. А. Булгакова окончила Киевский институт народного образования и переехала в Москву, поселившись у Н. А. Земской. (См.: Светлаева. С. 221). В Москве Леля Булгакова познакомилась с другом мужа Н. А. Земской Михаилом Васильевичем Светлаевым, за которого 4.02.1925 г. вышла замуж (Светлаева. С. 226). Остается невыясненным, летом какого года К. мог встречаться с Лелей и гулять с ней по Москве, учитывая, что ко времени ее приезда в Москву в 1924 г. он был женат уже несколько месяцев. Возможно, отрывок о пионерах и летних прогулках с Лелей был целиком вымышлен К.

          С. 80–81 «Московский дождик» — ст-ние О. Мандельштама 1922 г., полностью цитируемое К.

          С. 81 Главполитпросвет — точный адрес этого учреждения был: Сретенский бульвар, д. 6, 4-й подъезд, 2 эт. Портрет Н. К. Крупской (1869–1939) см. также в очерке К. и Л. В. Никулина «Крупская на трибуне»: «Мы увидели впервые Надежду Константиновну на трибуне, и ее человеческий облик был в тысячу раз замечательнее, чем тот монументальный, который мы себе представляли <…> Речь Крупской не суха, не дидактична, у нее есть самые теплые, можно сказать лирические ноты в голосе <…> соратница Ленина живет и работает в дни осуществления его великих идей, тех идей, которые в наши дни воплощаются в жизнь лучшим учеником Ленина т. И. В. Сталиным» (Валентин Катаев, Л. Никулин. Крупская на трибуне // Известия. 1934. 8 марта. С. 3).

          С. 81 Он был преувеличенного мнения о своей известности — ср. в мемуарах С. И. Липкина: «Мандельштам (не на словах, конечно) то преувеличивал свою известность, то видел себя окончательно затерянным в толпе» (Липкин С. И. Угль, пылающий огнем // Литературное обозрение. 1987. № 12. С. 99) и Э. Г. Герштейн: Мандельштам «внезапно остановился, пораженный догадкой: — “А вы читали мои стихи?” — “Нет”. Он рассердился ужасно. <…> — “Но, кажется, только что вышла Ваша книга?” — растерялась я. “Там нет новых стихов!! Я уже много лет их не пишу. Пишу… написал… прозу…” — гневно кричал Мандельштам и, задыхаясь от раздражения, бросил меня одну на пустынной аллее» (Герштейн. С. 10).

          С. 82 бутылку телиани — грузинского вина, некогда воспетого О. Мандельштамом в ст-нии «Мне Тифлис горбатый снится…» (1920): «Если спросишь “Телиани” — // Поплывет Тифлис в тумане».

          С. 82 жанр крыловской басни О. Мандельштам позднее пародийно стилизовал в своих «дурацких баснях» (авторское определение). Например: «Однажды из далекого кишлака // Пришел дехканин в кооператив, // Чтобы купить себе презерватив. // Откуда ни возьмись, мулла-собака, // Его нахально вдруг опередив, // Купил товар и был таков. Однако!». Ср. с шуточным ст-нием самого К. 1928 г., помещенным в стеклографированной малотиражной брошюре, составленной Алексеем Крученых: «Граждане, запомните! // Не сидите в комнате, // Не пейте аперитив, // Ходите в кооператив // Историю опередив» (Литературные шушу(т)ки. Литературные секреты. М., 1928. С. 8).

          С. 83 ложноклассический жест — ср. в ст-нии О. Мандельштама «Ахматова» (1914): «Спадая с плеч, окаменела // Ложноклассическая шаль».

          С. 83 «…есть разных хитростей — себе завел! — в записи О. Мандельштама или Н. Я. Мандельштам этот текст не сохранился. Доверие, с которым составители и комментаторы мандельштамовских сочинений в данном случае отнеслись к К., публикуя приведенное четверостишие в качестве шуточного ст-ния Мандельштама (См., например,: Мандельштам О. Э. Полн. собр. стихотв. СПб., 1995. С. 372), представляется чрезмерным.

          С. 83–84 но недавно один из оставшихся в живых — автобазы. — К., без сомнения, имеет в виду мемуарную книгу Эмилия Миндлина «Необыкновенные собеседники», фрагмент которой автор «АМВ», в комментируемом эпизоде, по обыкновению, «творчески переосмысливает». Миндлин сначала вспоминает о своем знакомстве с К. и Ю. Олешей в Харькове: «Один — повыше и почернее, был в мятой шляпе, другой — пониже, с твердым крутым подбородком, вовсе без головного убора. Оба в поношенных костюмах бродяг, и оба в деревянных сандалиях на босу ногу <…> Тот, что повыше, оказался Валентином Катаевым, другой — Юрием Олешей» (Миндлин. С. 159). Затем мемуарист переехал в Москву: «Зимой 1922 года я снова встретился со своими странными харьковскими знакомыми — Катаевым и Олешей. К этому времени я уже был секретарем “Накануне”. Как ни убого выглядели наши, молодых “наканунцев”, наряды, однажды появившиеся у нас Катаев и Олеша вызывающей скромностью своих одеяний смутили даже нашего брата. Не знаю, приехали ли они из Харькова поездом или пришли пешком, но верхнее платье на них выглядело еще печальнее, чем в Харькове! А ведь и в Харькове они походили на бездомных бродяг! Наш заведующий конторой редакции возмутился появлением в респектабельной редакции двух подозрительных неизвестных.
     — Вам что? Вы куда? — Полами распахнутой шубы он было преградил им дорогу. Но маленький небритый бродяга в каком-то истертом до дыр пальтеце царственным жестом отстранил его и горделиво ступил на синее сукно, покрывавшее пол огромного помещения» (Там же. С. 160–161).

          С. 83 ужасным летом поволжского голода 1921 года, которое мы пережили в Харькове вместе с ключиком — мотив голода возникает в одной из строф харьковского ст-ния К. «Молодежи», напечатанного под инициалами В. К.: «И вот теперь, когда на нас // Идет неумолимый голод, // Все на работу в добрый час, // Кто сердцем тверд и духом молод» (Коммунист. Харьков, 1921. 2 августа. С. 4). К. служил в Харькове в должности секретаря журнала «Коммунарка Украины». Литературную жизнь города этого периода описал журналист В. Яськов со слов Б. В. Косарева. В частности, Косарев рассказал о своем посещении, вместе с К. и Ю. Олешей, харьковского вечера поэзии В. Маяковского: «…сидели в 6-м ряду <…> Когда Маяковский кончил читать и наклонился, чтобы поднять лежащие на просцениуме записки, Катаев громко сказал: “Маяковский, вы знаете Алексея Чичерина?” — “Знаю”. — “А он читает ваши стихи лучше, чем вы”. “И тут я не поверил своим глазам, — говорит Б. В., — Маяковский густо побагровел и как-то беспомощно ответил: “Ну, что ж, я ведь не профессиональный чтец…””» (Яськов Вл. Хлебников. Косарев. Харьков // Волга. 1999. № 11. С. 119). Восторженное описание этого вечера и чтения Маяковским стихов содержится в: ТЗ. С. 368–371. См. также в мемуарах А. И. Эрлиха, со слов К.: «Однажды в Харькове Маяковский давал свой открытый вечер, читал “Левый марш”, “150 000 000”. Катаев и еще несколько молодых, совсем еще безвестных в ту пору литераторов послали поэту записку. Полная самых пламенных восторгов, она заканчивалась робкими надеждами на встречу <…> ответа на записку не последовало» (Эрлих. С. 187). Ср. также в «Воспоминаниях» Н. Я. Мандельштам, о своем и Осипа Эмильевича знакомстве с К.: «Мы впервые познакомились с Катаевым в Харькове в 22 году. Это был оборванец с умными живыми глазами, уже успевший “влипнуть” и выкрутиться из очень серьезных неприятностей» (Воспоминания. С. 298). Приведем здесь стихотворные экспромты, которыми обменялись К. и Олеша в 1921 г., после временного переезда К. из Харькова в Одессу. Они сохранились в альбоме Г. И. Долинова (ОР РНБ. Ф. 260. Ед. хр. 2. Л. 26).

Экспромт К.:

    Покинув надоевший Харьков,
    Что б поскорей друзей обнять,
    Я мчался тыщу верст отхаркав,
    И вот — нахаркал здесь в тетрадь.

                                                                25/ октя<бря>
                                                                <1>921
                                                                                    Одесса.

Ответ Ю. Олеши:

    Прочтя стихи твои с любовью
    Скажу я, истину любя, —
    От них я скоро харкну кровью,
    Иль просто харкну на тебя!

                                                           25/окт<ября>
                                                           <1>921 г.
                                                                          Одесса Ю. О.

          С. 84 мы с ключиком вошли босиком — по агитации и пропаганде. — ср. со свидетельством О. Г. Олеши-Суок, относящимся к более раннему, «одесскому» периоду биографии Ю. Олеши, К. и Э. Багрицкого: «Все трое (Катаев, Олеша, Багрицкий) ходили очень “экстравагантно” одетыми, под босяков <…> Все трое: Багрицкий, Олеша и Катаев — пользовались академическими пайками» (Спивак. С. 98).

          С. 84 в бязевые нижние рубахи — почему-то с клеймом автобазы. — ср. со свидетельством Л. Г. Суок-Багрицкой о том, что ее муж «ходил в казенной рубашке с большим штампом на груди» (Спивак. С. 182).

          С. 84 какую-то затируху и горку ячной каши — холодную. — ср. с описанием обеда главного героя повести К. «Уже написан Вертер» (1979), действие которой разворачивается в Одессе, в начале 1920-х гг.: «Когда они, Дима и его сотрапезница, заканчивали обед, состоящий из плитки спрессованной ячной каши с каплей зеленого машинного масла, к ним сзади подошли двое» (Вертер. С. 19).

          С. 85 где почти пересохла жалкая речушка — забыл ее название — река Лопань.

          С. 85 Мы вышли — в черно-красной кумачовой раме. — Александр Александрович Блок умер 7.08.1921 г.

          С. 85–87 Мы замерли — усиливавшие наше покорное отчаяние. — сходное впечатление смерть Ал. Блока произвела едва ли не на всех молодых почитателей русской поэзии начала ХХ века. Ср., например, в мемуарах Н. Н. Берберовой: «Я шла по Бассейной в Дом Литераторов. Было воскресенье (и канун дня моего рождения), часа три <…> Я вошла в парадную дверь с улицы <…> И тогда я увидела в черной рамке объявление, висевшее среди других: “Сегодня, 7 августа, скончался Александр Александрович Блок”. Объявление еще было сырое, его только что наклеили.
     Чувство внезапного и острого сиротства, которое я никогда больше не испытала в жизни, охватило меня. Кончается… Одни… Это идет конец. Мы пропали… Слезы брызнули из глаз» (Берберова Н. Н. Курсив мой. Автобиография. М., 2001. С. 154). См. также некрологическую заметку В. Рожицына «Александр Блок», опубликованную в харьковской газете «Коммунист» 11.8.1921 г.

          С. 86 «Во рву некошенном — в Алле Роз…» — в этот «центон» вошли фрагменты следующих стихотворных произведений Ал. Блока: «На железной дороге» (1910), «Нет имени тебе, мой дальний…» (1906), «О доблестях, о подвигах, о славе…» (1908), «Двенадцать» (1918), «Скифы» (1918), «Шаги Командора» (1910-1912), «Незнакомка» (1906), «Равенна» (1909), «Окна ложные на небе черном…» (1909), «В голубой далекой спаленке…» (1905), «Возмездие» (1910–1921).

          С. 88 с красными суконными «разговорами», как на военном жаргоне называли клапаны с прорезанными отверстиями для пуговиц на красноармейской форме.

          С. 88 «— Виноват, а вы, собственно, кто? Командарм? — игра на сходстве звучания слов «командарм» и «командор». «Серьезное» оплакивание Ал. Блока неожиданно разрешается бурлескным эпизодом, травестирующим тему блоковских «Шагов Командора» (1910–1912).

          С. 89 антр ну суа дит (фр.) — между нами говоря.

          С. 90 по глечику, то есть — по кувшинчику.

          С. 90 «сидеть на декохте» (декокте) — декокт — отвар, медицинское снадобье.

          С. 90 Мы всегда останавливались — чести родного города. — речь идет о гостинице «Лондонская», располагающейся в Одессе по адресу: Приморский бульвар, 11.

          С. 90 — Пошел вон, дурак, — воспроизводится литературная ситуация: «Агафья Тихоновна» (Олеша) — «женихи» («харьковский дурак»), подкрепленная неудачным заказом «дурака»: «…командир нашего полка как раз послезавтра выдает замуж старшую дочь Катю».

          С. 91 и что же как не время скосило, уничтожило и щелкунчика — ср. в ст-нии О. Мандельштама «Холодок щекочет темя…» (1922), цитировавшемся в «АМВ» выше: «И меня срезает время, // Как скосило твой каблук».

          С. 92 Отец, на которого — как две капли воды — ср. в мемуарах В. Лидина об отце писателя: «По внешности он был так схож с сыном, что всегда можно было представить себе, каким будет Юрий Олеша в старости» (О Юрии Олеше. С. 169).

          С. 93 Ей было уже шестнадцать — с костылем под мышкой. — воспроизводится литературная ситуация: «княжна Мэри» (сестра Олеши) — «Грушницкий» (К.).

          С. 92–93 — Ключик, — говорю я — звала меня к себе. — ср. в записях Ю. Олеши: «Я родился в 1899 году в городе Елисаветграде, который теперь называется Кировоград. Я ничего не могу сказать об этом городе такого, что дало бы ему какую-либо вескую характеристику. Я прожил в нем только несколько младенческих лет, после которых оказался живущим уже в Одессе <…> Отец, которого в те годы я, конечно, называл папой, пьет, играет в карты. Он — в клубе. Клуб — одно из главных слов моего детства <…> мама моя была красивая. Говор стоял об этом вокруг моей детской головы, да и вот передо мною ее фотография тех времен. Она в берете, с блестящими серыми глазами — молодая, чем-то только что обиженная, плакавшая и вот уже развеселившаяся женщина. Ее звали Ольга <…> В детстве говорили, что я похож на отца <…> Сестра была для меня существом удивительным. Нет, вернее, в отношении моем к сестре было много такого, что сейчас удивляет меня: я, безусловно, например, видел в ней женщину <…> Она умерла в сочельник. Я видел момент смерти» (Олеша 2001. С. 66–68, 70). Здесь же говорится о бабушке, Мальвине Францевне Герлович, «с ее поэтической душой» (Там же. С. 80). «Родители Ю. К. Олеши — Карл Антонович и Ольга Владиславовна Олеша. Со времени их отъезда в Польшу Ю. Олеша их больше не видел. Отец умер в 1940-х годах, матери было суждено пережить сына (она умерла 1 февраля 1963 г.)» (Гудкова В. В. Примечания // Олеша 2001. С. 448). Сестра будущего писателя, Ванда, умерла в 1919 г. (родилась она в 1897 г.).

          С. 93 Теперь, когда все это кануло в вечность — Но, вероятно, он был прав. — ср. в мемуарах А. К. Гладкова: «Утром в газетах было объявление о шестидесятилетии писателя К. К. — многолетний друг Ю. К., товарищ юности, свидетель его первых литературных дебютов. Их связывало очень многое, но что-то и разделяло; не берусь сказать, что именно, хотя Олеша и рассказывал об этом, но как-то странно и недостоверно. Но в этот день, о чем бы мы ни говорили, он все время возвращался к этому юбилею К., возвращался по-разному — то драматически, то элегически, то с задором, то с какой-то тихой грустью. Уже вечером и довольно поздно Ю. К. вдруг вскочил с места и заявил, что немедленно едет поздравлять К. Он попросил бутылку коньяку, засунул ее почему-то во внутренний карман пиджака и пошел к выходу. Через минуту он вернулся и предложил нам ехать с ним. Это было нелепо — все сидевшие за столом были незнакомы с К. Олеша уговаривал, настаивал, требовал, потом как-то неожиданно легко согласился, что ехать действительно не стоит. Бутылка коньяку была водружена на стол. Дальше в разговоре Ю. К. назвал К. “братом”, но тут же начал говорить злые парадоксы о братской любви. На короткое время мы остались вдвоем. Он вдруг спросил меня: кто лучше писатель — К. или он? Я промолчал и подумал, что это молчание его рассердит. Но он не рассердился и, наклонившись ко мне, сказал:
     — Пишу лучше я, но… — он выдержал длинную театральную паузу — …но его демон сильнее моего демона!..» (Гладков А. К. // Об Олеше. С. 275). Сравнение своей прозы с прозой К. — лейтмотив размышлений позднего Ю. Олеши о своем писательском даре. Свидетельство М. В. Ардова: «У Юрия Карловича появилось нечто, что можно было бы назвать “комплексом Катаева”» (Новый мир. 2000. № 5. С. 120). См. также в записях Олеши: «Читал “Белеет парус одинокий”. Хорошо. Катаев пишет лучше меня. Он написал много. Я только отрывочки, набор метафор» (Олеша 2001. С. 243); «Словом, мне кажется, что я мог бы написать о Куприне не хуже, чем написал Катаев» (Там же. С. 191). Олеша имеет в виду очерк: Катаев Валентин. Творчество Александра Куприна // Огонек. 1954. № 22. С. 16.

          С. 94 с балконами — в ренессансной шапочке. — отсылка к соответствующему эпизоду, по-видимому, — не столько шекспировской трагедии «Ромео и Джульета», сколько одноименного фильма Ф. Дзефирелли, снятого в 1968 г.

          С. 94–95 и ставили «Трех толстяков» ключика — над площадью Звезды — ср. в «Трех толстяках»: «Тибул задержался секунду на карнизе. Ему нужно было перебраться на противоположную сторону площади. Тогда он мог бы бежать с площади Звезды в сторону рабочих кварталов» (Олеша 1956. С. 144). Центральная площадь Парижа — Place de Charles de Gaulle-Étoile («Площадь Шарля де Голля-Звезды»).

          С. 95 «Все, что минутно — в руках». — здесь и далее с небольшими неточностями цитируется «Равенна» (1909) Ал. Блока. Ср. в мемуарах Б. В. Бобовича о Ю. Олеше: «Помню, как некогда он упивался четырехкратным рокотаньем буквы “р” в блоковском стихотворении “Равенна”» (Бобович Б. // Об Олеше. С. 24).

          С. 95–96 Я увидел на земле — художника-визионера. — ср. в письме Ал. Блока к матери от 13.5.1909 г. из Флоренции: «В Равенне мы были два дня. Это — глухая провинция, еще гораздо глуше, чем Венеция. Городишко спит глухо, и всюду — церкви и образа <…> Мы видели могилу Данта, древние саркофаги, поразительные мозаики, дворец Теодориха. В поле за Равенной — среди роз и глициний — могила Теодориха» (Блок А. А. Собр. соч.: в 8-ми тт. Т. 8. М.–Л., 1963. С. 284).

          С. 97 напомнив стихотворение, сочиненное мулатом — со снопом. — речь идет о ст-нии Б. Пастернака «Рождественская звезда» (1947), вошедшем в «Стихотворения Юрия Живаго»: «Мерцала звезда по пути в Вифлеем. // Она пламенела, как стог, в стороне // От неба и Бога».

          С. 97 В гимназии — художника Михаила Врубеля. — одесский Ришельевский лицей, ко времени обучения в нем Ю. Олеши, преобразованный в Ришельевскую гимназию, был открыт в 1817 г. Будущий автор «Зависти» окончил ришельевскую гимназию в 1917 г. О его гимназических успехах ср. у Б. В. Бобовича: «Окончив в Одессе Ришельевскую гимназию с золотой медалью, Олеша уже в гимназические годы обладал знаниями, далеко превосходившими те, что давало учебное заведение. Он был отличным латинистом и всю жизнь мог вам на выбор цитировать Горация, Вергилия, Тита Ливия, Овидия Назона. В историю он был влюблен горячо и неизменно, знал ее досконально, непоказно и, смело наслаждаясь своей эрудицией, нередко ставил в тупик самых знающих» (Бобович Б. // Об Олеше. С. 23).

          С. 97 Он совсем не был зубрилой. — исподволь обыгрывается звуковое сходство слова «зубрила» с будущим псевдонимом Ю. Олеши — «Зубило».

          С. 97 При маленьком росте — в юности. — ср. с впечатлениями А. Н. Старостина о Ю. Олеше: «Меня удивило, что для того, чтобы поцеловать женщину, мужчине пришлось приподняться на носках. Помнится, что я ощутил какую-то обиженность. Такая породистая голова требовала более крупного постамента» (Старостин А. // Об Олеше. С. 57–58), а также с автопортретом писателя: «Я росту маленького; туловище, впрочем, годилось бы для человека большого, но коротки ноги, — потому я нескладен, смешон; у меня широкие плечи, низкая шея, я толст» (Олеша 2001. С. 55). Ср. также с портретом Олеши из мемуаров Л. И. Славина, где к писателю примеривается прозвище, которое К. дал другому персонажу «АМВ»: «Широкогрудый, невысокий, с большой головой гофмановского Щелкунчика, с волевым подбородком, с насмешливой складкой рта» (Славин Л. И. // Об Олеше. С. 11).

          С. 97 Люди небольшого роста — напоминал ребенка. — ср. в мемуарах З. Шишовой: «С удивлением я вспоминаю, что совсем недавно кто-то сказал, что Олеша “один из таких больших маленького роста людей, как, например, Наполеон и еще кто-то”. Мне Юра никогда не казался маленьким или низеньким» (Шишова З. К. // Об Олеше. С. 29).

          С. 97 Какой-то пошляк — с Бетховеном. — хотя внешность писателя сравнивали с обликом Бетховена многие мемуаристы, выпад К. наверняка целил в Виктора Борисовича Шкловского (1893–1984), отмечавшего в своих воспоминаниях об Олеше: «Он был похож, я убедился, на Бетховена» (Шкловский В. Б. // Об Олеше. С. 299). См. отрывок из рецензии К. на «Ни дня без строчки»: «В досадном несоответствии с блистательным текстом всей книги находится вялое вступление В. Шкловского» (Цит. по: Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 10. М., 1986. С. 542). «У них старые счеты». Так Л. Ю. Брик охарактеризовала взаимоотношения К. и Шкловского в письме к Э. Триоле от 6.5.1967 г. (См.: Лиля Брик — Эльза Триоле. Неизданная переписка. (1921–1970). М., 2000. С. 509). См. также в мемуарах И. Гофф о Шкловском и К.: «Меня всегда удивляло их ожесточенное взаимное неприятие. Оно сочеталось с жгучим и взаимным интересом одного к другому» (Гофф. С. 11). После выхода в свет «АМВ» Шкловский написал на К. такую, ходившую в списках, эпиграмму: «Из десяти венцов терновых // Он сплел алмазный свой венец. // И очутился гений новый. // Завистник старый и подлец».

          С. 98 «Моя любовь к тебе — когда-то нес к трепетному Риму Ганнибала». — К. пользуется своим званием «литературного генерала», чтобы (не называя имени автора) процитировать запрещенного в СССР Николая Гумилева (ст-ние «Слоненок» из гумилевской книги «Огненный столп» 1921 г.). Может быть, не лишним будет указать на то обстоятельство, что пушкинская строка, ставшая заглавием комментируемого произведения К. цитировалась и Гумилевым в ст-нии «Песня о купце и короле»: «Однажды сидел я в порфире златой, // Горел мой алмазный венец».

          С. 98 Едва сделавшись поэтом — предмет наших постоянных насмешек. — ср. в рассказе К. «Бездельник Эдуард», где о Ю. Олеше говорится как о «молодом лирике, стяжавшем себе флорентийскими поэмами завидную популярность у городских барышень» (БЭ. С. 10).

          С. 99 Одно время он был настолько — явно подражая «Сирано де Бержераку». — здесь К. начинает «краткую прогулку» по тем страницам записей Ю. Олеши, которые сам автор «Трех толстяков» условно объединил заглавием «Золотая полка». Ср. в этих записях: «В юности я подражал Ростану (опять-таки Щепкиной-Куперник) — сочинял комедию в стихах» (Олеша 2001. С. 369).

          С. 99 «Теперь он ламповщик в театре у Мольера». — ср. у Ростана в переводе Т. Щепкиной-Куперник: «Я… я… ламповщиком служу я… у… Мольера» (реплика Рагно, V действие, VI явление).

          С. 99 Помню строчки — назвали на земле…» — приводим полный текст этого ст-ния Ю. Олеши по автографу (РО ГЛМ. Ф. 139. Оп. 1. Д. 1а. Л. 6–8):

                                            БЕАТРИЧЕ

                                                                                    Г. А. Шенгели

    Данте:     «Ты, Боже, герцог… Но каких владений?
                      Какое имя из других нежней?
                       Перебираю сладкие, земные
                       и руки отряхаю и гляжу:
                       текут, текут… <нрзб>
                       и падают, сияя и звеня.
                       Тоскана? —
                       Видишь: это Твой Георгий!
                       Смотри: смеется, шлем раскрылся розой…
                       Ему не страшно биться в день такой,
                       меж лютиков, на зелени, в траве,
                       когда на небе — облак или плод,
                       архистратиг — садовник или воин?
                       Конь бел, как горлинка, как рыба, —
                       он плещется и вьется от сиянья
                       двух длинных шпор, двух золотых комет!
                       Дракон не страшен воину такому,
                       дракон для грешников — исчадье ада,
                       для праведников — ящерица лишь,
                       для рыцаря святого — только сердце
                       иссохшее и черное, как боб!
                       Тоскана — ты не хочешь? Есть другие…
                       Вот слушай: Роза. Роза.
                       Был инок, неумелый в ремеслах:
                       ни киноварью алой, драгоценной
                       заглавия по золоту писать,
                       ни рисовать, как круглою рукою
                       Подносит Ева яблоко Адаму,
                       и с пальмы змей качается над ней,
                       ни сочинять, в сладчайший лад псалма,
                       о том, как лань зеленою тропою
                       из мокрых кущ явилась,
                       и сиял
                       крест на челе —
                       весенним смутным утром, —
                       так ничего не знал он, не умел,
                       но только пел, как ветер пел:
                       Мария! —
                       и Богоматерь, Деву Пресвятую,
                       из братьи всей усердней почитал.
                       Смеялись иноки, но ты, о Боже,
                       Ты знаешь все — кому удел какой…
                       И вот, когда он умер,
                       на устах,
                       Покрывшихся смертельной чернотою,
                       пять алых роз Паникадилом дивным
                       вдруг расцвели —
                       пять страстных букв: Мария,
                       стеблями от замолкнувшего сердца,
                       Чей весь златой Ты пробовал в тот час».

                       Так говоря, что видит Алигьери:
                       Куст розовый, где листья — латы, розы —
                       <нрзб> без рукавиц слабеющие руки:
                       пять лепестков — персты сложились купно,
                       отягчены сияющей пчелою:
                       она уйдет, уйдет звеня — с венца
                       в ладонь —
                       в темнеющую кровью сердцевину,
                       где листья вкруг — военные зубцы
                       железных нарукавников доспеха!
                       Где головы — когда так много рук?
                       Кто их поверг и смял под конским брюхом
                       и улетел, сияя стременами,
                       стремительный, как искра из меча?
                       И поднимает очи Алигьери
                       и узнает, кто рыцарей поверг:
                       там, над кустом,
                       шумел, сиял и раскрывался Рай…
                       Струился свет, стекая, как Архангел,
                       меняя драгоценные цвета, —
                       огромный свет,
                       свет конницы небесной,
                       свет плата Вероники,
                       свет от одежд, лица, очей, от рук
                       там, над кустом,
                       представшей Беатриче.
                       И Алигьери знал, какое имя
                       дать Господу владениям Его.
                       Он так сказал:
                       «Как к Господу, умерши, прихожу,
                       и спросит он:
                       «Чего тебе я не дал?
                       «Что мне хотеть?» — тогда Ему скажу:
                       «Раз я любовь великую изведал.
                       И покажу: «Гляди по темным странам, —
                       там в высоте, в текучей смутной мгле,
                       горит звезда. Ее Альдебараном
                       живущие назвали на земле.
                       Когда бы вдруг с небес рука Твоя
                       меня совсем забыла б меж другими, —
                       то и тогда что требовал бы я,
                       раз женщины нежнее было имя?»

          С. 99 Потом настало время Метерлинка — об увлечении Ю. Олеши Метерлинком см. в его записях (Олеша 2001. С. 381–383).

          С. 99 Уолтера Патера <1839–1894>, «Воображаемые портреты» — см., например, издание: Патер У. Воображаемые портреты. — Ребенок в доме. М., 1908.

          С. 99 «Крестовым походом детей» — Марселя Швоба (1867–1905) — речь идет об издании: Швоб М. Крестовый поход для детей. СПб., 1910.

          С. 99 Всю жизнь ключик преклонялся перед Эдгаром По — писателем мира — об отношении Ю. Олеши к Эдгару По см. в его записях (Олеша 2001. С. 344, 371).

          С. 99 Ключик упорно доказывал — «Аллилуйя, как синяя птица», из песенки Александра Николаевича Вертинского (1889–1957) «Аллилуйя» (1916–1917).

          С. 100 сам неумолимый Командор — большим поэтом — в мемуарах Л. Ю. Брик рассказывается о том, что В. Маяковский любил напевать юмористически переиначенные строки из песенки А. Вертинского «Лиловый негр» (1916). (Брик Л. Ю. // О Маяковском. С. 347). См. также в записях Ю. Олеши: «Я хочу вспомнить здесь, в этом некрологе ушедшему артисту и, безусловно, поэту, мнение о нем Владимира Маяковского, не оставшееся у меня в памяти в точности, но сводившееся к тому, что он, Маяковский, очень высоко ставит творчество Вертинского» (Олеша 2001. С. 330).

          С. 100 Увлекался ключик также и Уэллсом — на нее похожей. — об отношении Ю. Олеши к Г. Уэллсу см. в его записях (Олеша 2001. С. 371–374).

          С. 100 Не знаю, заметили ли исследователи — с ее машиной времени. — ср. с репликой изобретателя Чудакова из «Бани» Маяковского: «Смотри, фейерверочные фантазии Уэльса, футуристическая мощь Эйнштейна, звериные навыки спячки медведей и иогов — всë, всë спрессовано, сжато и слито в этой машине» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13-ти тт. Т. 11. М., 1958. С. 280).

          С. 100 Не говорю уж о постоянном — в творчестве ключика. — ср. однако в мемуарах Л. И. Славина: «Есть мнение, особенно распространенное в актерской среде, что Достоевского с его визионерством, с его мучительными резекциями души, с его обостренным вниманием, направленным на самого себя, Олеша предпочитал всем другим художникам. Это заблуждение основано на неполном знании Олеши. Толстой — вот к кому тянулось все то доброе и ясное, что было в Олеше. Признаки неприязни к Достоевскому и прежде проскальзывали в печатных высказываниях Олеши» (Славин Л. И. // Об Олеше. С. 13–14). Об отношении Ю. Олеши к Достоевскому см. в его записях (Олеша 2001. С. 294–297).

          С. 100 «Иду в степи — ну и так далее. — это ст-ние Ю. Олеши было впервые опубликовано Е. Розановой (См.: Знамя коммунизма. 1965. 11 августа. С. 3; см. также: Олеша Юрий. Облака: Стихи. Одесса, 1999. С. 11). Приводим его полный текст по автографу (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 38. Л. 10):

                               В СТЕПИ

                                                      Вал. Катаеву.

    Иду в степи под золотым закатом…
    Как хорошо здесь! Весь простор — румян,
    И все в огне, а по далеким хатам
    Ползет, дымясь, сиреневый туман…

    Темнеет быстро. Над сухим бурьяном
    Взошла и стала бледная луна
    И закачалась в облаке багряном.
    Все умерло. Бескрайность. Тишина.

    А вдоль межи — подсолнечники-астры…
    Вдруг хрустнет сзади, будто чьи шаги,
    Трещит сверчок, а запоздалый ястреб
    В зеленом небе зачертил круги…

    Легко идется без дневного зноя,
    И пахнет все, а запахи остры…
    Вдали табун, другой: идут «в ночное»
    И запылали в синеве костры…
                                                           1915. Июль.

Об отношении Олеши к И. Бунину и о знакомстве с ним через посредничество К., см.: Олеша 2001. С. 304–309.

          С. 101 «Под Пшибышевского» — очень хорошенькая. — ср. в «Автобиографии» Ю. Олеши: «Литературой стал заниматься поздно, лет восемнадцати. Стихи. Написал пьесу — “Маленькое сердце”. Ставилась в Одессе. Один раз. Провалилась. Подражал Пшибышевскому» (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 4). Об увлеченности молодого Олеши творчеством польского модернистского прозаика и драматурга Станислава Пшибышевского (1868–1927) свидетельствует и то обстоятельство, что эпиграфом из него сопровождается одно из ст-ний Олеши 1916 г. (См.: РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 386. Л. 8). О пьесе Олеши «Маленькое сердце» ср. в мемуарах Б. В. Бобовича: «Много лет назад Олеша читал нам свою юношески трогательную лирическую пьесу “Маленькое сердце”. Уже тогда она свидетельствовала об авторском вкусе, протестующем против шаблона и литературной приземленности. Было в этой пьесе что-то от Стриндберга, но собственное ощущение явлений, влечение к прекрасному в этой пьесе светилось совсем по-олешински. Мы, участники литературного кружка “Зеленая лампа”, разыграли “Маленькое сердце” на сцене Одесской консерватории. Часто потом Юрий Олеша об этом своем раннем драматургическом опыте и говорил о нем и грустно, и, может быть, чуть иронически, но всегда с щемящей жалостью об ушедшей юности, с чуть звучавшей в его голосе болью и добротой» (Бобович Б. // Об Олеше. С. 24) и П. Ершова: «Под влиянием жеманного стихотворения З. Шишовой о самоубийстве юноши из-за любви Юрий Олеша внезапно и стремительно написал трехактную пьесу в стихах — “Маленькое сердце”, — каждый акт минут на десять на пятнадцать. Это был его первый драматургический опыт, где слышались отзвуки и Метерлинка, и Леонида Андреева и всë было зыбко, неясно, загадочно: “Маленькое Сердце” надо было не понимать, а “чувствовать”. Не долго думая, вся братия поставила этот спектакль и доставила себе больше удовольствия, чем публике. Олеша ходил то именинником, то омрачался: — Театр удивительная вещь, — качал он головой, — у него дьявольские тайны и законы. Пишешь и воображаешь так, а выходит этак…» (Ершов П. Одесская литературная колыбель (Отрывки из воспоминаний) // Опыты. <Нью-Йорк>. 1957. № 8. С. 97). См. также в неопубликованном очерке Г. И. Долинова «Литературный путь Юрия Олеши», написанным в конце 1920-х гг. (ОР РНБ. Ф. 260. Ед. хр. 11. Л. 3–4): «…в Апреле 1918-го года появился журнал “Южный огонек” <…> [в № 1 которого — Коммент.] помещена заметка о постановке в зале консерватории 11-го апреля пьесы Юрия Олеши “Маленькое сердце” <…> Пьеса была поставлена и разыграна силами того же студенческого лит<ературного> кружка и частично членами организованного тогда же Валентином Катаевым, на коммерческих началах, кружка “Зеленая лампа”. Ставил пьесу лектор кружка Петр Ершов. Во 2-м № <“>Ю<жного> огонька<”> помещен снимок всего ансамбля, игравшего пьесу во главе с Ю. Олешей. Пьеса, помнится, была написана на сюжет стихотворения одной из поэтесс кружка <—> Шишовой. Цитируем:

                                            Смерть.

    Коротенький звонкий выстрел. Как будто хлопнула пробка…
    Мелькнули тени драпри [так в тексте — Коммент.]…
    На круглом столике рядом зеленая с белым коробка,
    Кажется от папетри [так в тексте — Коммент.].
    В темном пролете парадной мелькнули испуганно лица, —
    Значит, дело с концом, —
    Сейчас невеста и сестры будут плакать и биться
    Над Вашим скорбным лицом.
    Бедненький бледный мальчик, умерший слишком рано —
    В двадцать с немногим лет.
    Только я имею, как это им ни странно,
    Ваш последний портрет.
    Бедненький мертвый мальчик, я, как черная злая кошка,
    была на Вашем пути…
    Хрупкий такой и нежный, подождите меня немножко —
    Я тоже должна уйти…

<…> Пьеса дальше зала консерватории не пошла, но в дальнейшем Олеша не раз возвращался к драматическим формам».

          С. 101 Я был помощником режиссера — упал под стол. — воспроизводится литературная ситуация: из рассказа В. Ю. Драгунского «Смерть шпиона Гадюкина» — «шпион Гадюкин» («золотоволосый Антек») — Дениска Кораблев (К.).

          С. 101 маленький, серенький, лобастенький слоненок — ср. с замечанием М. Б. Чарного о том, что на карикатуре Кукрыниксов Ю. Олеша «похож на хитрого слона, напялившего на себя огромную шляпу» (Чарный М. Б. Время и его герои. Встречи с писателями и книгами. М., 1973. С. 335).

          С. 102 ключик был скрытен и самолюбив — ср. о Ю. Олеше у С. И. Липкина: «Он вообще был очень скрытным и ни на что не жаловался» (Липкин). Тем не менее, в неопубликованном письме Олеши к Эмилии Львовне Немировской содержится отчетливый для адресата намек на любовную драму будущего автора «Зависти» (См.: ОР РНБ. Ф. 260. Ед. Хр. 24. Л. 2–Л. 2 об.):

    Милая Милечка!

         Нужно скорее приезжать в Москву. Довольно Одессы. Но с какой любовью и нежностью я вспоминаю об Одессе, — о всем: о коллективе, о «Пеоне IV», о Хламе, об университетских вечерах. Кончилась какая-то чудесная жизнь: молодость, начало поэзии, революция, любовь. Начинается другая жизнь. Для меня это дырявая, ненужная жизнь. У меня есть и деньги, и дело, и возможность работать по-настоящему. Но мне очень плохо живется. Жду. Может быть, будет лучше.
         Вы, вероятно, знаете причину этого скверного моего состояния.
         Как живете Вы? Как Ваше здоровье, которое, я помню, хромало. Поправляйтесь. Приезжайте. Спасибо за память обо мне. А то уже очень многие забыли обо мне.
                                                                     Целую руку
                                                                     с преданностью и уважением
                                                                                              Ю. Олеша.
         Спасибо за рецензию об «Игре в плаху».
                                                                               Москва 12-III-23 г.
                                                                                    Чистые пруды.

Отметим, что это послание писалось в квартире К.

          С. 102 Подругой ключика стала молоденькая — голубоглазая. — Суок Серафима Густавовна (1902–1982) — гражданская жена Ю. Олеши, а с 1922 г. — Владимира Нарбута, а потом Н. И. Харджиева, а еще потом (с 1956 г.) — В. Б. Шкловского. Ее сестра Лидия Густавовна Суок (1896–1969) была женой Э. Багрицкого. Сестра Ольга Густавовна (1899–1978) — женой Ю. Олеши. М. О. Чудакова, автор книги об Олеше, которая не понравилась Ольге Густавовне, приводит ее реплику, прозвучавшую в разговоре с исследовательницей 29.2.1972 г.: «— Я уверена, что и Катаев вступится… Он очень любил Олешу» (Чудакова. С. 77). 9 марта 1930 г. Олеша писал О. Г. Суок: «Не обижай Симу. Я ее очень люблю. Вы две половинки моей души» (Цит. по: Гудкова В. Ю. Олеша и В. Мейерхольд в работе над спектаклем «Список багодеяний». М., 2002. С. 137). См. портрет Серафимы Суок в рассказе К. «Бездельник Эдуард»: «…прелестная девятнадцатилетняя шатенка <…> со смуглыми обнаженными руками и завитками распущенных волос» (БЭ. С. 11, 12). См. в этом же рассказе идиллическое изображение отношений Олеши и Серафимы Суок: «Симочка подсела на клеенчатый диван к своему лирику, и они долго полулежали, опутанные голубоватым табачным дымом» (Там же. С. 13). О реакции Серафимы Суок на «АМВ» см. в мемуарах В. Ф. Огнева: «Прочитав “Алмазный мой венец”, С. Г. <…> плакала, Катаев в романе расправился и с ней самой. Шкловский кричал, что “пойдет бить ему морду”. Вытерев нос и сразу перестав плакать, С. Г. сказала: “Этого еще не хватало! Пойдем спать, Витя”» (Огнев В. Ф. Амнистия таланту. Блики памяти. М., 2001. С. 259). В этих же воспоминаниях описаны поздние визиты Олеши к Шкловским: «Юрий Олеша появлялся на Черняховского [у Шкловских — Коммент.] не часто. Но паника в семье Шкловских была большая. Витя, открыв дверь, спрашивал: «Ты к Симе?» — и уходил в кабинет, плотно прикрыв дверь. Нервничал. Из другой комнаты доносился разговор. Громкий — Симочки, тихий — Олеши. Минут через пять Олеша выходил в коридор, брезгливо держа в пальцах крупную по тем временам купюру. Сима провожала его заплаканная» (Там же. С. 252).

          С. 102 Мы — разночинцы. — ср. с катаевской подписью под фотографией А. Н. Толстого в альбоме, составленном А. Е. Крученых: «Автор письма граф Ал. Н. Толстой за утренним туалетом. С почтением, разночинец В. Катаев» (РГАЛИ. Ф. 1723. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 97) и с отрывком из рассказа К. «Медь, которая торжествовала»: «А я разночинец, у меня нет быта и правил, нет семьи, нет ничего, кроме молодости, закаленной до-черна в пламени великого пятилетия» (БЭ. С. 63). Вероятный источник этой автохарактеристики К. — автобиографическая фраза О. Мандельштама из его книги «Шум времени» (1923): «Разночинцу не нужна память, ему достаточно рассказать о книгах, которые он прочел, — и биография готова» (Цит. по: Мандельштам. С. 41).

          С. 103 «все народы — в единую семью соединятся». — неточная цитата из ст-ния А. С. Пушкина «Он между нами жил…» (1834). У Пушкина: «…народы, распри позабыв // В великую семью соединятся».

          С. 103 Образовалась — свои стихи — речь идет о «Коллективе поэтов».

          С. 103 В реквизированном особняке — семиэтажный дом губчека — списки расстрелянных. — деятельность одесской губчека подробно воссоздана в повести К. «Уже написан Вертер» (1979). Главному герою этой повести — художнику Диме, арестованному по доносу сексотки Инги, удается затем выйти на свободу. О том, что творилось в особняке, принадлежавшем одесской губчека, К. знал не понаслышке — в 1920 г. он проходил по делу о польско-английском заговоре и провел в тюрьме несколько месяцев: арестованный в марте К. был освобожден между 5 и 14 сентября (См.: Вертер. С. 82). В комментарии С. З. Лущика сообщается, что точный адрес особняка одесской губчека был: Маразлиевская, д. 40. Он же отмечает, что этот особняк состоял не из семи этажей (как у К. в «АМВ» и в повести «Уже написан Вертер»), а из пяти. Упомянутая в «АМВ» афишная тумба со списками расстрелянных — ключевой образ повести «Уже написан Вертер». Здесь художника Диму тайно выпускает из тюрьмы друг его матери, но в список расстрелянных Диму все же вносят, чтобы не вызывать подозрений у других чекистов. Матери Димы суждено разминуться с сыном, прочесть его имя в списке расстреляных на афишной тумбе и покончить с собой.

          С. 103 «…есть волшебницы — их упоительной отравы». — из 4-ой песни «Руслана и Людмилы» А. С. Пушкина.

          С. 104 Процитировал же Толстой — как шарик. — «Месяц, еще светивший, когда он выходил, теперь только блестел, как кусок ртути» (Толстой Л. Н. Анна Каренина // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: в 90 тт. Т. 19. М., 1935. С. 166).

          С. 105 Семья ключика уехала в Польшу, в 1922 г.

          С. 105–107 Мы прижились в чужом Харькове — кавалеру де Гриë. — ср. с изложением этого эпизода Г. И. Поляковым, в 1935 г., со слов С. Г. Суок, Л. Г. Суок, Ю. Олеши и К.: «Познакомились на одном из литературных вечеров с одним бухгалтером, который питал слабость к стихам и даже сам пописывал стихи под псевдонимом Мак (начальные инициалы). Попавши к Багрицким и Олешам <…> он сразу влюбился в Симу <…>, бывшую в то время женой Олеши. В это время Багрицкие и Олеши успели уже распродать почти все вещи, и становилось туго, у бухгалтера же водились кое-какие запасы продовольствия — он служил и получал паек. Решили использовать знакомство с ним для того, чтобы подкормиться. Вначале у него несколько раз были в гостях одни сестры, затем они привели с собой мужей, причем бухгалтеру не было известно, что они являются мужьями сестер <…> В дальнейшем любовь бухгалтера настолько возросла, что он предложил Симе руку и сердце. Легкомыслие компании было настолько велико, что для того, чтобы позабавиться и как следует “погулять”, решено было согласиться на это предложение, причем сам Олеша совершенно не протестовал против такого оборота» (Спивак. С. 179–180). После заключения брака С. Г. Суок и Мака «Багрицкий и Олеша сидели вдвоем в подавленном состоянии. Решено было идти выручать Симу и забрать ее домой. Пошел Олеша. Однако хозяин даже не пустил его на порог. В это время пришел В. Катаев. узнав, в чем дело, он принялся за него более решительно. Придя к бухгалтеру, с которым не был знаком, он вызвал его якобы по делу. Вошел в комнату и сказал: “Ну, Сима, собирайтесь”. Бухгалтер даже не протестовал, настолько он был ошеломлен такой решительностью <…> Сима быстро собрала свои вещи, прихватив попутно также и кое-что из вещей бухгалтера <…> Бухгалтер не прекратил после этого знакомства с Багрицким и Олешей. Он временами приходил к друзьям, садился в уголок комнаты и восторженно смотрел на Симу, прося в качестве особой милости позволить ему посидеть и полюбоваться ею еще несколько минут. В таких случаях Катаев, если он был при этом, брал на себя роль распорядителя и говорил: “Вам разрешается пробыть еще 10 минут, Мак” или: “Ваш срок истек”. В последнем случае бухгалтер беспрекословно вставал и уходил» (Спивак. С. 180–182).

          С. 106 роман аббата <Антуана Франсуа> Прево (1697–1763) «История кавалера де Гриë и Манон Леско» (1731), легкомысленная героиня которого переходит из объятия в объятье, пользуясь великодушием и благородством своего многолетнего верного поклонника.

          С. 106 нервный, как ревнивый гном — ср. у Л. И. Славина: «“Король гномов” — так назвал его когда-то Борис Ливанов» (Славин Л. И. // Об Олеше. С. 11).

          С. 107 Вид у меня был устрашающий — но зато бесплатно. — ср. у К. Г. Паустовского: «На эстраде, набитой до отказа молодыми людьми и девицами, краснела феска Валентина Катаева» (Паустовский К. Г. Повесть о жизни. Время больших ожиданий. Бросок на юг. Книга скитаний. М., 2002. С. 141).

          С. 108 Это был колченогий — Владимир Иванович Нарбут (1888–1938), чей портрет в «АМВ» квалифицированный биограф В. И. Нарбут поэта расценивает как «недоброжелательный шарж» (Тименчик Р. Д. Нарбут Владимир Иванович // Русские писатели. Биографический словарь. Т. 4. М.–П. М., 1999. С. 229). Другой исследователь отмечал, что Нарбут в «АМВ» изображен «довольно неприязненно, хотя и выразительно» (Чертков Л. Судьба Владимира Нарбута // Нарбут В. И. Избранные стихи. Paris, 1983. С. 21). «— Не огорчайся, Роман, — будто со стороны утешал сына Нарбута друг покойного отца Валентин Петрович Катаев, — это просто такой стиль» (Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Нарбут В. И. Стихотворения. М., 1990. С. 7). Ср. также у Т. Р. Нарбут и В. Н. Устиновского: «Недобросовестные и недоброжелательные, падкие на сенсации мемуаристы, сумели исказить даже те факты, которые были известны» (Нарбут Т. Р., Устиновский В. Н. Владимир Нарбут // Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 320).

          С. 108 в соломенной шляпе-канотье, вероятно, в той же, которая запечатлена на воронежской фотографии В. Нарбута 1918 г. (См. это фото, например, в издании: Нарбут В. И. Стихотворения. М., 1990. Иллюстрации между страницами 382 и 403).

          С. 109 от российской Вандеи — по аналогии с западным французским департаментом, где в марте–декабре 1793 г. развернулась гражданская война между частью населения, поддерживавшей Великую французскую революцию и выступавшей против нее.

          С. 109 По небу полуночи — не успел. — в повести К. «Уже написан Вертер» приводится слегка иной вариант одной из строк этой агитки: «и песню предсмертную пел» (Вертер. С. 22).

          С. 109–110 Нашей Одукростой — выделялся своим видом. — В. Нарбут прибыл в Одессу 15 мая 1920 г. Одесское украинское отделение РОСТА, которое он возглавлял с 1920 по 1921 гг., К. позднее назвал «школой политического воспитания беспартийных поэтов» (См.: Скорино Л. Писатель и его время. М., 1965. С. 162). В Одессе Нарбут организовал также выпуск литературных журналов «Лава» и «Облава». Подробнее см.: Берловская Л. В. Владимир Нарбут в Одессе // Русская литература. 1982. № 3. О Ю. Олеше и К. в Одукросте вспоминал Б. В. Косарев: «…в Одессе в РОСТА художники часто насмехались над ними. Принесут Катаев и Олеша какие-нибудь стихотворные подписи к плакату, который надо нарисовать — что-то про Петлюру и халтуру и натуру <…>, а те и говорят: “Ну, покажите, как это должно выглядеть”, а потом смеются над их беспомощными, “гимназическими” рисунками» (См.: Яськов Вл. Хлебников. Косарев. Харьков. С. 119).

          С. 110 с наголо обритой головой хунхуза (от кит. хунхухцзы, букв. — краснобородый) — так называли участников вооруженных банд в Маньчжурии. Ср. в ст-нии В. Нарбута «Большевик» (1920): «Обритый наголо хунхуз безусый, // хромая, по пятм твоим плетусь».

          С. 110 не то падшего ангела — в грешных снах. — воспроизводится литературная ситуация из «Зависти» Ю. Олеши — Андрей Бабичев (Нарбут) — машинистки: «Девушек, секретарш и конторщиц его, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда» (Олеша 1956. С. 26). Ср. также в рассказе К. «Бездельник Эдуард», опубликованном при жизни В. Нарбута: «…заведующий “Югростой”, демонический акмеист и гроза машинисток» (БЭ. С. 26).

          С. 110 Говорили, что он происходит — мраком неизвестности. — В. Нарбут происходил из старинного украинского дворянского рода, имевшего литовские корни. В Черниговской губернии поэт родился и провел детство. К большевикам он примкнул после Февральской революции 1917 г., выйдя из партии левых эсеров. Кисти руки Нарбут лишился в 1918 г., в новогоднюю ночь. Сам он следующим образом сообщал об этом в письме к М. А. Зенкевичу: «Ничего особенного со мной не было — кроме того, что я в январе прошлого года вследствие несчастного случая (описывать его крайне тяжело мне) потерял кисть левой руки» (Владимир Нарбут. Стихи и письма / Публ. и коммент. Л. Пустильник // Арион. 1995. № 3. С. 50). См. также сообщение в газете «Глуховский вестник»: «В дер. Хохловка, Глуховской волости, в усадьбе Лесенко было совершено вооруженное нападение неизвестных злоумышленников на братьев Владимира Ивановича и Сергея Ивановича Нарбут <…> Нарбут ранен выстрелом из револьвера. Ему ампутирована рука» (Цит. по: Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Нарбут В. И. Стихотворения. М., 1990. С. 27). Эти же авторы сообщают со ссылкой на семейное предание: «Никто не сомневался, что нападение было политическим, покушались на Нарбута-большевика». Там же).

          С. 110 у него был партийный билет — В. Нарбут официально вступил в РКП в 1919 г. К. — 49 лет спустя: «…в 1958 году вступил в партию, что явилось логическим завершением всей моей духовной жизни» (Катаев В. П. Автобиография // Советские писатели. Автобиографии: в 2-х тт. Т. 1. М., 1959. С. 540).

          С. 111 автор нашумевшей книги стихов «Аллилуйя», первое издание которой вышло в 1912 г., в Петербурге, второе — в Одессе, в 1922 г.

          С. 111 которая при старом режиме была сожжена как кощунственная по решению святейшего синода. — в синодальной типографии был выполнен набор для обложки «Аллилуйя». 1-ое изд. этой книги было конфисковано из продажи департаментом полиции постановлением суда за порнографию. Ср. в рассказе К. «Фантомы» о поэме В. Нарбута «Александра Павловна» (1914–1922): «В стихах, которые я прочел, точек было больше, чем слов. И клянусь, я эти точки яростно заполнил» (БЭ. С. 74). Ср. с шутливым инскриптом самого Нарбута на издании «Александры Павловны»: «А это — более древние плоды порнографии и пр. Насладись, приятель Соловьев! 11/22 В. Нарбут» (Частное собрание).

          С. 111 «…от птичьего шеврона — стань другим». — неточно цитируется начало ст-ния В. Нарбута «Годовщина взятия Одессы» (1921).

          С. 111 детской болезнью политической левизны — сервильная отсылка к заглавию известной работы В. И. Ленина «Детская болезнь “левизны” и коммунизм» (1920).

          С. 111 «Щедроты сердца — столбов». — цитируется начало ст-ния В. Нарбута «Россия» (1918). Отчетливо христианская символика нарбутовского образа «пяти хлебов» побудила К. упрекнуть поэта в «несколько мистическом изображении революции» (См. следующий абзац «АМВ»).

          С. 111 Сделал же поправку Толстой — но строк постыдных не смываю» — знаменитая «поправка» из толстовских «Воспоминаний». См.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: в 90 тт. Т. 34. М.–Л., 1950. С. 346. А цитировал Толстой ст-ние А. С. Пушкина «Воспоминание» (1828).

          С. 112 по пути из Одессы в Харьков — В. Нарбут заведовал харьковским Укроста в 1921 г. Из Одессы он уехал 14 апреля 1921 г.

          С. 112 с одним весьма высокопарным поэтом-классиком — Георгием Аркадьевичем Шенгели (1894–1954), которого в катаевском окружении упрекали в «аккуратном классицизме» (См.: Бондарин С. Парус плаваний и воспоминаний. М., 1971. С. 127). Ср. в автобиографии Шенгели: «…я пробрался в Керчь, а затем в Одессу, где прожил почти два года <…> К этому времени относится мое знакомство с Багрицким, Олешей, Катаевым, Верой Инбер, Л. Гроссманом и др. Осенью 21 г. я возвратился в Харьков» (Лица. Биографический альманах. 5. М.–СПб., 1994. С. 377). В 1940 г., в заметке «Слово надо любить!» К. заклеймил один из фрагментов послесловия Шенгели к переводам из Байрона как «потрясающий по своему цинизму и полной нелюбви к слову» (Литературная газета. 1940. 15 сентября. С. 2).

          С. 112 Он умудрялся создавать — силлабику Кантемира. — ср. у современного стиховеда о том, что в нарбутовском «6-ст. ямбе нет опорных ударений, ритм становится трудноуловимым, и стих кажется тяжел и громоздок» (Гаспаров М. Л. Русские стихи 1890-х–1925-го годов в коментариях. М., 1993. С. 90). На эту параллель, свидетельствующую о филологическом таланте К., указал нам В. Беспрозванный.

          С. 112 густым рембрандтовским маслом — с голландской живописью поэзия В. Нарбута сравнивалась, например, в рецензии, напечатанной в: Искусство и театр. Ташкент, 1922. № 2. С. 9.

          С. 113 Колченогий брал самый грубый — эстетики. — ср. в письмах самого В. Нарбута к М. А. Зенкевичу: «Антиэстетизм мной, как и тобой, вполне приемлем, при условии его живучести. На днях я пришлю тебе стихи, из которых ты увидишь, что я шагнул еще далее, пожалуй, в отношении грубостей <…> Бодлер и Гоголь, Гоголь и Бодлер. Не так ли?» (Владимир Нарбут. Стихи и письма / Публ. и коммент. Л. Пустильник // Арион. 1995. № 3. С. 48, 47).

          С. 113 как материал для своего стихотворения падаль — подразумевается знаменитое ст-ние Бодлера «Падаль» (1843).

          С. 113 которые впервые прочитал нам колченогий своим запинающимся, совсем не поэтическим голосом — ср. с портретом читающего свои стихи поэта из мемуаров К. Г. Паустовского: «Не обращая внимания на аудиторию, Нарбут начал читать свои стихи угрожающим, безжалостным голосом. Читал он с украинским акцентом <…> Но неожиданно в эти угрюмые строчки вдруг врывалась щемящая и невообразимая нежность» (Паустовский К. Г. Повесть о жизни. Время больших ожиданий. Бросок на юг. Книга скитаний. С. 141).

          С. 113 с программным названием «Плоть» — в эту книгу, изданную в Одессе, в 1920 г., вошли стихи В. Нарбута, писавшиеся в 1912–14 гг.

          С. 113 В ст-нии В. Нарбута «Предпасхальное» (1913) «убой скота и аутопсия преломлены через христианский мотив смерти, попирающей смерть» (Тименчик Р. Д. Нарбут Владимир Иванович // Русские писатели. Биографический словарь. Т. 4. М.–П. М., 1999. С. 228).

          С. 113 «Ну, застрелюсь — к виску»… — неточно цитируются строки из ст-ния В. Нарбута «Самоубийца» (1914).

          С. 114 мелкопоместный демон — издевательская отсылка к заглавию романа Федора Сологуба «Мелкий бес».

          С. 114 Он хотел и не мог искупить — последняя. — 8 октября 1919 г., в Ростове-на-Дону, В. Нарбута арестовала белая контрразведка как коммунистического редактора и члена Воронежского губисполкома. «Несмотря на пытки, никаких тайн он не раскрыл» (Нарбут Т. Р., Устиновский В. Н. Владимир Нарбут // Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 320). По счастливой случайности, поэт вскоре был освобожден из тюрьмы при налете красной конницы. Обстоятельства ареста и заключения Нарбута стали достоянием гласности в 1928 г., когда партийные инстанции рассмотрели вопрос о скрытии Нарбутом своих показаний белым в Ростове-на-Дону. В результате поэта исключили из партии (См.: Правда. 1928. 3 октября). 26.10.1936 г. Нарбут был арестован по доносу, осужден на 5 лет, повторно судим тройкой НКВД 7.4.1938 г. и расстрелян 14 апреля. См. в его деле 1936 г. утверждение о том, что из партии Нарбут был исключен «за предательское поведение во время ареста его деникинской контрразведкой в 1919 г.» (ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 3. Д. 121. Л. 61).

          С. 114 «Как быстро — на каждом чудится шагу». — с небольшими неточностями цитируется ст-ние В. Нарбута «После грозы» (1913).

          С. 114 после исчезновения Гумилева — к эвфемизму «исчезновение» К. прибегнул, чтобы избежать слова «расстрел» (Н. С. Гумилев был казнен большевиками по сфабрикованному обвинению 25.8.1921 г.).

          С. 115 по ходячему выражению тех лет — и на его лошадь — К. слегка перевирает формулу из очерка Марины Цветаевой «Световой ливень» (1922): «Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от араба и от его коня» (Цветаева М. И. Собр. соч.: в 7-ми тт. Т. 4. М., 1994. С. 212).

          С. 115 В своих воспоминаниях мулат — до драки — «То, обливаясь слезами, мы клялись друг другу в верности, то завязывали драки до крови, и нас силою разнимали и растаскивали посторонние» (Пастернак Б. Л. Люди и положения // Пастернак. С. 457). То столкновение, которое изображено в комментируемом фрагменте «АМВ» произошло после того, как Б. Пастернак, грубо оскорбленный репликой С. Есенина, дал ему пощечину.

          С. 115 Не знаю, как мулат, но королевич — при мне. — Из письма Б. Л. Пастернака к Г. Ф. Устинову от 24.1.1926 г.: «Мы с Есениным далеки. Он меня не любил и этого не скрывал» (Сергей Есенин в стихах и жизни. Письма. Документы. М., 1995. С. 391). См. также в мемуарах А. К. Гладкова: «За две недели до смерти С. Есенина Н. Асеев разговаривал с ним о призвании поэта и о многом другом. Есенин защищал право поэта на писание ширпотребной лирики романсного типа. Асеев записал слова Есенина: “Никто тебя знать не будет, если не писать лирики: на фунт помолу нужен пуд навозу — вот что нужно. А без славы ничего не будет, хоть ты пополам разорвись — тебя не услышат. Так вот Пстернаком и проживешь!..”» (Гладков А. К. Встречи с Пастернаком. М., 2002. С. 227–228).

          С. 116–121 — Послушай друг — новую поэму, только что законченную. — весь этот эпизод, по-видимому, представляет собой пересказ мемуарной новеллы Николая Асеева «Три встречи с Есениным», приспособленный для собственных целей К. Характерен выбор источника для пересказа — свою новеллу Асеев напечатал единственный раз, в 1926 г. Сначала поэт сообщает, что они с женой, Ксенией Асеевой, познакомились с Есениным зимой 1924 г.: «Он говорил, что любит Маяковского <…> Я шутя предложил ему вступить в “Леф”» (Асеев Н. Н. Три встречи с Есениным // Сергей Александрович Есенин. Воспоминания. М.–Л., 1926. С. 184). «Затем я увидел Есенина в редакции “Красной нови”. Он сидел в кабинете А. К. Воронского совершенно пьяный, опухший и опустившийся <…> Голос звучал сипло и прерывисто. Он читал “Черного человека”» (Там же. С. 186). Затем Асеев рассказывает о той своей встрече с Есениным, которая описана в «АМВ»: «Однажды в последних числах октября 1925 г. мне пришлось вернуться домой довольно поздно. Живу я на девятом этаже, ход ко мне по неосвещенной лестнице. Здоровье жены, долго перед тем лечившейся, которое за последнее время пошло на поправку, явно ухудшилось. Она рассказала мне. Днем, в мое отсутствие, забрались ко мне наверх двое посетителей: С. А. Есенин и один беллетрист [по всей вероятности, — К., хотя доказательством этому может послужить только “АМВ” — Коммент.]. Пришел Есенин ко мне в первый раз в жизни. Стали ждать меня. Есенин забыл о знакомстве с женой в “Стойле Пегаса”. Сидел теперь тихий, даже немного застенчивый, по словам жены. Говорили о стихах. Есенин очень долго доказывал, что он мастер первоклассный, что технику он знает не хуже меня с Маяковским <…> Сидел он, ожидая меня, часа четыре. И переговорив все, о чем можно придумать при малом знакомстве с человеком, попросил разрешения сбегать за бутылкой вина. Вино было белое, некрепкое. И только Есенин выпил — начался кавардак. Поводом послужил носовой платок. У Есенина не оказалось, он попросил одолжить ему. Жена предложила ему свой маленький шелковый платок. Есенин поглядел на него с возмущением, положил в боковой карман и начал сморкаться в скатерть. Тогда “за честь скатерти” нашел нужным вступиться пришедший с ним беллетрист. Он сказал ему:
     — Сережа! Я тебя привел в этот дом, а ты так позорно ведешь себя перед хозяйкой. Я должен дать тебе пощечину.
     Есенин принял это, как программу-минимум. Он снял пиджак и встал в позу боксера. Но беллетрист был сильнее его и меньше захмелел. Он сшиб Есенина с ног и они клубком покатились по комнате. Злополучная скатерть, задетая ими, слетела на пол со всей посудой. Испуганная женщина, не зная, чем это кончится, так как дрались с ожесточением, подняла крик и полу-надорвавшись, заставила их всë-таки прекратить катанье по полу. Есенин даже успокаивал ее, говоря:
     — Это ничего! Это мы боксом дрались честно!
     Жена была испугана и возмущена; она потребовала, чтобы они сейчас же ушли. Они и ушли, сказав, что будут дожидаться на лестнице» (Там же. С. 189–190). История примирения Асеева и Есенина (безо всякого участия «беллетриста») изложена в новелле так. Есенин просит: «— Я должен к тебе приехать извиниться. Я так опозорил себя перед твоей женой» (Там же. С. 190). «Я ответил ему, что лучше бы не приезжать извиняться, так как дело ведь кончится опять скандалом» (Там же. С. 191).

          С. 116 неожиданно стал просить помирить его с Командором. — ср. в пастернаковской «Охранной грамоте» фрагмент, соседствующий с тем, который К. цитировал в «АМВ» страницей выше: «Есенин в период недовольства имажинизмом просил меня помирить и свести его с Маяковским, полагая, что я наиболее подхожу для этой цели» (Пастернак. С. 457).

          С. 116 Он тебя печатает в своем «Лефе», в 4 номере за 1924 г., где было помещено ст-ние К. «Война».

          С. 116 там у себя, в Водопьяном переулке, стесняется своих футуристов, лефов или как их там — комфутов, пропади они пропадом. — ср. в мемуарах Л. Ю. Брик: «При жизни Есенина Маяковский полемизировал с ним, но они знали друг другу цену. Не высказывали же свое хорошее отношение — из принципиальных соображений. Есенин переносил свое признание на меня и при встречах называл меня “Беатрисочкой”, тем самым приравнивая Маяковского к Данте» (Брик Л. Ю. // О Маяковском. С. 352). Ср., однако, с эпиграммой на Осипа Брика, которая обычно приписывается С. Есенину: «Вы думаете, кто такой Ося Брик? // Исследователь русского языка? // А на самом-то деле он шпик // И следователь ВЧК».

          С. 116 меня там самого недолюбливают и еще, чего доброго, дадут по шее — иллюстрацией к этому суждению могут послужить, например, следующие строки из загадочного, но весьма красноречивого письма Л. Ю. Брик к В. Маяковскому от 31.7.1929 г. из Москвы в Ялту: «Володик, очень тебя прошу не встречаться с Катаевым. У меня есть на это серьезные причины. Я встретила его в Модпике [Московском обществе драматических писателей и композиторов — Коммент.], он едет в Крым и спрашивал твой адрес. Еще раз прошу — не встречайся с Катаевым [подчеркнуто Л. Ю. Брик — Коммент.]» (Любовь. С. 184).

          С. 116 и поцеловал меня в губы — как скоро станет ясно — поцелуем Иуды.

          С. 117 красавица несколько харьковского типа — «До первой мировой войны наша семья жила в Харькове» (Асеева К. М. // Об Асееве. С. 12). Ср. с портретом Ксении Асеевой из мемуаров О. Петровской: «…юная золотоволосая музыкантша, любительница стихов <…> ее эмалевые глаза, тоненькая фигурка, высокие каблуки» (Там же. С. 53).

          С. 117 недавно вернувшегося в Москву с Дальнего Востока соратника. — очередная неточность К. (если учесть, что этот эпизод разворачивается в 1925 г.). С Дальнего Востока в Москву Асеевы выехали 28 января 1922 г.

          С. 117 Но все в этой единственной просторной комнате — чистотой и порядком. — «Асеев Н. Н. — живет с женой в темной сырой комнате. Над комнатой детский сад, вследствие чего исключается почти всякая возможность работать» (Литературная газета. 1929. 26 августа. С. 3).

          С. 117 На пюпитре бехштейновского рояля — то есть — рояля прославленной берлинской фирмы «Бехштейн» (Bechstein), открытой в 1853 г.

          С. 117 Но все в этой единственной — цвета танго. — ср. с описанием из мемуаров О. Петровской: «В комнате Асеевых, огромной, почти пустой, будто два производственных станка в мастерской, стояли рояль и письменный стол, заваленный бумагами и книгами» (Петровская О. // Об Асееве. С. 58).

          С. 118 Не следует забывать — в «Центрифуге» С. Боброва — ср. в мемуарах И. В. Грузинова: «Есенин нападал на существующие литературные группировки — символистов, футуристов и в особенности на “Центрифугу”» (Грузинов И. В. // О Есенине. Т. 1. С. 368).

          С. 120 Лада в ужасе бросилась — седьмого этажа! — издевательски воспроизводится ситуация плача Ярославны из «Слова о полку Игореви».

          С. 120 — А меня еще потом били маляры. — не вполне удавшаяся попытка дезавуировать следующий фрагмент новеллы «Три встречи с Есениным», где поэт в пьяном покаянном бреду рассказывает Н. Асееву: «…маляры. Они подговорены. Их Н. подговорил меня побить. Ты не знаешь. Как мы вышли от тебя — жена твоя осердилась, ну, а нам же нужно было докончить: мы же ведь честно дрались — боксом. Вот мы и зашли туда, где был ремонт. Я бы его побил, но он подговорил маляров, они на меня навалились, все пальто в краску испортили, новое пальто, заграничное» (Асеев Н. Н. // Сергей Александрович Есенин. Воспоминания. М.–Л., 1926. С. 192).

          С. 120 Королевич обожал Достоевского — ср. с репликой поэта, приводимой в мемуарах В. И. Эрлиха: «— Интересно… Как вы думаете? Кто у нас в России все-таки лучший прозаик? Я так думаю, что Достоевский! Впрочем, нет! Может быть, и Гоголь. Сам я предпочитаю Гоголя» (Эрлих В. // О Есенине. Т. 2. С. 341).

          С. 120 меня ждет нечаянная радость — аллюзия не столько на название одной из икон Богоматери, сколько на заглавие сборника Ал. Блока «Нечаянная радость» (1907).

          С. 121 в дождливой темноте — расползлись, как раки — «дороги расползались во все стороны как пойманные раки, когда их высыпят из мешка» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 6. Л., 1951. С. 60).

          С. 121 «природа как бы спала с открытыми глазами» — «Леса, луга, небо, долины — все, казалось, как будто спало с открытыми глазами» (Гоголь Н. В. Вий // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 2. Л., 1937. С. 186).

          С. 121 «графинчик, покрытый пылью, как бы в фуфайке» — «Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 125).

          С. 121 Особенно имажинистам! — С. Д. Спасский: «Шла речь и об имажинизме и имажинистах. Есенин был осторожен в оценках своих товарищей» (С. Д. Спасский // С. А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1992. С. 201).

          С. 122 Он настолько верил в меня как в поэта — в мемуарах о В. Маяковском Н. Асеев упоминает «Валентина Катаева, печатавшего в “Лефе” свои стихи, которые он потом превратил в прозу» (Асеев Н. Н. Родословная поэзии. Статьи. Воспоминания. Письма. М., 1990. С. 341).

          С. 122 еще Пушкин назвал — покровительства позор». — в ст-нии «Дружба» (1825).

          С. 122 Самое удивительное — как говорится, перо. — ср. с портретом Н. Асеева в мемуарах П. В. Незнамова: «…он — подтянутый и стройный, какой-то пепельно-светлый, потому что рано поседевший — шел своей летящей походкой» (Незнамов П. В. // О Маяковском. С. 358). Ср. также у Ю. Олеши: «Одно из первых посещений пивной у меня связано с воспоминанием об Асееве <…> Асеев, тогда, разумеется, молодой, но с тем же серым лицом, все предлагал заказать целый ящик пива. Причем не ради того, чтобы побольше выпить, а только из желания позабавиться — тащат ящик, ставят у ног. Незримо присутствует в этом воспоминании Катаев» (Олеша 2001. С. 192).

          С. 122–123 полудеревенского паренька, доморощенного стихотворца — утирая рукавом слезы, удалился — по-видимому, речь идет о Якове Петровиче Овчаренко (псевд.: Иван Приблудный) (1905–1937). Ср. в мемуарах С. Д. Спасского о С. Есенине: «Он сидит в “Стойле Пегаса”, вокруг сторонники, подражатели. Какой-нибудь Ваня Приблудный, которому кажется, что так легок есенинский путь» (Спасский С. Д. // С. А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1992. С. 203) и у А. Б. Мариенгофа: «Как-то не дочитав стихотворения, он схватил со стола тяжелую пивную кружку и опустил ее на голову Ивана Приблудного — своего верного Лепорелло. Повод был настолько мал, что даже не остался в памяти» (Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость… М., 1988. С. 49).

          С. 123 — Друг мой, друг мой, я очень и очень болен — и далее: неточно цитируются фрагменты «Черного человека».

          С. 124 «…воспоминания передо мной — строк постыдных». — см. комментарий к С. 111.

          С. 125 Действительно, у него имелся цилиндр — в Грандопера. — «[В Петрограде, спасаясь от дождя — Коммент.] бегали из магазина в магазин, умоляя продать нам без ордера шляпу. В магазине, по счету десятом, краснощекий немец за кассой сказал:
     — Без ордера могу отпустить вам только цилиндры.
     Мы, невероятно обрадованные, благодарно жали немцу пухлую руку <…> Вот правдивая история появления на свет легендарных и единственных в революции цилиндров» (Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость… М., 1988. С. 28).

          С. 125 ночной извозчик — «Есенин разговаривает с извозчиком» — еще одна ходовая тема для авторов мемуаров о поэте. См., например, у И. И. Старцева (Старцев И. // О Есенине. Т. 1. С. 415).

          С. 126 там построено новое здание ТАСС — в 1977 г. (арх. В. Егерев, А. Шайхет и др.) на месте дома Соколова.

          С. 126 Второе рожденье поэта. — еще одна «пастернаковская» подсветка образа С. Есенина — аллюзия на заглавие книги Б. Пастернака «Второе рождение» (1932).

          С. 126–127 Конечно, я не смог — был уже невменяем. — «Я жил в одной квартире с Ильфом. Вдруг поздно вечером приходит Катаев и еще несколько человек, среди которых Есенин. Он был в смокинге, лакированных туфлях, однако растерзанный, — видно, после драки с кем-то. С ним был некий молодой человек, над которым он измывался, даже, снимая лакированную туфлю, ударял ею этого человека по лицу <…> Потом он читал “Черного человека”. Во время чтения схватился неуверенно (так как был пьян) за этажерку, и она упала» (Олеша 2001. С. 119).

          С. 127 Ключик с женой — «Двенадцати стульев» — по адресу: д. 1/22, кв. 24 по Сретенскому переулку. Ср. в мемуарном очерке Ю. Олеши об И. Ильфе: «Комната была крошечная. В ней стояли две широкие, так называемые тахты — глаголем, — то есть одна перпендикулярно вершине другой. Просто два пружинных матраца на низких витых ножках» (Олеша Ю. Памяти Ильфа // Вопросы литературы. 1962. № 6. С. 179). Квартира находилась на втором этаже, а первый был занят колбасным производством (может быть, неслучайно в «Зависти» Олеши именно изготовлением усовершенствованной колбасы поглощен Андрей Бабичев). Дом снесен в 2003 г.

          С. 127 и его женой, красавицей художницей родом из нашего города. — Мария Николаевна Ильф (1904–1981) была уроженкой Одессы, ученицей худож. студии Д. Кардовского. Женой И. Ильфа она стала в 1924 г.

          С. 127 Его навязчивой идеей — к знаменитому режиссеру. — ср. в мемуарах И. И. Старцева: «Не раз с обидой за себя заговаривал о своей прежней жене» (Старцев И. // О Есенине. Т. 1. С. 417). З. Райх и В. Мейерхольд Брак Есенина с его первой женой — Зинаидой Николаевной Райх (1894–1939) был расторгнут 5 октября 1921 г. Вторым мужем Райх стал Всеволод Эмильевич Мейерхольд.

          С. 127 У Командора — И украли». — из поэмы В. Маяковского «Облако в штанах» (1914–15).

          С. 128 — И этот подонок… — бить ей морду! — В. Э. Мейерхольд играл Треплева в первой МХАТовской постановке чеховской «Чайки». Судя по приводимому монологу С. Есенина (направленному, прежде всего, против еврея Мейерхольда), К. знал или догадывался о подлинных причинах расставания поэта с Зинаидой Райх. Ср. в письме сына поэта и актрисы, Константина Есенина, к М. Д. Ройзману: «…сыграли роль и “друзья” отца из группы “мужиковствующих”, неприязненно относившиеся к моей матери. Она и сама относилась к ним неприязненно, видя их тлетворное влияние на отца. Видимо, сыграла во всем этом деле роль и нерусская фамилия матери — Райх, которую она получила от своего отца — моего деда» (С. А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1992. С. 372).

          С. 128 Королевич был любимцем правительства. — «…так “крыть” большевиков, как это публично делал Есенин, не могло и в голову прийти никому в советской России; всякий, сказавший десятую долю того, что говорил Есенин, давно был бы расстрелян. Относительно же Есенина был только отдан в 1924 году приказ по милиции — доставлять в участок для вытрезвления и отпускать, не давая делу дальнейшего хода. Вскоре все милиционеры центральных участков знали Есенина в лицо. Конечно, приказ был отдан не из любви к Есенину и не в заботах о судьбе русских писателей, а из соображений престижа: не хотели подчеркивать и официально признавать “расхождения” между “рабоче-крестьянской” властью и поэтом, имевшим репутацию крестьянского» (Ходасевич В. Ф. Есенин // Ходасевич В. Ф. «Некрополь» и другие воспоминания. М., 1992. С. 168).

          С. 128 — Вот Командор — не придавал этому значения. — приведем здесь только знаменитые строки из поэмы В. Маяковского «Флейта-позвоночник» (1915): «Все чаще думаю — // не поставить ли лучше // точку пули в своем конце». Можно также напомнить о следующем факте: в 1919 г. Р. О. Якобсон сказал Л. Ю. Брик, что он не в состоянии «представить себе Володю старым», на что она ответила: «Володя до старости? Никогда! Он уже два раза стрелялся, оставив по одной пуле в револьверной обойме. В конце концов пуля попадет» (Якобсон Р. О. Новые строки Маяковского // Русский литературный архив. Нью-Йорк,1956. С. 191).

          С. 129 Я несколько часов простоял возле их дома — В. Нарбут жил в Марьиной роще. См., например, во «Всей Москве» на 1927 г.: «Нарбут Владимир Ив. Александровская ул., 8, кв. 18. Т.: 1–26–46 (Изд-во «Земля и фабрика и ЦК ВКП»). Александровская ул. в 1934 г. стала Октябрьской.

          С. 129–133 Я вспомнил, как тогда — Было понятно, что это уже навсегда. — ср. в воспоминаниях Э. Г. Герштейн: «Она [Н. Я. Мандельштам — Коммент.] по-своему пересказывала известную в литературной Москве историю первого брака Серафимы Густавовны с Юрием Олешей, о ее бегстве наподобие Настасьи Филипповны от Олеши к Нарбуту и назад от Нарбута к Олеше, о женитьбе Олеши на ее сестре, одним словом, о сестрах Суок, отчасти знакомых читателям по <…> повести В. Катаева. Иногда Мандельштамы таинственно говорили о возобновившейся ревности Нарбута или о какой-нибудь новой выходке Олеши, и тон Осипа Эмильевича приобретал при этом неописуемую важность» (Герштейн. С. 43). Отметим, что в одном из сохранившихся писем из лагеря (от 9.3.1938 г.) Нарбут называет Серафиму Густавовну «дружком» (См.: Нарбут В. И. Стихотворения. М., 1990. С. 379). В другом (от 29.10.1937 г.) — интересуется здоровьем «Юрия Карловича» Олеши (Там же. С. 373).

          С. 129 Но на этот раз я не рискнул — В нем угадывался демонический характер. — с 1922 г. В. Нарбут работал в Наркомпросе в Москве, с 1924 г. — зам. отделом печати при ЦК РКП (б), с января 1927 г. — одним из руководителей ВАПП. Был редактором журналов «30 дней» и «Вокруг света», основателем и председателем правления изд. «Земля и фабрика». В этом изд-ве были выпущены книги К. «Приключения паровоза» (1925), «Отец» (1928), «Птички божьи» (1928), «Растратчики» (два изд.: 1928 и 1929) и др. М. Л. Спивак отмечает, что «состоявшийся в 1922 году перевод В. Нарбута в Москву, в отдел печати ЦК РКП (б) открыл дорогу в столицу его одесским подчиненным» (Спивак. С. 87). По едкому выражению мандельштамовской вдовы «одесские писатели» «ели хлеб» «из рук» Нарбута (Вторая книга. С. 52). См. в ее же мемуарах о манере Нарбута держаться с подчиненными: «…по всем коридорам издательства гремел его голос и пугал и так запуганных служащих, редакторов всех чинов и мастей» (Там же. С. 51). В Африку Нарбут ездил не с Н. Гумилевым, но по протекции Гумилева в октябре 1912–январе 1913 гг. Нужно заметить, что бравирование собственной трусостью и моральной небрезгливостью характерно не только для «АМВ», но и для жизненной стратегии К. в целом. Ср. с изумленной записью в дневнике К. И. Чуковского от 15.8.1959 г.: «Катаева на пресс-конференции спросили: “Почему вы [Советское государство — Коммент.] убивали еврейских поэтов?”
     — Должно быть, вы ответили: “Мы убивали не только еврейских поэтов, но и русских”, — сказал я ему.
     — Нет, все дело было в том, чтобы врать. Я глазом не моргнул и ответил:
     — Никаких еврейских поэтов мы не убивали» (Чуковский. С. 288).

          С. 130 только что вышедшее «Все сочиненное» Командора — революции. — это издание, выпущенное в Петрограде, в 1919 г., стало настольной книгой для целого поколения советской молодежи. Ср., например, в мемуарах Д. Д. Шостаковича: «Я начал увлекаться поэзией Маяковского с раннего возраста. Есть такая книжка “Все сочиненное Владимиром Маяковским”. Она была издана на плохой бумаге в 1919 году» (Шостакович Д. Д. // О Маяковском. С. 315) и В. М. Саянова: «Его книгу “Все сочиненное Владимиром Маяковским” я постоянно носил с собой» (Саянов В. М. // Там же. С. 513).

          С. 131 «Дней бык пег — барабан» — из ст-ния В. Маяковского «Наш марш» (1917).

          С. 131 Мы выучили наизусть — Левой!» — из ст-ния В. Маяковского «Левый марш» (1918). Ср. в мемуарах Л. Н. Сейфуллиной: «Поздней ночью, возвращаясь в свое холодное убежище Гензеля, с его “благородными сиротами и вдовами”, мы хором декламировали:

    Кто там шагает правой?
    Левой!
    Левой!
    Левой!

И не показался нам длинным обратный пеший путь с Лубянки на Усачевку. Мы устали и были голодны, но чувствовали себя счастливыми, сытыми, прекрасно одетыми, богатыми» (Сейфуллина Л. Н. // О Маяковском. С. 487).

          С. 131 «Сто пятьдесят миллионов — это издание <…> Выйдь — бог-человек!.. <…> …пули погуще — парабеллум»… — цитируются фрагменты поэмы В. Маяковского «150 000 000» (1919–20). В отличие от ст-ний «Наш марш» и «Левый марш», поэма «150 000 000» не вошла и не могла войти в книгу «Все сочиненное Вл. Маяковским», поскольку первое изд. этой поэмы вышло без имени ее автора (предполагалось, что все желающие будут ее дописывать). Поэму «150 000 000» Ю. Олеша и К. впервые услышали в чтении Э. Багрицкого, на одной из встреч одесского «Коллектива поэтов»: «Рыча и задыхаясь, Багрицкий читает нам последнюю новинку революционной Москвы — поэму Маяковского “150.000.000”» (Катаев Валентин, Олеша Юрий. Друг. К десятой годовщине со дня смерти И. Ильфа // Литературная газета. 1947. 12 апреля. С. 4).

          С. 132 Он сидел понуро — раскосо опущены. — ср. с портретом поэта в воспоминаниях Э. Г. Герштейн: «Нарбут, высокий, прихрамывающий, с одной рукой в перчатке — трофеи времен гражданской войны, носил прекрасный английский костюм и имел гордый вид барина-чудака. Я про себя называла его “князь”» (Герштейн. С. 43).

          С. 133 «Жизнь моя — не отрублена?» — неточно цитируются первые строки ст-ния В. Нарбута «Совесть» (1919).

          С. 134–135 Кондитерская Бартельса — слушать цыган. — говоря о «большом пряничном доме», К. имеет в виду д. № 14 на Чистопрудном бульваре, выстроенный П. Микини и С. Вашковым в 1900-х гг. Это был доходный дом, созданный расположенной по близости церковью Троицы на Грязях. Дом интересен декором, напоминающим о древней владимирской архитектуре. Кондитерские Бартельса охотно посещались москвичами как в предреволюционное время, так и после Октября 1917 г. Так, А. И. Цветаева, рассказывая о своем и сестры детстве, упоминает кондитерскую у Никитских ворот: «У Никитских ворот был Бартельс. Его мы ужасно любили: небольшой, невысокий, уютный. Круглые столики. Мы пили чай, кофе, иногда шоколад» (Цветаева А. И. Воспоминания. М., 1995. С. 22). В начале 1920-х гг. «бартельсовские» кафе-кондитерские были, в частности, и в самом центре города — на Тверском бульваре в д. 35/47 и на Тверской (д. 46). Аптека петровских времен, упомянутая Катаевым, находилась на Покровке в д. 14 («аптека № 11»). По преданию, аптека на этом месте была открыта еще в 1703 г. неким «Гаврилой Саульсом», выходцем из австрийских земель. Кинотеатр «Волшебные грезы» (так он назывался до 1930 г., а позднее — носил название «Аврора») находился в д. 16 по ул. Покровка, в здании, замыкающем Покровский бульвар. В этом же доме находилась и пивная Селиверстова, где очевидно и выступали упомянутые К. цыгане. «Гренадерская казарма» — Покровские казармы, один из центров левоэсеровского мятежа 6 июля 1918 г.

          С. 134 Кинотеатр «Волшебные грезы» — Эйфелева башня… — «Я помню, как с Ильфом мы ходили в кино, чтобы смотреть немецкие экспрессионистские фильмы с участием Вернера Крауса и Конрада Вейдта и американские с Мэри Пикфорд или с сестрами Толмэдж. Кино “Уран” на Сретенке» (Олеша 2001. С. 316–317).

          С. 135 Однажды в присутствии Командора — безнадежно махнул рукой. — ср. в мемуарах М. Зорина: «Юрий Карлович вспоминает, как однажды он читал рассказ [“Вишневая косточка” (1929) — Коммент.] Маяковскому. В тексте была фраза: “Собака попала в солнечный протуберанец”. Олеша и сам не мог объяснить, почему ему понравилось это слово “протуберанец”. Это из астрономии. Маяковский нахмурился, попросил повторить. Олеша с некоторой гордостью снова прочитал эту фразу. “Что такое протуберанец?” — спросил Маяковский. Олеша начал объяснять, что английский писатель и астроном Джинс в книге “Вселенная вокруг нас” описывает протуберанец. “Объясните, чтобы я, читатель понял”, — сердился Маяковский. “Представьте себе сумрак в глубоких каменных воротах, и неожиданно вырывается солнечный рукав — этот самый протуберанец, в который попала собака”. — “Какая чепуха, какое издевательство над читателем, ученость хочется показать, — рассвирепел Маяковский. — Напишите об этом просто и ясно, а не щеголяйте, как попугай, разноцветными перьями”.
     — Знаете, прошло два года, я неожиданно встретил Маяковского. Он шел мне навстречу. Маяковский снял шляпу и на всю улицу крикнул: “Здравствуйте, Олеша, как протуберанец?..” Злопамятный был на этот счет…» (Зорин М. // Об Олеше. С. 93–94).

          С. 135 «…ночью снежной — перебор» — строки из неканонического варианта известного романса «Гайда, тройка! Снег пушистый…», упоминающегося в произведениях Ал. Блока, И. Бунина и самого К.

          С. 136 «Белая гвардия», «Дни Турбиных», «Три толстяка», «Зависть», «Двенадцать стульев», «Роковые яйца», «Дьяволиада», «Растратчики», «Мастер и Маргарита» — автором 1-го, 2-го, 6-го, 7-го и 9-го произведений был М. А. Булгаков; 3-го и 4-го — Ю. Олеша; 5-го — И. Ильф и Е. Петров; 8-го — сам К.

          С. 136–137 Каждый такой счет — Ее можно было понять. — изображается старая большевичка «искровка» Розалия Самойловна Землячка (урожд. Залкинд, 1876–1947), Р. С. Землячка которая в эти годы занимала руководящие должности в РКИ (Рабоче-крестьянская инспекция) и НКПС (Народный комиссариат путей сообщения).

          С. 137 — Что вы умеете? — едва ли не затмив славу Демьяна Бедного. — ср. в мемуарах заведующего культурно-бытовым отделом «Гудка», И. Овчинникова: «В коридорах редакции все чаще стал появляться невысокого роста, слегка сутуловатый молодой человек в поношенном пальтишке.
     — Одессит, поэт, живой человек, пишет стихотворные фельетоны, — аттестовала незнакомца Фомина. — Разрешите, я дам ему какую-нибудь нашу тему? Талантище из парня так и прет.
     <…> На другой же день новичок пришел в редакцию с готовым фельетоном:
     — Олеша, — назвал он себя, подавая маленькую крепкую ладонь, и положил на стол листок со стихами <…> В стихах говорилось о капитане, который, командуя небольшим пароходиком, частенько возил на нем свою возлюбленную спекулировать по прибрежным городам <…> Под стихами подпись: “Касьян Агапов”.
     Фельетон мне понравился.
     — А вот подпись, — говорю, — мне не нравится. Нашему читателю хорошо бы что-нибудь деповское, железнодорожное, с металлом!
     — А вы что предлагаете? <…>
     — Есть у наших слесарей универсальный инструмент — зубило: им рубят железо, зачищают на литье раковины и заусеницы, срубают головки и гайки болтов, когда они не поддаются ключу.
     Не дослушав до конца моей тирады, Олеша взял ручку, пропахал жирную черту по Касьяну Агапову, а сверху крупно и четко вывел: “Зубило”» (Овчинников И. // Об Олеше. С. 44–45). В этих же мемуарах приводится фраза прославленного советского баснописца Демьяна Бедного (Ефима Алексеевича Придворова, 1883–1945) о фельетонистах «четвертой полосы» «Гудка»: «— А в этом анафемском “Гудке” сидит чертова дюжина фельетонистов» (Там же. С. 50).

          С. 137 Через месяц — по всем железнодорожным линиям — «Его имя [“Зубило” — Коммент.], как воинский клич, могло двигать людьми и подчас заменяло уголь в паровозах. Чуть ли не какая-то станция носит это имя» (Зелинский К. Критические письма. Кн. вторая. М., 1934. С. 210).

          С. 138 Он часто брал меня с собой — грызло мое честолюбие. — изображенная К. ситуация зеркально отражена в записи Ю. Олеши от 9.4.1954 г.: «…по середине Горького в ЗИМе, как в огромной лакированной комнате, прокатил Катаев… Я склонен забыть свою злобу против него. Кажется, он пишет сейчас лучше всех» (Олеша 2001. С. 199). Ср. также выразительную сценку из мемуаров М. Кушнеровича: «Катаев с женой и Олеша. Катаевы длинные, Олеша маленький. Катаевы одеты великолепно — явно “на выход”, — особенно Эстер <…>, светлоглазая, худая, с красивым хищноватым лицом. Олеша, как всегда, невзрачен, в каком-то помятом плащике, с непокрытой головой — остроносая, мохнатая птица. У Катаевых собственный автомобиль. Подержанный, но иностранный. Он небольшой, трехместный, с задним карманом на покатом багажнике и этот карман, если его открыть, и есть третье место. Его открывают и туда молчаливо забирается Юрий Карлович. Поднимает ворот плаща» (Новое время. 2002. № 35. (1 сентября). С. 27). О местоположении К. и Олеши в официальной «табели о рангах» послевоенной советской литературы выразительно свидетельствует, например, разъясняющий комментарий к карикатуре И. Игина «Пароход “Союз писателей СССР”»: «Белеет парус одинокий быстроходной яхты В. Катаева. Хоть суденышко по сравнению с кораблем и невелико, однако не отстает! Вслед за ним спешит на спасательном круге инсценировок Ю. Олеша» (Литература и жизнь. 1958. 7 декабря. С. 4).

          С. 138 Ключик-Зубило — молодого ключика. — ср. в мемуарах И. Овчинникова: «Олеша стоит в стороне на эстраде и карандашиком помечает у себя что-то на листке. Но вот сказана последняя рифма, Олеша выступает вперед, на авансцену, и начинает без запинки читать стихи, построенные им на точно тех самых рифмах, которые только что предложил зал. Эффект получался ошеломляющий. С этим номером Олеша выступал и за пределами Москвы — перед железнодорожниками Киева, Харькова, Ростова. Под такое необычное собрание местные власти уважительно предоставляли, как правило, здание своего цирка» (Овчинников И. // Об Олеше. С. 46).

          С. 138 Он был — не имели понятия. — ср. в мемуарах Л. И. Славина: «В пору молодости, в 20-х годах, Ильф увлекался более всего тремя писателями: Лесковым, Рабле и Маяковским» (Славин Л. И. // Об Ильфе и Петрове. С. 41). Ю. Олеша отмечал не только увлеченность Ильфа французской живописью, но и его осведомленность о «каких-то литературных настроениях Запада», неизвестных молодым одесским поэтам, но уже освоенных Ильфом (Там же. С. 28). В числе авторов, которыми зачитывался Ильф в то время, Е. Б. Окс назвал Стерна, Диккенса, Конан-Дойля, Флобера, Мопассана, Франса и др. (Окс Е. Из воспоминаний // Петров. С. 256).

          С. 138 Во всем его облике — очень трудным. — ср. в мемуарной заметке К. и Ю. Олеши об И. Ильфе: «Коричневая ворсистая кепка спортивного покроя и толстые стекла пенсне без ободков интриговали нас не меньше, чем его таинственное молчание» (Катаев Валентин, Олеша Юрий. Друг. К десятой годовщине со дня смерти И. Ильфа // Литературная газета. 1947. 12 апреля. С. 4), а также в воспоминаниях Олеши об Ильфе: «Ему нравилось быть хорошо одетым. В ту эпоху достигнуть этого было довольно трудно. Однако среди нас он выглядел европейцем <…> На нем появлялся пестрый шарф, особенные башмаки, — он становился многозначительным» (Олеша Ю. К. // Об Ильфе и Петрове. C. 28)

          С. 139 Он дружил с наследником — о дружбе Л. Славина и И. Ильфа в Одессе см. в мемуарах С. А. Бондарина: «Чаще всего Ильф появлялся там [в “Коллективе поэтов” — Коммент.] вместе с Львом Славиным. За Славиным в кружке тоже укрепилась репутация беспощадного и хлесткого критика» (Бондарин С. // Об Ильфе и Петрове. С. 60). Т. Лишина рассказывает в своих мемуарах, что она часто видела Ильфа на собраниях, где «он обычно сидел молча, не принимая никакого участия в бурных поэтических дискуссиях» (Лишина Т. // Там же. С. 74). Сходно описывает посещения Ильфом поэтических вечеров Л. Славин: «Ильф воздерживался от выступлений и в одесской писательской организации “Коллектив поэтов”, где наша литературная юность протекала <…> в обстановке вулканически-огненных обсуждений и споров» (Славин Л. И. // Там же. С. 43).

          С. 139 Нечто маяковское — витало над ним. — Л. Славин так описал впечатление молодых одесских поэтов от знакомства с творчеством В. Маяковского: «Его поэзия прогремела, как открытие нового мира и в жизни и в искусстве», а И. Ильф «первую юношескую влюбленность в Маяковского <…> пронес через всю жизнь» (Славин Л. И. // Об Ильфе и Петрове. С. 41–42). Е. Б. Окс видел сходство с Маяковским в следующей строке Ильфа: «Выньте лодочки из брюк» (Окс Е. Из воспоминаний // Петров. С. 260).

          С. 139 В нем чувствовался — зачастую убийственных. — ср. в мемуарах Т. Лишиной: «…стоило только кому-нибудь прочесть плохие стихи, как он делал с ходу меткое замечание, и оно всегда било в самую точку. Как-то не очень одаренный поэт прочел любовные стишки, где рифмовалось “кочет” и “хочет”, Ильф с места переспросил: “Кто хочет?” И восклицание это надолго пристало к поэту. Ильфа побаивались, опасались его острого языка, его умной язвительности» (Лишина Т. // Об Ильфе и Петрове. С. 74). Ср. также об Ильфе в мемуарах С. А. Бондарина: «Он не читал, но его мнением дорожили: предполагалось, что он пишет какие-то исключительные, не похожие ни на что вещи. Он больше молчал, сидя в углу, в пенснэ» (Бондарин С. // О Багрицком 1973. С. 229).

          С. 139 он прочитал несколько — философскими отступлениями. — ср. с впечатлениями Ю. Олеши: «Он прочел стихи. Стихи были странные. Рифм не было, не было размера. Стихотворение в прозе? Нет, это было более энергично и организованно. Я не помню его содержания, но помню, что оно состояло из мотивов города» (Об Ильфе и Петрове. С. 28). Оригинальность поэзии Ильфа отмечал и Л. Славин: «Высоким голосом Ильф читал действительно необычные вещи, ни поэзию, ни прозу, но и то и другое, где мешались лиризм и ирония, ошеломительные раблезианские образы и словотворческие ходы, напоминавшие Лескова» (Там же. С. 43).

          С. 139 Помню только что-то — нечто подобное… — согласно свидетельству А. И. Ильф (устное сообщение), ст-ние, которое припоминает К. не сохранилось. Е. Б. Окс по памяти приводит такой фрагмент одной из поэм И. Ильфа:

    На Вандименовой земле,
    Что в самом низу географической карты.
    Бидеино сердце познало любовь.
    И вот души Биде стропила
    Трещат под тяжестью любви…
    Комнату своей жизни он оклеил мыслями о ней,
    С солнца последние пятна очистил…

(См.: Окс Е. Из воспоминаний // Петров. С. 260).

          С. 139 Можете себе представить — в Москве. — И. Ильф приехал в Москву в 1923 г. Сначала он поселился у К., а затем ему дали комнату при типографии «Гудка», где он жил вместе с Ю. Олешей. Ср. в воспоминаниях С. Г. Гехта об Ильфе: «Сперва он жил в Мыльниковом переулке, на Чистых прудах, у Валентина Катаева. Спал на полу, подстилая газету… Летом двадцать четвертого года редакция “Гудка” разрешила Ильфу и Олеше поселиться в углу печатного отделения типографии, за ротационной машиной» (Гехт С. // Об Ильфе и Петрове. С. 118).

          С. 139–140 Пришлось — высшую ступень газетной иерархии. — история о том, как К. привел И. Ильфа в «Гудок», несколько расходится с версией этого события из мемуаров А. И. Эрлиха. Согласно Эрлиху, Ильф первоначально поступил в «Гудок» на должность библиотекаря и лишь позднее, когда «редакция газеты <…> задумала в ту далекую пору выпускать еженедельный литературно-художественный журнал», Ильф принес фельетон, написанный им специально для этого нового журнала (Эрлих А. И. // Об Ильфе и Петрове. С. 125). Вот как Эрлих описывает роль К. в этой истории: «Несколько авторов написали по фельетону, но пришлось забраковать их все без исключения. В. Катаев объявил тогда:
     —У меня есть автор! Ручаюсь!
     Спустя два дня он принес рукопись.
     — Отличная вещь! Я говорил!<…>
     Фамилия автора — короткая и странная — ничего нам не говорила.
     — Кто это Ильф?
     — Библиотекарь. Наш. Из Одессы, — не без гордости пояснил Валентин Катаев.
     Мы настояли, чтобы редактор подобрал другого работника для библиотеки и перевел Ильфа в газету, в “обработчики” четвертой полосы» (Там же).

          С. 140 Август Потоцкий — нашей компании. — об Августе Владиславовиче Потоцком (1892–1940, репрессирован) ср. у М. Л. Штиха (М. Львова): «Это был человек необычайной судьбы. Граф по происхождению, он встретил революцию как старый большевик и политкаторжанин <…> Атлетически сложенный, лысый, бритый, он фигурой и лицом был похож на старого матроса» (Штих М. // Об Ильфе и Петрове. С. 102). Ю. Олеша посвятил А. Потоцкому, заведующему редакцией «Гудка», такое четверостишие:

    Коль на душе вдруг станет серо,
    Тебя мы вспомним без конца, —
    Тебя, с улыбкой пионера
    И с сердцем старого бойца.
(Там же. С. 103).

          С. 141 но в стране была безработица — Биржа труда. — московская биржа труда была торжественно закрыта 13.3.1930 г.

          С. 142 Аполлон еще не требовал нас к священной жертве. — аллюзия на хрестоматийные строки из пушкинского «Поэта» (1827).

          С. 142 Мы шагали мимо Дома Союзов, где в Колонном зале проходили политические процессы. — здание Благородного дворянского собрания было построено М. Ф. Казаковым в 1770-х гг. Большой зал собрания (Колонным его назвали уже в советское время) украшают 28 колонн почти 10-метровой высоты. После Октября 1917 г. Совнарком передал здание профсоюзам. В Колонном зале Дома союзов проходили громкие политические процессы конца 1920-х–начала 1930-х гг.: 18.05.–6.07.1928 г. здесь слушалось «Шахтинское дело» (о так называемом «вредительстве» на предприятиях Шахтинского района Донбасса); 25.12.1930–7.01.1931 г. — дело «Промпартии» (подсудимые обвинялись в целенаправленной антисоветской деятельности в области планирования экономики); 1.03.–9.03.931 г. — процесс по делу Союзного бюро меньшевиков. Все эти процессы стали прообразами многочисленных процессов 1930-х гг. См., в итоге, не попавший в печать, отклик К. на один из подобных процессов (дело Зиновьева/Каменева): «Нет слов для выражения моей ярости. И подумать только, что некоторые из этих мерзавцев имели наглость смотреть нам, писателям, в глаза и протягивать руку <…> в то время, когда в другой руке сжимали нож подлого террора против самых дорогих и близких нам людей! Расстрелять сволочей! Без пощады!» (ИМЛИ. Ф. 107. Оп. 1. Ед. хр. 20).

          С. 142 Мы посещали — не удивлялся». — в воскресенье, 19.08.1923 г. в Москве открылась Первая Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка. На берегу Москвы-реки на обширной территории, занятой ранее огромной свалкой, неподалеку от Крымского моста, под руководством ведущих архитекторов были выстроены многочисленные павильоны. Автором Генплана выставки и главных павильонов был И. Жолтовский, в планировании, проектировании и украшении выставочных объектов приняли участие А. Щусев, М. Гинзбург, Н. Колли, В. Мухина, А. Экстер, С. Коненков и др. Выставка отличалась разнообразием архитектурных решений: в восточном стиле спроектировал среднеазиатский павильон Ф. Шехтель, в конструктивистском выстроил павильон «Махорка» К. Мельников и т. д. Знакомиться с экспонатами можно было с 8 утра до 12 ночи. Выставка завершила свою работу 21.10.1923 г. В 1928 г. на объединенной территории бывшей выставки, Нескучного сада и прилегающей части Воробьевых гор был образован Центральный парк культуры и отдыха, в 1932 г. получивший имя Горького. Крымский мост — один из 9 новых мостов через Москву-реку, построенных по Генеральному плану реконструкции города. Сооружен в 1936–38 гг. по проекту А. Власова и Б. Константинова. Принадлежит к разряду висячих мостов, основной элемент его несущей конструкции — две мощные цепи, каждая длиной 297 м. Старый Крымский мост был выстроен инженером В. Шпейером в 1872 г. Как и современный мост, его предшественник также относился к типу мостов с ездой понизу, хотя и имел совершенно иной вид.

          С. 143 о его оригинальном мышлении — как в своих произведениях. — ср. в записях Ю. Олеши: «Я постарел, мне не очень хочется писать. Есть ли во мне еще сила, способная рождать метафоры? Иногда хочется проверить себя в этой области» (Олеша 2001. С. 398).

          С. 143 в районе Миусской площади — название «Миусы» до сих пор не имеет точного объяснения. По одному из преданий здесь был казнен видный казак-разинец Миуска. Долгое время территория здесь не была застроена. В первой половине XIX в. на Миусах торговали лесом. Активное строительство началось только в конце позапрошлого столетия. В 1906 г. появляется бесплатный родильный приют, сооруженный на деньги А. Абрикосовой; С. Рябушинский финансирует возведение Археологического института (1914). Капитал золотопромышленника А. Шанявского послужил для строительства здания Народного университета (1912). В 1913 г. на Миусах начали строить огромный собор Александра Невского в честь отмены крепостного права в России. К октябрю 1917 г. собор был возведен, но отделать храм не успели. Не подобрав ему никакого применения (проекты были разные; например, вносилось предложение устроить здесь крематорий), собор разрушили в 1940–41 гг. В начале 1920-х гг. на Миусы переехал с Трубной площади знаменитый птичий рынок. Здесь продавали певчих птиц, устраивали петушиные бои, торговали щенками.

          С. 144 — Сейчас придут флаконы. — ср. «зеркальную» метафору в рассказе Ю. Олеши «Лиомпа» (1928): «Флакон был бракосочетающейся герцогиней» (Олеша 1956. С. 271).

          С. 144 Остальные метафоры ключика — цветов и листьев» — из «Зависти» Ю. Олеши (См.: Олеша 1956. С. 44). Ср. в мемуарах И. Б. Березарка: «Московские молодые люди объяснялись в любви словами знаменитого романа: “Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев”» (Березарк И. Штрихи и встречи. Л., 1982. С. 77).

          С. 144 достойную известного пейзажа Ван Гога под названием «Цветущий миндаль».

          С. 145 вероятнее всего — аромата полны») — неканонический вариант начальных строк известного романса «Белая акация» на слова Волин-Вольского (Тодди).

          С. 145 «…я желал бы — пишу иначе…» — см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 10. С. 62.

          С. 146 Ее можно видеть в «Метрополе» вечером. — знаменитый ресторан «Метрополя» со световым фонарем проектировал А. Эрихсон.

          С. 146 как бы написанные Матиссом золотые рыбки — подразумевается картина Анри Матисса (1869–1954) «Красные рыбы» (1911).

          С. 146 «Ай дабль-даблью — соратника). — неточная цитата из ст-ния Н. Асеева «Работа» (1923).

          С. 146 таракуцка — ср. в ТЗ: «Таракуцка — это маленькая высушенная тыквочка, которой обычно играли на Украине деревенские дети. Этим же словом в шутку называли хорошенькую, круглолицую девушку» (ТЗ. С. 312) и в романе К. «Разбитая жизнь, или рог Оберона»: «…сухие карликовые тыквочки называются “таракуцки”» (Катаев В. П.Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 8. М., 1985. С. 287).

          С. 147 Их еще называли «фордики» — Москвы. — это определение, по-видимому, было придумано И. А. Ильфом: «Девушки-фордики. Челка, берет, жакетик, длинное платье, резиновые туфли» (Ильф И. А. Записные книжки. Первое полное издание. М., 2000. С. 566). Параллель между цитируемой записью и комментируемым фрагментом «АМВ» отмечена А. И. Ильф. Быстрые и маневренные «форды» были заметным явлением на улицах Москвы 1920-х–30-х гг. Так, в очерке И. Ильфа «Москва от зари до зари» (1928) «бородатые извозчики» с грустью смотрят на «победный бег широкозадых автобусов [первые автобусы английской фирмы “Лейланд” пошли по Москве в 1924 г. — Коммент.], низкорослых такси и легковых машин», причем называются именно «черные фордики» и «реввоенсоветовский паккард». В «Любителях футбола» (1930) И. Ильф и Е. Петров упоминают о полулегендарном случае, когда толпы болельщиков затоптали попавшийся им на пути к стадиону «Динамо» «фордик, модель “А”». «Такси-фордики» вспоминает, рассказывая о своем московском детстве, Ю. Нагибин, встречаются они и в произведениях других писателей.

          С. 147 то, что когда-то во Франции называлось «мидинетки» — так именовали (и не только во Франции) работниц шляпных и портновских заведений.

          С. 148 Некоторое время жил с нами — брат друга — рыжим. — Михаил Арнольдович Файнзильберг (1896–1942) — старший брат И. Ильфа. По воспоминаниям Е. Б. Окса, «его кличка была Мифа. Его еще звали близкие друзья “рыжий Миша” <…> Он носил ирландскую бороду, то же пенсне» (Окс Е. Из воспоминаний // Петров. С. 257). Ср. также у Л. Славина: «…зачастил брат Ильфа, художник Маф — Михаил Арнольдович, за глаза больше известный под именем Миша Рыжий, а впоследствии — в Москве — Лорд-хранитель Дома печати» (Славин Л. И. // Об Ильфе и Петрове. С. 68). Мемуаристы отмечали незаурядный ум М. Файнзильберга, его необычную внешность, «он буквально оглушал собеседника оригинальностью, парадоксами» (Окс Е. Из воспоминаний // Петров. С. 264). В альбоме «Ильф-Петров. “Эти двое“ за 10 лет<.> /1923–1933/», составленном А. Е. Крученых, под одной из групповых фотографий, рукой Ю. Олеши написано: «В 1923 <году> Тверской бульвар. Москва». А еще ниже М. А. Файнзильберг приписал: «Это произошло в лето 1924. Юра врет про 23 год. Меня тогда на Тверском бульваре (в частности, в Москве не было еще). Миша» (РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 3). Следовательно, изображаемые в этом эпизоде «АМВ» события можно приурочить к 1924 г. Впоследствии, М. Файнзильберг, как и многие друзья К., подрабатывал в «Гудке»: «Около художественного отдела “Гудка” имели пропитание художники: Д. Даран, Маф (Михаил Арнольдович Файнзильберг <…> выполняли текущую работу по номеру — ретушь, перерисование, заголовки, иллюстрации (Цит. по: Петров. С. 96). Ср. также у В. Е. Ардова: «Михаил Арнольдович, обитал в Москве. Он печатал свои рисунки в московских изданиях, подписывая их псевдонимом “Маф”» (Ардов. С. 131).

          С. 148 рыжий художник — достал куклу, изображающую годовалого ребенка. — в альбоме А. Крученых «Ильф-Петров. “Эти двое” за 10 лет<.> /1923–1933/» наклеены вырезанные с фотографии силуэты Ю. Олеши и И. Ильфа с куклой на коленях. Слева от изображения Олеши нарисована стрелка и написано «Ю. Олеша», а справа, рядом с фотографией Ильфа — «И. Ильф. 1924 г.» (РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 4). Ниже, под фотографией, рукой Олеши сделана подпись: «Дитя Катаева // в руках негодяев’а?». Еще ниже рукой М. А. Файнзильберга приписано: «Этот Андрюшка подарен мною Ильфу (брату) в Петрограде» (Там же. Л. 4).

          С. 149 две девочки — одной из них была Валентина Леонтьевна Грюнзайд. Ср. о ней в мемуарах А. И. Эрлиха: «Однажды в весенний день Олеша увидел в раскрытом окошке одного из домов в Мыльниковом переулке девочку с книжкой. Ей было лет одиннадцать-двенадцать, не больше. Она читала с самозабвением, губы ее быстро и беззвучно шевелились» (Эрлих. С. 59).

          С. 149 уже не девочки — назвал «нимфетки» — пользуясь своим положением «литературного генерала», К. не просто называет имя запрещенного в СССР Владимира Владимировича Набокова (1899–1977), но и ссылается на самый скандальный набоковский роман «Лолита» (1961).

          С. 149 Тут же не сходя с места — что книга посвящается… — речь идет о «Трех толстяках» (1924) Ю. Олеши. См. в альбоме А. Е. Крученых «Ильф-Петров. “Эти двое” за 10 лет<.> /1923–1933/» подпись Олеши под фотографией В. Л. Грюнзайд: «Нужно помнить также, что В. Л. Катаевой-Петровой-Грюнзайд был посвящен (вернее написан для нее, когда она была дитя) роман “Три толстяка”. Ю. Олеша» (Цит. по: Петров. С. 198). См. также запись Е. Петрова в рукописном альманахе К. Чуковского: «Моя жена Валентина в шестилетнем возрасте выучила Вашего “Крокодила” и помнит его до сих пор наизусть <…> Евг. Петров. 1 декабря <1>929 г. Ленинград» (Чукоккала. Рукописный альманах К. Чуковского. М., 1979. С. 356) и обиженно-ироничное примечание к этой записи рукой Олеши: «Евгений Петров <…> умалчивает, что его жене, Валентине, когда она была тринадцатилетней девочкой, был посвящен роман “Три толстяка”. Она выросла и вышла замуж за другого» (Там же). О своей работе над «Тремя толстяками» Олеша вспоминал: «Я писал их совсем юным — то в маленькой комнате при типографии “Гудка”, где жил с таким же юным Ильфом, то у Катаева в узкой комнате на Мыльниковым, то в “Гудке” в промежутках между фельетонами. В комнате при типографии, которая была крохотная — один пол! — я и писал, лежа на полу… Я писал, пользуясь типографским рулоном — несколько, правда, отощавшим, но все же целым бочонком бумаги» (Олеша 2001. С. 327).

          С. 149 Он стал за ней ухаживать как некий добрый дядя — то есть — как Гумберт Гумберт за Лолитой в романе В. В. Набокова «Лолита».

          С. 150 ленту с Гарри Пилем — (1892–1963), популярным немецким актером и режиссером. Он ставил, в основном, приключенческие фильмы со сложными трюками — «Летающее авто» (1920), «Странствующий Унус» (1920), «Всадник без головы» (1921) и др. Особой популярностью у зрителей пользовался фильм Гарри Пиля «Лжепринц» (другое название «Знатный иностранец»), шедший в советском прокате как раз в 1924 г.

          С. 150 Но обещанную книгу ключик стал писать, рассчитывая — ему дружочка. — роман «Три толстяка» был закончен в 1924 г., но первое отдельное его изд. вышло лишь в 1928 г. в издательстве «Земля и Фабрика».

          С. 150 ее иллюстрировал — Добужинский Мстислав Валерианович (1875–1957, умер в эмиграции). В письме от 26.12.1927 г. он сообщал Ф. Нотгафту: «Представь себе, получил предложение от Вл. Нарбута из Москвы (“Земля и фабрика”) сделать книжку — конечно, возьмусь» (Добужинский М. В. Письма. СПб, 2001. С. 214). В январе 1928 г. художник исполнил иллюстрации к сказке «Три толстяка». В том же году на выставке книжного искусства в Москве ему был присужден диплом за ее оформление (См.: Добужинский М. В. Письма. СПб, 2001. С. 22, 382). Ср. шутливую надпись Ю. Олеши на титульном листе 1-го изд. «Трех толстяков», наклеенном в альбом А. Е. Крученых: «Рисунки из Парижа (Добужинский), бумага из Нью-Йорка (Бурлюк) <,> текст из Одессы. Олеша» (Жирным шрифтом выделены вставки в текст. РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 39). На титульном листе 1-го изд. книги значилось: «Посвящается Валентине Леонтьевне Грюнзайд». Еще ниже на том же титульном листе в альбоме Крученых рукой Олеши написано: «Все кончено (?) Олеша 1933» (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 39).

          С. 150 однако девичья фамилия девочки — изменилась на фамилию моего младшего братца — ср. с (не во всех деталях достоверным) рассказом внучки Е. Петрова и В. Грюнзайд, Екатерины Катаевой: «В старой Москве жила девочка Валя Грюнзайд, из очень хорошей семьи: ее отец был поставщиком чая Его Императорского Двора <…> Она была очень избалованным ребенком, и в нее был влюблен Юрий Олеша. Девочка Валя очень часто выглядывала в окно, и Юрий Карлович, проходя мимо и видя ее, говорил друзьям: “Я ращу себе невесту!” А чтобы девочке Вале не было скучно, он написал для нее сказку <…> Первый экземпляр книжки он подарил ей с надписью: “Всегда Ваш, Валя!” Бабушка нередко рассказывала мне эту историю. В ней фигурировала кукла, которую ей привез ее отец, впоследствии, в революционные времена, репрессированный. Эта большая говорящая кукла сидела у Вали на окне. Именно о ней написал в своей сказке Олеша <…> В один прекрасный день Юрий Олеша провел своего друга Женечку Катаева мимо окна и показал ему девушку Валю… Любовь у дедушки с бабушкой была умопомрачительная» (Российская газета. 2002. 14 декабря. С. 6). Ср. также у В. Е. Ардова: «Брак их состоялся на моей памяти. Помнится, Валентина Леонтьевна, выходя замуж в 1928 году, была еще очень молода, и пришлось, кажется, обмануть регистраторшу в загсе, прибавив невесте возраст. Петров оказался превосходным семьянином, и брак был вообще крайне удачным» (Ардов. С. 135).

          С. 150 кафе «Битые сливки» — очень модное место в Москве — церковь Рождества Богородицы в Столешниках помещалась на углу Петровки и Столешникова переулка (Петровка, 13). Храм XVII–XIX вв. был снесен в 1927 г. Модное кафе рядом называлось «Густые сливки». Это было кооперативное заведение, руководимое М. Каменевым; оно находилось в д. 10 по Столешникову переулку. В рекламном объявлении, помещенном в справочнике «Вся Москва» на 1927 г., сообщается об ассортименте заведения: «Сливки сбитые / несбитые / кофе» (3-й отдел справочника. С. 715).

          С. 150 Вообще в нашей семье — а я отрицательным. — ср., например, в мемуарах Б. Ефимова: «…как несправедливо и капризно разделила между ними природа (или Бог) человеческие качества. Почему выдающийся талант писателя был почти целиком отдан Валентину Петровичу, а такие ценные черты, как подлинная порядочность, корректность, уважение к людям, целиком остались у Евгения» (Ефимов Б. Е. Десять десятилетий. О том, что видел, пережил, запомнил. М., 2000. С. 67) и в повестях К. «Белеет парус одинокий» (1936) и «Хуторок в степи» (1956), где противопоставлены друг другу два брата — старший «двоечник» Петя и младший «отличник» Павлик: «— Не понимаю, чего же ты радуешься? Сплошные двойки! Петя с досады топнул ногой. — Вот так я и знал! <…> Как вы, тетя, не понимаете? Важно, что отметки! Понимаете: от-мет-ки!” <…> В ранце у Павлика находился табель с отличными оценками за вторую четверть <…> Павлик благодаря своим невинным, шоколадно-зеркальным милым глазкам обладал счастливой способностью всегда выходить сухим из воды» (Катаев В. П. Собр. соч.: В 10-ти тт. Т. 4. М., 1984. С. 160, 268). Ср., впрочем, с несколько иным мнением о братьях Катаевых, зафиксированным в дневнике Вс. Иванова от 5.10.1942: Иванов. С. 153.

          С. 151 … Я встаю — всегда меня раздражает — ср. у Н. А. Подорольского: «Вышел Катаев, потребовал, чтобы убрали со стола микрофон — для “интима”, что ли?» (РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64).

          С. 151 Затем я говорю студентам — которым пронизаны «Двенадцать стульев». — ср. в конспекте, который Н. А. Подорольский вел на вечере К. 14.03.1972 г.: «О родителях. Мама — полтавская девушка. Пушкин, Гоголь. Мама юмористична (отец — меньше). Лесков. “Лесковщина”. Отсюда — Евгений Петров» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). Подробно о свое семье К. рассказал в романе «Разбитая жизнь, или рог Оберона».

          С. 151 византииста, профессора, академика Кондакова Николая Павловича (1844–1925). См. его книгу: Кондаков Н. П. Воспоминания и думы. М., 2002. Отец К., кандидат историко-филологических наук Петр Васильевич Катаев, преподавал в одесском женском епархиальном училище. Его выразительный портрет см.: ТЗ. С. 270–272.

          С. 153 Брат приехал — отчаянными письмами. — Евгений Катаев приехал в Москву в 1923 г. Классическую одесскую гимназию он окончил в 1919 г.

          С. 153 Отец умер в 1921 г.

          С. 153 Где-то в степях — немецких колоний — беллетризованное изображение этих погонь см. в приключенческой повести А. Козачинского «Зеленый фургон», где Евгений Катаев выведен под именем Володи Бойченко (См., например,: Козачинский А. Зеленый фургон. М., 1940).

          С. 153 служил — уголовном розыске — колоний. — ср. в набросках Е. Петрова к книге об И. Ильфе: «Я переступал через трупы умерших от голода людей и производил дознания по поводу 17 убийств. Я вел следствия, так как следователей судебных не было. Дела сразу шли в трибунал» (Петров. С. 139).

          С. 153 может погибнуть — обреза. — ср. в набросках Е. Петрова к книге об И. Ильфе: «До сих пор я жил так: я считал, что жить мне осталось дня три, четыре, ну максимум неделя. Привык к этой мысли и никогда не строил никаких планов. Я не сомневался, что <…> должен погибнуть для счастья будущих поколений. <…> Я твердо знал, что очень скоро должен погибнуть, что не могу не погибнуть» (Петров. С. 138–139).

          С. 154 Он поселился у меня. — ср. в набросках Е. Петрова к книге об И. Ильфе: «Мой брат Валя. Его комната с примусом и домработницей в передней» (Петров. С. 132).

          С. 154 Решили — на службу. — предложили — надзирателем. — ср. в набросках Е. Петрова к книге об И. Ильфе: «Я еду в Москву переводиться в Моск<овский> угол<овный> розыск. В кармане у меня револьвер. Я очень худой и гордый молодой человек. И провинциальный» (Петров. С. 127). Провинциализм Е. Петрова отметил и В. Ардов: «Он казался неуверенным в себе, как и полагается провинциалу, недавно прибывшему в столицу» (Ардов. С. 117).

          С. 154 ни более ни менее как в Бутырской тюрьме, которая была выстроена М. Ф. Казаковым в конце XVIII в. Первоначально постройка представляла собой крестообразное здание с церковью посередине, окруженное стеной с четырьмя башнями по углам. Тюрьма не раз перестраивалась и расширялась. В начале ХХ в. она вмещала около 2500 человек. В Бутырской тюрьме содержался Е. Пугачев, революционеры XIX в., эсер-бомбист И. Каляев, участники восстания 1905 г. (в частности, Николай Шмидт), многие большевики (например, Ф. Дзержинский). В 1908–1909 гг. в Бутырках сидел В. Маяковский. В пореволюционное время тюрьму наполнили, помимо уголовников, анархисты, не согласные с большевиками социалисты разных толков, «старорежимные» чиновники и полицейские, пленные поляки, православные священники и др. В 1938 г. в Бутырской тюрьме дожидался отправки в лагерь О. Мандельштам.

          С. 154 я решил — журналиста — написать на пробу. — ср. в набросках Е. Петрова к книге об И. Ильфе: «Как Валя убедил меня писать рассказ. Работа профессионального журналиста» (Петров. С. 93); и далее: «Валя водит меня по редакциям <…> Знакомство первого дня <…> “Крокодил”, “Накануне”» (Там же. С. 132–133). Ср. также в «Воспоминаниях» Н. Я. Мандельштам о К.: «Он приходил к нам в Москве с кучей шуток — фольклором Мыльникова переулка, ранней богемной квартиры одесситов. Многие из этих шуток мы прочли потом в “Двенадцати стульях” — Валентин подарил их младшему брату, который приехал из Одессы устраиваться в уголовный розыск, но, по совету старшего брата, стал писателем» (Воспоминания. С. 298).

          С. 155 Рукопись полетела — «Накануне» — ср. в мемуарах Э. Л. Миндлина: «Самолеты “Дерулюфт” ежедневно доставляли в Москву газету “Накануне” и ее приложения» (Миндлин. С. 122).

          С. 155 под псевдонимом — я ему дал. — ср. в мемуарах В. Е. Ардова: «…по щепетильности своей Евгений Петрович полагал нужным уступить свою настоящую фамилию старшему брату, В. П. Катаеву, который в то время “завоевывал” Москву смелой поступью многообразного и сочного дарования» (Ардов. С. 117). Ср. в записях самого Е. Петрова: «Я пишу рассказ и придумываю неудачный псевдоним. Первый гонорар» (Петров. С. 140). Э. Л. Миндлин в своих воспоминаниях иначе, без драматических подробностей, описывает историю появления рассказа Е. Петрова в «Накануне»: «Однажды Катаев привел в редакцию очень скромного юношу в серой кепочке.
     — Знакомьтесь. Это мой брат Женя Петров. Он вам сейчас даст свой рассказ, и вы с удовольствием его напечатаете. Женя, знакомься!
     Женя Петров вынул из кармана переписанный от руки рассказ “Гусь и украденные доски” — рассказ был тут же одобрен, перепечатан нашей машинисткой и на следующий день отправлен в Берлин. В марте 1924 года он был напечатан и с удовольствием прочитан читателями» (Миндлин. С. 130). К. пристраивал в «Накануне» не только произведения своего брата Евгения, но и рассказы своего земляка — Семена Гехта (См. об этом: Миндлин. С. 131).

          С. 156 «Гусь и доски» — рассказ «Уездные очерки. Гусь и украденные доски» за подписью «Евг. Петров» был опубликован в «Литературной неделе» (приложении к газете «Накануне») 9.03.1924. (№ 58 (575)).

          С. 156 Брат оказался — наведывался в «Гудок». — Е. Петров с 1924 г. стал выпускающим, а потом и ответственным секретарем сатирического журнала «Красный перец», а в 1926 г. перешел в газету «Гудок». В одном из набросков к своей мемуарной книге об И. Ильфе он писал: «…нужна служба. Денег нет. Я поступаю в “Красный перец”. Как я стал выпускающим» (Петров. С. 140). Ср. у В. Е. Ардова: «Как будто оно вышло так: Валентин Петрович Катаев, который одно время фактически вел “Красный перец”, уходя из журнала, оставил за себя брата» (Ардов. С. 117).

          С. 156 писал фельетоны — даже в стихах — свои стихотворные фельетоны Е. Петров подписывал псевдонимом «Шило в мешке» и печатал, в основном, — в 1924 г., в сатирическом журнале «Красная оса».

          С. 157 где несколько лет спустя — еще в то время деревянного. — этот эпизод, по-видимому, вымышлен К. — в полном собрании сочинений В. Маяковского (которое К. консультировал), никакие стихотворные лозунги Маяковского к годовщинам Октябрьской революции не приводятся и не упоминаются.

          С. 157 По странному стечению обстоятельств — Время, вперед!» — ср. в ТЗ: «…мы <…> встретились с ним случайно на Большой Дмитровке, против ломбарда, — он сразу же сказал:
     — Только что написал. Именно то, чего не хватало.
     Он достал из бокового кармана вчетверо сложенный лист графленой бумаги, но не стал в нее смотреть, даже не развернул, а, продолжая идти по улице, под ногу прочел “Марш времени” [из пьесы “Баня”, 1929–30 — Коммент.] <…>
     — Как вы думаете, Мейерхольду понравится?
     — Он будет в восторге. В этом же самая суть нашей сегодняшней жизни. Время, вперед! Гениальное название для романа о пятилетке.
     — Вот вы его и напишите, этот роман. Хотя бы о Магнитострое. Названье “Время, вперед!” дарю, — великодушно сказал Маяковский, посмотрев на меня строгими, оценивающими глазами» (ТЗ. С. 378–79).

          С. 157 МК помещался — Прокуратура СССР — Московский комитет ВКП (б) находился в доме 15 «а» на Большой Дмитровке.

          С. 157 мимо Мавзолея — деревянного — каменный, 3-ий по счету Мавзолей В. И. Ленина был построен из красного гранита и черного лабрадорита в 1929–1930 гг. Первые два мавзолея были временными и, соответственно, деревянными. Автор всех трех сооружений — А. В. Щусев.

          С. 158 Прочитав где-то сплетню — не знал, куда девать сюжеты — гарнитура — подробное описание совместной работы Александра Дюма-отца с многочисленными соавторами (О. Маке, Ж. Нерваль и др.), которым он платил деньги за предоставление рукописей, а затем эти рукописи перерабатывал, см., например: Моруа А. Три Дюма. М., 1965. С. 150–164. Ср. шутливое катаевское уподобление Ильфа и Петрова литературным неграм с возмущенной репликой Эжена де Мирекура, автора памфлета «Фабрика романов “Торговый дом “Александр Дюма и К°””»: продажные литераторы «унижают себя, работая, как негры под свист плетки надсмотрщика-мулата» (Цит. по: Моруа А. Три Дюма. М.,1965. С. 162). Ср. в мемуарах Е. Петрова о том, И. Ильф и Е. Петров как К. однажды вошел в комнату четвертой полосы «Гудка» «со словами: “Я хочу стать советским Дюма-отцом <…> — Почему же это, Валюн, вы вдруг захотели стать Дюма-пером? — спросил Ильф. — Потому, Илюша, что уже давно пора открыть мастерскую советского романа, — ответил Старик Собакин, — я буду Дюма-отцом, а вы будете моими неграми» (Петров Е. // Об Ильфе и Петрове. С. 16–17).

          С. 158 «Шесть Наполеонов» Конан-Дойля — ср. в статье В. Б. Шкловского «Юго-Запад» (1933): «Валентин Катаев, с моей точки зрения, хорош не там, где он старается, написал превосходнейший приключенческий роман “Растратчики” на нашем материале. С новой линии — бесполезности приключений — он дал сюжет Ильфу и Петрову для книги “Двенадцать стульев”. Сюжет он взял недалеко. У Конан Дойля есть рассказ “Шесть Наполеонов”» (Шкловский. С. 473). В «АМВ» К. задним числом признал правоту Шкловского.

          С. 158 уморительно-смешная повесть — Льва Лунца — приведенный Кавериным — от смеха. — Лев Натанович Лунц (1901–1924) и Вениамин Александрович Каверин (наст. фамилия: Зильбер, 1902–1989) входили в литературную группу «Серапионовы братья»; оба они в то время стремились возродить сюжетную прозу. В июне 1923 г. смертельно больной Лунц уехал из Петрограда лечиться в Гамбург; в мае 1924 г. он умер в гамбургском госпитале от эмболии мозга. К. пересказывает сюжет повести Лунца «Через границу», которая предположительно датируется концом 1922–началом 1923 гг. (См.: Переписка Л. Н. Лунца с М. Горьким / Предисл., публ. и примечания А. Л. Евстигнеевой // Лица: Биографический альманах. 5. М., СПб.,1994. С. 360). Таким образом, К. мог услышать чтение этой повести Лунцем не ранее зимы 1923 г. и не позднее июня того же года. Мы не располагаем другими свидетельствами о знакомстве К. с Лунцем, а также о чтении последним повести «Через границу» в Мыльниковом переулке. Сведения о повести Лунца автор «АМВ» мог почерпнуть из статьи В. Б. Шкловского «Современники и синхронисты», опубликованной в № 3 журнала «Русский современник» за 1924 г. В частности, Шкловский рассказывал: «Лунц писал веселый роман в письмах о том, как едут почтенные люди через границу и везут с собой деньги в платяной щетке. Щетку крадут. Тогда начинается бешеная скупка всех щеток на границе. Роман кончается письменным заказом одного лавочника: “Еще два вагона платяных щеток прежнего образца”» (Шкловский. С. 370). Полностью повесть см.: Лунц Л. Через границу / Предисл., публ. и примечания А. Л. Евстигнеевой // Лица: Биографический альманах. 5. М., СПб.,1994. С. 358–374. Отметим, что В. А. Каверин в своих воспоминаниях о Б. Пастернаке назвал «АМВ» «грязной и кокетливой книгой», чья главная черта — «развязная ложь» (Каверин. С. 358).

          С. 159 Поиски бриллиантов — собачий нюх на таланты — силу. — К. обыгрывает свой псевдоним «Старик Саббакин». Согласно М. П. Одесскому и Д. М. Фельдману, И. Ильф и Е. Петров начали писать «Двенадцать стульев» не позднее сентября 1927 г., а уже через месяц авторы показали К. одну из частей романа и он отказался от соавторства. В январе 1928 г. «Двенадцать стульев» были закончены и в том же месяце начинается его публикация в журнале «30 дней». По версии М. П. Одесского и Д. М. Фельдмана, договоренность о печатании журналом романа «Двенадцать стульев» была достигнута задолго до его окончательного завершения, причем имя К. послужило гарантом появления романа в печати (См.: Двенадцать стульев. С. 5–6). Не случаен и выбор журнала, в котором был напечатан роман — ответственным редактором «30 дней» был В. Нарбут. Таким образом, совместный дебют Ильфа и Петрова правомерно было бы назвать не «удачным экспромтом», а «отлично задуманной и тщательно спланированной операцией» (Там же. С. 8). На это косвенно указывает и скорость, с которой Ильф и Петров писали роман: «…соавторы торопились, работая ночи напролет, не только по причине природного трудолюбия, но и потому, что вопрос о публикации был решен, сроки представления глав в январский и все последующие номера журнала — жестко определены» (Там же. С. 8).

          С. 159 До этого дня — мало знакомы — сферах. — к моменту начала работы над романом (сентябрь 1927 г.) И. Ильф и Е. Петров были знакомы гораздо лучше, чем это хочет представить К. — в начале июня 1927 г. они вместе путешествовали по Кавказу. См. об этом: Ильф И. А. Записные книжки. С. 53–114.

          С. 159 Я предложил — соединиться — мое предложение. — ср. в мемуарах Е. Петрова: « — Давайте так, — сказал я, — начнем сразу. Вы — один роман, а я — другой. А сначала сделаем планы для обоих романов.
     Ильф подумал.
     — А может будем писать вместе?
     — Как это?
     — Ну, просто вместе будем писать один роман. Мне понравилось про эти стулья. Молодец Собакин» (Петров Е. // Об Ильфе и Петрове. С. 17).

          С. 159 Я же уехал — водевиль — романа. — ср. с подписью К. под фотографией в альбоме А. Е. Крученых, посвященном автору «Растратчиков»: «<1927> Осень под Батумом на Зеленом мысу, где я писал второй акт “Квадратуры”. Сидят первые слушатели. Средний — комсомолец Юрочка Иванов <,> служивший парт<?>компасом» (РГАЛИ. Ф. 1723. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 13).

          С. 160 дольче фар ньенте (итал.) — сладкая нега.

          С. 160 писанием «Квадратуры круга» — эта пьеса К. была опубликована в майском номере «Красной нови» за следуюший, 1928 г. Отдельным изданием она вышла также в 1928 г., а осенью этого же года в Московском Художественном театре состоялась премьера «Квадратуры круга». О своей работе над «Квадратурой круга» К. рассказал в интервью сотруднику журнала «Современный театр» (См.: Беседа с автором // Современный театр. 1928. № 39. С. 614). Комедия пользовалась большой популярностью у публики — к марту 1929 г. было дано 100 представлений, хотя даже близкие друзья К. не очень высоко ее оценили. См. отзыв о «Квадратуре круга» Ю. Олеши: «Пьеса Катаева несколько схематична. Уже с середины первого акта можно предсказать дальнейшее развитие. Тайна раскрывается ранее, чем зритель находит вкус к ее поискам» (30 дней. 1928. № 10. С. 80–81). Приведем также шуточное ст-ние Олеши, посвященнное К.-драматургу и сохранившееся в альбоме, составленном А. Е. Крученых (РО ГЛМ. Ф. 139. Оп. 1., Д. 20. Л. 7.):

           ДРАМАТУРГУ КАТАЕВУ.

    Ходил я в театры в порыве алканий
    Бинокль розоватый на нос нацепив…
    Я видел «Блоху»…
                             Там блоха
                                            на аркане,
    Я «Зойкину» видел…
                             Там вошь на цепи!

                                                      З.
                                                      (Зубило = Ю. О. 1927 г.)

          С. 160 мулат — светящийся Батум». — цитируются фрагменты из ст-ния Б. Пастернака «Волны» (1931). В городе-курорте Кобулеты в Аджарии на берегу Черного моря Пастернак со своей второй женой Зинаидой Николаевной Пастернак (урожд. Еремеевой, в первом браке Нейгауз, 1897–1966) жил летом 1931 г.

          С. 160 мои спутники, два грузинских поэта — скорее всего — Тициан Табидзе (1895–1937) и Паоло Яшвили (1895–1937).

          С. 161 где рядом с крекинг-заводом — где старуха аджарка — анафорический синтаксис этого отрывка заставляет вспомнить о «Зверинце» (1909–11) Велимира Хлебникова. Крекинг — переработка нефти или ее фракций для получения моторного топлива.

          С. 161 появился в холодной, дождливой Москве — К. приехал в Москву примерно в октябре 1927 г. Ср. в мемуарах Е. Петрова: «Все-таки мы окончили первую часть [романа — Коммент.] вовремя. Семь печатных листов были написаны в месяц. <…> Мы торжественно понесли рукопись Дюма-отцу, который к тому времени уже вернулся» (Петров Е. // Об Ильфе и Петрове. С. 20).

          С. 161 Один из них — читать ее вслух. — ср. в мемуарах Е. Петрова: «Мы готовились к самому худшему. Но он прочел рукопись, все семь листов прочел при нас» (Петров Е. // Об Ильфе и Петрове. С. 20).

          С. 161 ввели — Остапа Бендера — ср. в набросках Е. Петрова к книге об И. Ильфе: «Остап Бендер был задуман как второстепенная фигура <…> Но Бендер постепенно стал выпирать из приготовленных для него рамок, приобретая все большее значение. Скоро мы уже не могли с ним сладить» (Петров. С. 24), а также у В. Б. Шкловского в «Юго-Западе»: «В схеме, предложенной Катаевым, Остапа Бендера не было. Героем был задуман Воробьянинов и, вероятно, дьякон, который теперь почти исчез из романа» (Шкловский. С. 473).

          C. 161–162 Я получил — ожидали. — ср. с диалогом, приведенным в мемуарах Е. Петрова: К. «очень серьезно сказал: — Вы знаете, мне понравилось то, что вы написали. По-моему, вы совершенно сложившиеся писатели. — А как же рука мастера? — спросил Ильф. — Не прибедняйтесь, Илюша. Обойдетесь и без Дюма-пера. Продолжайте писать сами. Я думаю, книга будет иметь успех» (Петров Е. // Об Ильфе и Петрове. С. 20–21).

          С. 162 В часы одинокие ночи — строка из ст-ния А. К. Толстого «Средь шумного бала, случайно…» (1851).

          С. 162 вы обязуетесь посвятить роман мне — сколько бы их не было. — это обещание было выполнено. См. в 1-ом и во всех последующих изд. «Двенадцати стульев»: «Посвящается Валентину Петровичу Катаеву».

          С. 163 Пункт «б» — портсигар. — другой информацией об этом золотом портсигаре мы не располагаем. Представляется весьма вероятным, что К. в данном случае просто отослал внимательного читателя ко второму роману двух соавторов о великом комбинаторе — «Золотой теленок». Ср. в тексте этого романа: «Великий комбинатор готовился всю зиму. Он покупал североамериканские доллары с портретами президентов в белых буклях, золотые часы и портсигары» (Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. М., 1995. С. 323). Возможно, впрочем, что это авторы «Золотого теленка» столь оригинальным способом передавали привет «старику Саббакину».

          С. 163 Долго ли — после разных — посвящение. — о цензурных препятствиях на пути прохождения романа см.: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Комментарий // Двенадцать стульев. 1-ое отдельное изд. романа вышло в 1928 г. в изд-ве «ЗиФ». В журнальном варианте романа было 37 глав, в первом отдельном издании — 41 глава.

          С. 163 известного нашего вратаря — «Леди Гамильтон». — К. пересказывает популярный анекдот о Льве Ивановиче Яшине (1929–1990). Фильм «Леди Гамильтон», с участием Вивьен Ли и Лоуренса Оливье, был поставлен А. Корде в 1941 г. В СССР он попал в качестве так называемого «трофейного» фильма.

          C. 164 все без исключения его персонажи — самого — подобное. — ср. со следующей репликой персонажа «Двенадцати стульев» — Брунса: «— Мусик!!! Готов гусик?! — Андрей Михайлович! — закричал женский голос из комнаты. — Не морочь мне голову! Инженер, свернувший уже привычные губы в трубочку, немедленно ответил: — Мусик! Ты не жалеешь своего маленького мужика!» (Двенадцать стульев. С. 402).

          С. 164 Прототипом Остапа Бендера — «Зеленые агаты». — Осип (домашнее прозвище — «Остап») Беньяминович Шор (1899–1978) был не старшим, а младшим братом Натана Беньяминовича Шора (1894–1918), писавшего под псевдонимом «Анатолий Фиолетов». Ср. о Фиолетове в мемуарах С. А. Бондарина: «Я не раз слышал <…> признания от старших товарищей Багрицкого или Катаева, — что они многим обязаны Анатолию Фиолетову-Шору, его таланту, смелому вкусу» (Бондарин С. Парус плаваний и воспоминаний. М., 1971. С. 126). «А. Фиолетову» посвящены «драматические сцены» Э. Багрицкого «Трактир» (1919). Отметим, что по версии А. Пчхеидзе (на наш взгляд, — не очень убедительной) прототипом Остапа Бендера послужил сам К. (Пчхеидзе А. Авантюристы, писатели, прототипы // Collegium. <Киев>, 1993. № 2. С. 161–163).

          С. 165 «Зеленые агаты — закат издох». — приведем это ст-ние полностью по сб. «Зеленые агаты» (Одесса, 1914):

                 АГАТЫ И ЛЯГУШКИ

    Зеленые Агаты! Зеленочерный вздох
    Вам посылаю тихо, когда Закат издох,
    Средь темноты певучей, Агатами пленен,
    Я дал им цвет Лягушек, и гордо восхищен.
    Агаты — Символ Ночи, Лягушки — тишь болот,
    А в общем сочетаньи узорный Переплет.
    Прелестно элегантен чернозеленый цвет,
    Зеленовым Агатам мой радостный привет…
    И матовые строки Мечтой своей назвав,
    Конечно, о, конечно, Я безусловно прав…

          С. 165 «…гордо-стройный виконт — красный зонт» — приведем это ст-ние полностью по сб. «Серебряные трубы» (Одесса, 1915):

                   ВИКОНТ

    Изысканно-вежлив и мягок
    Гордо-стройный виконт,
    В манто из лягушачьих лапок
    И в руке красный зонт.

    Он бродит по плитам бульвара
    И с ним пудель «Парис».
    В аллеях печальных и старых
    Томно пахнет нарцисс.

    Виконт переходит с панели
    В тишь, где шорох песка.
    Он ждет черноглазую Нелли
    И туманит тоска…

    О Нелли, терзаешь ты снова! —
    Ах, в толпе не она ль?..
    Моноклем на ленте лиловой
    Он лорнирует даль.

          С. 165 в духе Михаила Кузьмина — именно так в советской печати было принято искажать фамилию поэта Михаила Алексеевича Кузмина (1872–1936), причем делалось это едва ли не намеренно. Интересно, что в катаевской ТЗ фамилия «Кузмин» воспроизводится правильно — без мягкого знака (См.: ТЗ. С. 250).

          С. 165 «Не архангельские трубы — могилой». — благодаря любезности Н. А. Богомолова, мы имеем возможность привести здесь полный текст этого и еще двух ст-ний А. Фиолетова по автографам:

                      * * *

    Не архангельские трубы —
    Деревянные фаготы
    Пели мне о жизни грубой,
    О печали и заботах.
    Не скорбя и не ликуя,
    Ожидаю смерти милой,
    Золотого «аллилуя» [так! — Коммент.]
    Над высокою могилой.
    И уже, как прошлым летом,
    Не пишу и не читаю,
    Озаренный тихим светом,
    Дни прозрачные считаю.
    Мне не больно. Неужели
    Я метнусь в благой дремоте?
    Все забыл. Над всем пропели
    Деревянные фаготы.

          С. 165 «Есть нежное преданье — вставив в свою картину. — приводим полный текст этого ст-ния по автографу из собрания Н. А. Богомолова:

          ХУДОЖНИК И ЛОШАДЬ
           (Из японских преданий)

    Есть нежное преданье на Нипоне
    О маленькой лошадке, вроде пони,
    И добром живописце Канаоко,
    Который на дощечках, крытых лаком,
    Изображал священного микадо
    В различных положеньях и нарядах.

    Лошадка жадная в ненастный день пробралась
    На поле влажное и рисом наслаждалась.
    Заметив дерзкую, в отчаянье великом,
    Погнались пахари за нею с громким криком.
    Вся в пене белой и вздыхая очень тяжко,
    К садку художника примчалась вмиг бедняжка.

    А он срисовывал прилежно вид окрестный
    С отменной точностью, для живописца лестной.
    Его увидевши, заплакала лошадка:
    «Художник вежливый, ты дай приют мне краткий:
    За мною гонятся угрюмые крестьяне,
    Они побьют меня, я знаю уж заране…»

    Подумав, Канаоко добродушный
    Лошадке молвил голосом радушным:
    «О бедная, войди в рисунок тихий,
    Там рис растет и красная гречиха…»
    И лошадь робко спряталась в картине,
    Где кроется, есть слухи, и поныне…

                                                                26—XI—15

          С. 165 Он изобразил — слезились носики — приводим полный текст этого ст-ния по автографу из собрания Н. А. Богомолова:

          В ФРУКТОВОЙ ЛАВКЕ

    Как холодно розовым грушам!
    Уж щеки в узорах румянца.

    Прильнувши к витрине послушно,
    Их носики жалко слезятся.

    Октябрь злой сыростью дышит,
    А у груш тончайшая кожа

    И было б, бесспорно, не лишним
    Им сшить из сукна, предположим,

    Хоть маленький китель, пальтишко —
    В одежде всегда ведь теплее!

    Но к вам невнимательны слишком…
    Ах, как я вас, груши, жалею!..

                                                                Х. 1915

          С. 165–166 Смерть его была ужасна — двуспальный полосатый матрац. — отсылка к той сцене из «Двенадцати стульев», где изображено жилище молодоженов Коли и Лизы: «В комнате из мебели был только матрац в красную полоску» (Двенадцать стульев. С. 189). К. неточно излагает обстоятельства гибели Фиолетова. Как и брат, он служил в одесском уголовном розыске. В заметке, опубликованной в газете «Одесская почта» от 28(15).11.1918 г., сообщалось: «Около 4 часов дня инспектор уголовно-розыскного отделения, студент 4 курса Шор в сопровождении агента Войцеховского, находились по делам службы на “Толкучке”, куда они были направлены для выслеживания опасного преступника». «Следом за ними, — рассказывал Осип Шор, — туда вошли двое неизвестных. Один из них подбежал к Анатолию. Анатолий сделал попытку вынуть из кармана пистолет, но незнакомец, который стоял в стороне, опередил его» (Рассказ О. Шора цит. по заметке: Александров Р., Голубовский Е. Поэт Анатолий Фиолетов // Альманах библиофила. Вып. IХ. М., 1980. С. 238). См. также в газете «Южная мысль» от 25(12).12.1918 г.: «…состоится вечер поэтов памяти Анатолия Фиолетова. В вечере примут участие Л. П. Гроссман, Ал. Соколовскиий, Ю. Олеша, Э. Багрицкий, В. Инбер, А. Адалис, И. Бобович, С. Кесельман, В. Катаев».

          С. 166 молодая жена убитого поэта — из ее накрашенного рта. — Зинаида Константиновна Шишова (Брухнова, 1898–1977), автор стихотворного сборника «Пенаты» (Одесса, 1918). В своих мемуарах поэтесса упоминает о «золотом обруче, который» она «купила на последние деньги» (Шишова З. К. // О Багрицком 1973. С. 61). Приводим полный текст ст-ния З. Шишовой, цитируемого К. (по альбому Г. И. Долинова; ОР РНБ. Ф. 260. Ед. хр. 2. Л. 10):

                         SPLEEN

    Радикальное средство от скуки
    Ваш мотор — небольшой landalet…
    Я люблю Ваши смуглые руки
    на эмалевом белом руле.
    Ваших губ утомленные складки
    И узоры спокойных ресниц…
    — Ах, скажите, ну разве не сладко
    Быть, как мы, быть похожим на птиц.
    Я от шляпы из старого фетра
    Отколю мой застенчивый газ…
    Как-то душно от солнца, от ветра
    И от ваших настойчивых глаз.
    Ваши узкие смуглые руки,
    Профиль Ваш, отраженный в стекле…
    — Радикальное средство от скуки
    Ваш мотор — небольшой landanlet.

Процитируем также несколько фрагментов из неопубликованной «Автобиографии» З. Шишовой (РО ГЛМ. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1152. Л. 2, Л. 3, Л. 6–8.): «В 8-ой аудитории Юридического факультета зародился первый Одесский Союз Поэтов. Там я впервые выступила с чтением стихов. Там я познакомилась, а впоследствии сдружилась с Багрицким, Олешей, Катаевым и Адалис <…> Освободившиеся от влияния “ахматовщины”, “гумилевщины”, “северянинщины”, мы назвали свой кружок “Зеленая лампа”. Если вспомнить, что враги наши сгруппировались вокруг о<бщест>ва “Бронзовый гонг” — станет понятным, представителями каких враждующих литературных течений мы были <…> В 1934 г. я умирала от белокровия <…> Катаеву написали об этом в Москву. Мы не виделись много лет, но в молодости товарищи находили у меня кое-какие способности. Катаев выслал мне деньги на поездку в Москву. Я оставила сына у родственников и поехала. После очень трудной и горькой жизни я впервые попала в человеческие условия. Катаев устроил меня в санаторий, на несколько месяцев снял для меня комнату. От белокровия моего не осталось и следа. Даже беспокойство о сыне не мешало мне быть счастливой. И вдруг в один прекрасный день Катаев потребовал, чтобы я занялась литературой. Был к этому и очень удобный случай, готовился к выходу альманах памяти Багрицкого. Катаев предложил мне написать воспоминания о Багрицком. Я пятнадцать лет ничего не писала и была уверена, что никогда не смогу писать.
     — Каждая “дамочка” имеет право писать воспоминания. Это необязательно должно быть высоким произведением искусства — убеждал меня Катаев. Я робко протестовала. В глубине души я была убеждена, что опозорюсь <…>.
     История о том, как Катаев буквально вытолкнул меня в литературу, заслуживает того, чтобы об этом рассказать подробно:
     В ту пору я жила на Бронной и ежедневно завтракала, обедала и ужинала у Катаева на Тверской. Перед тем, как придти, я обычно звонила ему по телефону. Какой же был мой ужас, когда позвонив однажды ему, я вдруг услышала:
     — Приходи, но только после того, как напишешь статью о Багрицком.
     — Я не могу, — протестовала я, — т. е. я могу, но я должна обдумать.
     — Ну так обдумай! — был неумолимый ответ.
     Я решилась на хитрость. Я знала, что после завтрака Катаев обычно уходит из дому. Я переждала и позвонила Любе, катаевской домработнице.
     — Любочка, — говорит Зинаида Константиновна. — Я сейчас приду завтракать, там у вас осталось что-нибудь?
     — Зина Константиновна, — ответила Люба смущенно, — для вас все оставлено, но Валентин Петрович сказал, чтобы не давать, пока вы не принесете какую-то рукопись.
     Тогда я засела и за три часа написала статью о Багрицком».

          С. 166 на эстраде нашей «Зеленой лампы» — подробнее об этом кружке одесских поэтов, возникшем в 1918 г., см., например, в мемуарах П. Ершова. Здесь же набросан выразительный портрет К. того времени: «Катаев все еще ходил в военных рейтузах и френче, весело щурил монгольские глаза, походя острил и сыпал экспромтами. Всегда шумливый, категоричный, приподнятый, он любил читать свои стихи, тоже приподнятые, патетические. И когда начинал читать, глаза его расширялись, голос звучал сочно и глубоко» (Зеленая лампа. С. 3). Приведем также шуточное ст-ние, сохранившееся в ГЛМ, в альбоме Ю. Олеши, составленном А. Е. Крученых. Автором этого ст-ния, по предположению Олеши, был Лев Славин (РО ГЛМ. Ф. 139. Оп. 1. Д. 20. Л. 5.):

    (ПОЭТИЧЕСКОЕ СОДРУЖЕСТВО)
                ЗЕЛЕНАЯ ЛАМПА

    Небритый, хмурый, шепелявый
    Скрипит Олеша лилипут.
    Там в будущем — сиянье славы
    И злая проза жизни — тут.

    За ним, кривя зловеще губы,
    Рыча, как пьяный леопард,
    Встает надменный и беззубый
    Поэт Багрицкий Эдуард.

    Его поэма — совершенство.
    Он не марает даром лист,
    И телеграфное агентство
    Ведет, как истинный артист.

    Но вот, ввергая в жуткий трепет,
    Влетает бешеный поэт —
    Катаев — и с разбега лепит
    Рассказ, поэму и сонет.

                                       Экзакустодиан Пшенка.

          С. 167 в хавире (жарг.) — в квартире, жилище.

          С. 167 чистый ректификат — то есть беспримесный, дистиллированный спирт.

          С. 168 «…деньгою серебряных глаз дорога…» — из хлебниковского «Куска» (1921).

          С. 169 «…прямо в тень — черепашкой ползет…» — из ст-ния В. Хлебникова «Весны пословицы и скороговорки…» (1919).

          С. 169 «Мне мало надо — эти облака». — пятистишие В. Хлебникова 1922 г.

          С. 169 «Свобода приходит нагая — народе…» — неточно цитируется ст-ние В. Хлебникова 1917 г. из его цикла («поэмы») «Война в мышеловке». Одним из живописных подтекстов этого ст-ния послужила картина Сандро Ботичелли «Весна» (1480) (См.: Арензон Е. Р. Свобода, богиня, весна… (Стихотворение «Свобода приходит нагая…» в контексте основных творческих идей В. Хлебникова // Хлебниковские чтения. Материалы конференции 27–29 ноября 1990 г. СПб., 1991). «Весна» Ботичелли (упоминаемая в «АМВ») — источник ключевого для катаевского произведения образа «вечной весны».

          С. 169 Мы с будетлянином — черным хлебом. — реализация метафоры из процитированного К. чуть выше пятистишия В. Хлебникова «Мне мало надо!..».

          С. 169 Он показывал мне — на свою память. — хлебниковские «Доски судьбы» готовили к печати близкие и самоотверженные друзья поэта, художники С. П. Исаков и П. В. Митурич. В результате крохотным тиражом была выпущена книга: Хлебников В. Доски судьбы. М., <1922–1923>. Экземпляра этой книги «с дарственной надписью» В. Хлебникова у К. быть не могло, поскольку «Доски судьбы» были напечатаны уже после хлебниковского отъезда из Москвы. Только в настоящее время, наконец, появилось издание (текстологически не вполне надежное): Хлебников Велимир. Доски судьбы / Реконструкция текста, сост., коммент., очерк В. Бабкова. М., 2001.

          С. 170–172 Я был взбешен — Больше я уже никогда не видел будетлянина. — этот фрагмент подозрительно схож со следующим эпизодом из «Второй книги» (1970) Н. Я. Мандельштам: «Незадолго до своего отъезда [из Москвы — Коммент.] Хлебников пожаловался, что не хочет уезжать, но вынужден из-за отсутствия жилья <…> Мандельштам, человек с быстрыми реакциями, услыхав жалобу Хлебникова, В. В. Хлебников тотчас потащил его на Никитскую — в книжный магазин группы писателей, чтобы поговорить с Бердяевым, который тогда был председателем Союза писателей <…> Бердяева застали на месте, и Мандельштам обрушился на него со всей силой иудейского темперамента, требуя комнаты для Хлебникова <…> Требование свое Мандельштам мотивировал тем, что Хлебников величайший поэт мира, перед которым блекнет вся мировая поэзия, а потому заслуживает комнаты хотя бы в шесть метров <…> Хлебников, слушая хвалу, расцвел, поддакивал и, как сказал Мандельштам, бил копытом и поводил головой [ср. с метафорой «цыган и медведь» у К. — Коммент.] <…> Хлебников согласился бы и на темный угол. Только никто ради него не пошевелил пальцем, Бердяев не зашел, как просил Мандельштам, проверить возможность перестройки, и Хлебников уехал. Его просто выбросили из Москвы в последнее странствие» (Вторая книга. С. 82–83). Ср. в «Литературной Москве» (1922) О. Мандельштама: «В Москве Хлебников, как лесной зверь, мог укрываться от глаз человеческих и незаметно променял жестокие московские ночлеги на зеленую новгородскую могилу» (Мандельштам. С. 275).

          С. 170 Я был взбешен, что его не издают, и решил повести будетлянина — прямо в Государственное издательство. — речь идет об апреле или мае 1922 г. В эти и предшествующие месяцы В. Хлебников усиленно занимался перепиской и подготовкой к печати своих произведений («Доски судьбы», «Зангези», «Ночной обыск», «Настоящее» и др.). В «Известиях» от 5 марта 1922 г. было опубликовано программное ст-ние поэта «Не шалить!» — без заглавия, при посредничестве В. Маяковского. Важный фон эпизода «АМВ», повествующего о попытке К. напечатать Хлебникова: в 1919 г. поэт вручил Маяковскому свои рукописи для издания. Маяковский сочинений будетлянина не напечатал, а с возвращением рукописей тянул. Р. О. Якобсон: «Я на него очень сердился, что он не издавал Хлебникова, когда мог и когда получили деньги на это» (См.: Янгфельдт Б. Якобсон-будетлянин. Сб. материалов. Stockolm, 1992. С. 45). В апреле 1922 г. Хлебников писал матери: «Мне живется так себе, но вообще я сыт-обут, хотя нигде не служу. Моя книга [вероятно «Доски судьбы» — Коммент.] — мое главное дело, но она застряла на первом листе и дальше не двигается» (Собр. произвед. Велимира Хлебникова: в 5-ти тт. Т. 5. Л., 1933. С. 325). Государственное издательство РСФСР (1919–1930) в 1919–1923 гг. помещалось в особняке С. Рябушинского, стоящем на углу Малой Никитской ул. и Спиридоновки (д. 6/2). Дом в стиле модерн был построен Ф. Шехтелем в начале ХХ в. Во главе Госиздата стоял сначала В. Воровский, затем И. Скворцов, М. Покровский и О. Шмидт. Здесь, при Госиздате, летом 1922 г. начала выходить первая московская литературная газета «Московский понедельник». В январе 1923 г. Госиздат перебрался в д. 4/6 на ул. Рождественка.

          С. 170 В одном месте на Никитской — букинистический магазин. — в этот период на Большой Никитской находились многочисленные книжные лавки и магазины (улица была одним из центров книготорговли в Москве): «Артели художников слова» — в д. 15; лавки Амвросиева, Бровкина, Васильева, Блоха и Ечнетова — в д. 24; в этом же здании — магазины «Дельфин» и «Деятель искусства»; 3-й магазин Госиздата — в д. 13; «Колос» — в д. 22; лавки Кривова — в д. 9 и 15 и др.

          С. 170 «Шарманку» Елены Гуро — эта книга рассказов, стихов и пьес Елены (Элеоноры) Генриховны Гуро (1877–1913) вышла в 1909 г., в Петербурге. Гуро и В. Хлебников высоко ценили творчество друг друга. «…образ Елены Генриховны многими нитями связан со мной» (Из письма В. В. Хлебникова к М. В. Матюшину // Хлебников Велимир. Неизданные произведения. М., 1940. С. 364).

          С. 170 и «Садок судей» второй выпуск — впервые напечатаны его стихи. — в этом описании К. смешивает 1-ый и 2-ой выпуски «Садка судей»: вышедший в Петербурге, в апреле 1910 г. 1-ый «Садок судей», действительно, правомерно назвать «одним из самых ранних изданий футуристов». В этом сборнике В. Хлебников был представлен внушительной подборкой, хотя его поэтический дебют состоялся на 2 года раньше: в октябрьском номере петербургского журнала «Весна» Хлебников напечатал ст-ние в прозе «Искушение грешника». Сведения о том, что Хлебников дебютировал в «Садке судей» К., вероятно, почерпнул из некролога В. Маяковского, где упомянут «“Садок судей” (1908 г.) с первыми стихами Хлебникова» (Маяковский В. В. В. В. Хлебников // Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13-ти тт. Т. 12. М., 1959. С. 28). 2-ой выпуск «Садка судей» вышел в феврале 1913 г. «Издатели, Матюшин и Гуро, желали и внешностью сборника и составом участников подчеркнуть его преемственную связь с первым “Садком Судей”. Но об обойной бумаге, на которой вышел первый “Садок”, напоминала только обложка, а из зачинателей недоставало Василия Каменского <…> Зато появились новые лица: Маяковский, Крученых и я» (Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 412).

          С. 171 не то Серова, не то Врубеля. — Михаил Александрович Врубель (1856–1910) написал свой знаменитый портрет Валерия Яковлевича Брюсова (1873–1924) в 1906 г.

          С. 171 глаза египетской кошки, как его описал Андрей Белый, в мемуарной книге «Начало века»: В. Я. Брюсов «…складывая на груди свои руки, с глазами египетской кошки…» (Андрей Белый. Начало века. М., 1990. С. 165).

          С. 171 Он еще царствовал в литературе, но уже не имел власти. — с 1919 г. по февраль 1921 г. В. Брюсов был председателем Президиума Всерос. союза поэтов; с 1921 г. — зав. лит. подотделом Отдела худож. образования при Наркомпросе, членом Гос. ученого совета, профессором 1-го МГУ.

          С. 171 Однако человек — и даже ласковым. — ср. в ст-нии В. Маяковского «Сергею Есенину» (1926): «Чтобы разнеслась // бездарнейшая погань, // раздувая // темь // пиджачных парусов, // чтобы // врассыпную // разбежался Коган, // встречных // увеча // пиками усов». Петр Семенович Коган (1872–1932) в описываемый период был председателем Гос. художественного комитета Наркомпроса и президентом Государственной Академии художественных наук. «Маяковский в то время, если человек был не Коган, хорошо к нему относился. Когана, вероятно, он не читал» (Шкловский В. Б. // О Маяковском. С. 191). Ср. также запись в дневнике К. Чуковского от 24.06.1964: «Петра Семеновича Когана Маяк. презирал, как воплощение всяческой тупости. Издевался над ним в стихах» (Чуковский. С. 356.)

          С. 171 Я думал, что он в Астрахани или Харькове! — в Астрахань В. Хлебников прибыл в августе 1918 г. В марте 1919 г. он уехал из Астрахани в Москву. Из Москвы в Харьков Хлебников перебрался в середине апреля 1919 г. С 28 декабря 1921 г. — поэт снова в Москве.

          С. 172 Потом до Москвы дошла весть — Так гласила легенда. — К. путает (или сознательно совмещает в один) 2 разных эпизода из биографии В. Хлебникова. Первый эпизод описан в мемуарах Дмитрия Васильевича Петровского (1892–1955), а К. запомнился, скорее всего, в пересказе Ю. Олеши: «Однажды, когда Дмитрий Петровский заболел в каком-то странствии, которое они совершали вдвоем, Хлебников вдруг встал, чтобы продолжить путь.
     — Постой, а я? — спросил Петровский. — Я ведь могу тут умереть.
     — Ну что ж, степь отпоет, — ответил Хлебников.
     Степь отпела как раз его самого! Мы не знаем, где и как он умер, где похоронен» (Олеша 2001. С. 412). Взаимоотношения К. и Петровского выразительно характеризует письмо-донос В. П. Ставского в Отдел печати ЦК от 23.4.1938 г.: «Поэту Петровскому Дм. было отказано в приемы в члены [писательского — Коммент.] клуба “потому что у него не клубный характер”, как выразился Валентин Катаев» (см.: «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925–1938. Документы / Сост. Д. Л. Бабиченко. М., 1997. С. 281). В свое предсмертное странствие Хлебников пустился с художником Петром Васильевичем Митуричем (1887–1956). Приведем здесь выдержки из дневника Митурича этого времени. Запись от 29.5.1922 г.: «Велимир рассказал [врачу — Коммент.], что он спал на земле, что у него лихорадка персидская» (Митурич П. Последние дни Хлебникова / Вст. слово, публикация и коммент. М. Митурича-Хлебникова // Арион. 1994. № 4. С. 107). Запись от 27.6.1922 г.: «Утром на вопрос [больничной сиделки — Коммент.] Федосьи, трудно ли ему? — ответил: “Да”.
     Сделал глоток воды и вскоре потерял сознание. На зов мой не отвечал и на касание не реагировал никак. Напряжение в дыхании заметно ослабевало. Правая рука трепетала. Я делал портрет» (Там же. С. 110). Запись от 28.6.1922 г.: «Велимир ушел с земли в 9 часов 28 июня 1922 года в деревне Санталово Новгородской губернии Крестецкого уезда» (Там же). Отметим, что болезнь Хлебникова и К., и сам поэт определили неверно.

          С. 172 Затем на некоторое время — почему-то котелок. — в группу ничевоков входили Рюрик Рок (наст. имя Геринг Рюрик Юрьевич, 1898–1930-е?), Сусанна Мар (наст. имя Чалхушьян Сусанна Георгиевна, 1900–1965), Олег Эрберг (1898–1956) и некоторые другие поэты. Активная деятельность группы приходится на период с 1920 по 1923 гг. 1-ое изд. сб. декретов-манифестов «Собачий ящик, или Труды Творческого Бюро Ничевоков в течение 1920–1921 гг.» вышло в 1922 г. В конце этого года появилось второе изд. сборника, в приложении к которому было опубликовано «Открытое письмо Маяковскому» П. Митурича, в котором В. Маяковский обвинялся в утаивании рукописей Хлебникова (может быть, поэтому фрагмент о ничевоках следует в «АМВ» за фрагментом о Хлебникове). Подробнее об этой группе см.: Никитаев А. Т. Ничевоки: материалы к истории и библиографии // De visu. 1992. № 0. С. 59–64.

          С. 172–173 местом скопления — «На дне». — «Для этой пьесы я водил артистов труппы Художественного театра со Станиславским и Немировичем-Данченко во главе по притонам Хитрова Рынка, а художника Симова даже в самые трущобные подземелья Кулаковки, в тайные притоны “Сухого оврага”, которые Симов увековечил в своих прекрасных декорациях» (Гиляровский В. А. Москва и москвичи. М., 1981. С. 336). Название «Хитров рынок» произошло от фамилии генерал-майора Н. Хитрово, которому принадлежала обширная усадьба в этой части Москвы в 1820-е гг. Место было пустое и неухоженное. По инициативе Хитрово здесь в 1824–25 гг. был устроен рынок. Во второй половине XIX в. Хитровская площадь стала местом, где обретались безработные, нищие, бродяги, воры и барышники. «Хитрованцы» ютились в местных ночлежных домах, пили и обсуждали свои дела в местных трактирах с неофициальными названиями «Пересыльный», «Сибирь» и «Каторга». В конце XIX–начале ХХ вв. Хитровскую площадь окружали ночлежки Ромейко (потом Кулакова), Степанова (Ярошенко), Бунина, Румянцева, братьев Ляпиных. По примерным подсчетам, в этих домах помещалось в начале ХХ в. 6000–7000 человек. В центре площади находился обширный навес для защиты от ненастья, здесь же торговали едой и дешевой одеждой. Рядом устроили водогрейню. Ликвидирован рынок был в 1924 г. Помещения ночлежек отремонтировали и переделали под квартиры для рабочих и служащих.

          С. 173 я бы даже сказал благостный — инок, послушник. Только скуфейки на нем не было. — аллюзия на начальную строку ст-ния С. Есенина 1914 г.: «Пойду в скуфье смиренным иноком».

          С. 173 не такой уж я пропащий — очевидная отсылка к знаменитой есенинской строке из «Письма к матери»: «Не такой уж горький я пропойца».

          С. 173–174 «Клен ты мой опавший — а вовсю зеленым»… — цитируются строки из ст-ния С. Есенина «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…» (1925).

          С. 174 «Слышишь — мчатся сани — под тальянку трое». — полностью цитируется ст-ние С. Есенина «Слышишь — мчатся сани, слышишь сани мчатся…» (1925).

          С. 174 поднялись на четвертый или пятый этаж — как этот солнечный грустноватый день. — брак С. Есенина с Софьей Андреевной Толстой (1900–1957) был заключен 18.09.1925 г. Жила Софья Андреевна между Пречистенкой и Остоженкой, в Померанцевом переулке, д. 3, кв. 8. В. Ф. Наседкин: «Квартира С. А. Толстой в Померанцевом переулке, со старинной, громоздкой мебелью и обилием портретов родичей, выглядела мрачной и скорее музейной» (Наседкин В. Ф. // О Есенине. Т. 2. С. 306). Сходство С. А. Толстой с Л. Н. Толстым — общее место мемуаров о Есенине. См., например, у Н. Н. Никитина: «…обликом она поразительно напоминала Льва Николаевича» (Никитин Н. // Там же. С. 128).

          С. 174 где стояли скульптуры Коненкова — вырубленные из бревен — деревянная скульптурная группа «Степан Разин с дружиной» Сергея Тимофеевича Конëнкова (1874–1971) украшала Красную площадь в 1918 г. К этой группе примыкала фигура персидской княжны, вылепленная Конëнковым из цемента. Ныне фигура персидской княжны утрачена, а деревянная скульптура помещается в корпусе Бенуа Русского музея в Санкт-Петербурге.

          С. 175 «Нависнет ли пламенный зной — одним парусам не дано». — неточно цитируется ст-ние И. Ф. Анненского «Два паруса лодки одной» (1904).

          С. 175 Но самого-самого-самого последнего — что это не так. — 23.12.1925 г. С. Есенин приехал в Ленинград и остановился в гостинице «Англитер». 27.12.1925 он рассказал В. И. Эрлиху, что утром хотел записать ст-ние «До свиданья, друг мой, до свиданья…», а так как в номере гостиницы не оказалось чернил, он разрезал себе руку и написал стихи кровью. 28.12.1925 поэт покончил с собой. Предположение К. (пусть даже сколь угодно гипотетическое) о том, что предсмертное ст-ние Есенина обращено к нему, выглядит совершенно фантастическим. Близкий приятель Есенина В. Г. Шершеневич полагал, что его последнее ст-ние «написано к несуществующему другу, в пространство» (Шершеневич В. Г. Великолепный очевидец // «Мой век, мои друзья и подруги»: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М., 1990. С. 627).

          С. 175 черная похоронная толпа — венками и лентами… — ср. в мемуарах Ю. Н. Либединского: «Москва с плачем и стонами хоронила Есенина <…> Перед тем как отнести Есенина на Ваганьковское кладбище, мы обнесли гроб с телом его вокруг памятника Пушкину. Мы знали, что делаем, — это был достойный преемник пушкинской славы» (Либединский Ю. Н. // О Есенине. Т. 2. С. 155). Рассказ о С. Есенине в «АМВ» начинается у памятника А. С. Пушкину; здесь же он и завершается.

          С. 176 белым сухим вином ай-даниль — речь идет об украинском мускатном вине «Ай-Даниль Токай».

          С. 176 альпинист/деревянный солдатик — Николай Семенович Тихонов (1896–1979). Н. С. Тихонов Ср. в его, написанной от третьего лица, автобиографии «Моя жизнь»: «…[в детстве — Коммент.] он любит драку. У него 2000 бумажных, деревянных, оловянных солдат, пушек, лошадей, паровозов и кораблей» (Перекресток. С. 5–6). В 1946 г. Н. Тихонов следующим образом характеризовал творчество К.: «Катаев имеет талант веселого и занимательного рассказчика. Но под этой веселостью и занимательностью скрыты очень глубокие вещи» (Литературная газета. 1946. 20 июня. С. 2).

          С. 176 арлекин — Павел Григорьевич Антокольский (1896–1978), П. Г. Антокольский начинавший как актер Вахтанговской студии. Интересно, что М. Цветаева, согласно мемуарам своей сестры, сопоставляла с портретом Павла I именно внешность П. Антокольского (а не Н. Тихонова, как это делает К.): «— Ты понимаешь, он ни на кого не похож. Нет, похож — но в другом цвете на Павла Первого. Такие же огромные глаза. Тяжелые веки. И короткий нос» (Цветаева А. И. Воспоминания о Павлике Антокольском // Воспоминания о П. Антокольском. Сборник. М., 1987. С. 35).

          С. 176 «Те, которые пожурили — ранних редакций). — см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 10. С. 507.

          С. 176 «как пьяный Дельвиг на пиру» — из 6-ой главы романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

          С. 176–177 Деревянный солдатик — грузинских поэтов. — ср. в «Моей жизни» Н. Тихонова: «…любимыми авторами — спутниками уже [в детстве —Коммент.] намечены четыре, с которыми он не расстается и потом; под их влиянием он пишет многие стихи предвоенного периода; эти авторы — Пушкин, Гейне, Киплинг и Ш. де-Костер <…> Человек, видавший лошадь близко только проходя мимо извозчика, попадает в Кавалерийский полк <…> Очень кратковременное личное знакомство его с Н. С. Гумилевым заставляет его сильно сосредоточиться и задуматься над своей работой» (Перекресток. С. 7, 9). Об устных рассказах Тихонова см. у В. А. Каверина: «…те, кто впервые посетил этот гостеприимный дом, слушали новые импровизированные романы. Он рассказывал их не очень умело, прямолинейно, грубовато, но зато с истинным воодушевлением, хотя слушать Николая Семеновича было подчас утомительно» (Каверин. С. 267). Сопоставление дарований Тихонова и Б. Пастернака — общее место литературной критики 1920-х гг. См., прежде всего, работу: Тынянов Ю. Н. Промежуток (1924) // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977, а также записные книжки самого Тихонова: Перекресток. С. 321–331. О тихоновских переводах из грузинских поэтов см., например,: Балуашвили В. Тихонов и Грузия // Творчество Николая Тихонова. Л., 1973. После своего первого путешествия в Грузию, в 1924 г., Тихонов начал бывать там ежегодно.

          С. 177 и наигранно простодушными повадками Моцарта — что он бог. — ср. эту не очень доброжелательную отсылку К. к пушкинскому «Моцарту и Сальери» со следующим фрагментом «Охранной грамоты» самого Б. Пастернака: «Есенин был живым, бьющимся комком той артистичности, которую вслед за Пушкиным мы зовем высшим моцартовским началом, моцартовской стихиею» (Пастернак. С. 455).

          С. 177 Его стихи из книги «Сестра моя <—> жизнь» <1922> и из «Темы и вариации» <1923>, которые он щедро читал — были настолько прекрасны — о манере Б. Пастернака читать свои стихи см., например, у Н. Н. Вильмонта: «Читал он тогда не так, как позднее, начиная со “Второго рождения” <…>, не просто и неторопливо-раздумчиво, а стремительно-страстно, поражая слух яростно гудящим словесным потоком. Я не сразу потом привык к его новому, приглушенному, способу “подавать свои стихи”. Но тогда даже pianissimo было напоено патетической полнозвучностью. Начал он с “Разрыва”, и, словно грозно взревевший водопад, обрушились на нас и на меня его стихи… Там, где на краткий срок спадал его голос, “шуму вод подобный”, стихи начинали звучать — mezza voce — по-особому нежной, благородной мужской страстностью» (Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке: Воспоминания и мысли. М., 1989. С. 38–39) и у Д. С. Данина: «Он <…> стал читать, не сдерживая коротеньких приступов внезапной смешливости, словно попутно прихлебывал нечто горячее и вкусное» (Данин Д. С. Это пребудет с нами: Из «Книги без жанра» // Русская речь. 1990. № 1. С. 38).

          С. 177 и многозначительные строфы птицелова — ср. с автохарактеристикой собственной поэзии Э. Багрицким: «…мои стихи сложны, и меня даже упрекают в некоторой непонятности. Это происходит оттого, что я часто увлекаюсь сложными образами и сравнениями» (Багрицкий Э. Г. Из статьи «Как я пишу» // Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 233). О влиянии поэзии Б. Пастернака на поэзию Багрицкого сказано довольно много. О влиянии поэзии Багрицкого на поэзию Пастернака — ничего. Однако повод для такого разговора есть. Ср., например, в пастернаковском «Гамлете» (1946): «Прислонясь к дверному косяку» и в ст-нии Багрицкого «Тиль Уленшпигель» (1926): «И, прислонясь к дверному косяку, // Веселый странник…» и проч.

          С. 177 «период Спекторского» — длившийся с 1925 по 1930 гг., пока писалась одноименная стихотворная повесть. Разрозненные фрагменты этой повести цитируются в «АМВ» далее.

          С. 177 подобно своему инвалиду, гундося подражающему пиле — ср. в ст-нии Б. Пастернака «Балашов» из «Сестра моя — жизнь»: «Юродствующий инвалид // Пиле, гундося, подражал».

          С. 178 а отдельные строки — ср. у Л. Я. Гинзбург: «Н. говорит, что Пастернак — поэт не стихов, даже не строф, но строчек. Что у него есть отдельные удивительные строки, которые контекст может только испортить» (Гинзбург. С. 354).

          С. 178 туманный «спекторский» сюжет, сумбурное повествование — ср. со сходным упреком-требованием, выдвинутым участником «дружеской пирушки», Н. Тихоновым: «“Спекторский”, идя к синтезу, должен отказаться от лирических отступлений, он изолирует сюжет» (Перекресток. С. 331).

          С. 178–179 «…и вот уже отъезд — безусловно вторичен! — поэма «Братья» писалась Я. Полонским в 1866–1870 гг. В комментируемом фрагменте у К. идет речь о явлении, которое получило в филологической науке наименование «семантический ореол метра» (подробнее см., например,: Гаспаров М. Л. Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти. М., 1999). Вряд ли нужно специально оговаривать, что «механизм культурной памяти» и «вторичность» понятия отнюдь не синонимические. Впрочем, во вторичности «Спекторского» упрекнул и Н. Тихонов: «О Пастернаке он [Тихонов — Коммент.] говорит сложно, и заинтересованно, и враждебно; говорит как глубоко и лично задетый человек. Он признается, что продирался через Пастернака <…> Тихонов добавляет: “В самом деле, за что боролись… “Спекторский” похож на поэмы Фета. Не на стихи, а именно на поэмы”» (Гинзбург. С. 355). Подробнее о «Спекторском» см., прежде всего,: Флейшман Л. С. Борис Пастернак в двадцатые годы. СПб., 2003. С. 145–184.

          С. 180 Арлекин — маленький, вдохновенный — шутовские кафтаны… — ср. в мемуарах А. И. Цветаевой: «Как забыть невысокую легкую фигуру Павлика — на эстраде, в позе почти полета, читающего стихи! Как забыть его пламенные интонации, его манеру чтения стихов <…> цветут над залом имена Робеспьера, Марата с их зловещей и грозной судьбой — и так уже переехал Павлик в тот век, что уж будто не в России мы, а во Франции» (Цветаева А. И. Воспоминания о Павлике Антокольском // Воспоминания о П. Антокольском. Сборник. М., 1987. С. 36). Куда злее и ближе к К. о манере Антокольского держаться на людях писал К. И. Чуковский: «Антокольский с мнимой энергией прокричал свой безнадежно пустопорожний доклад, так и начал с крика, словно возражая кому-то, предлагая публике протухшую, казенную концепцию» (Чуковский. С. 233).

          С. 180 до самого дома — маленький сын. — Б. Пастернак, вместе с первой женой, Евгенией Владимировной Пастернак (урожд. Лурье, 1899–1965) и сыном Женей (р. в 1923 г.) проживал тогда по адресу: Волхонка, 14, кв. 9, на втором этаже не существующего ныне особняка на месте Музея частных коллекций. Здесь Борис Леонидович со своими родителями, сестрами и братом жил с 1911 г. В самом начале 1920-х гг. квартиру уплотнили, а после отъезда родителей в 1921 г. за границу — еще больше. Ко времени женитьбы Бориса Леонидовича на Евгении Владимировне в распоряжении молодой семьи была только одна комната — бывшая мастерская отца.

          С. 180 «…Как образ входит — сечет предмет…» — из ст-ния Б. Пастернака «Волны» (1931).

          С. 180 Пожалуй, я еще могу рассказать — в Пименовском переулке. — имеется в виду церковь св. Пимена в Старых Воротниках (Старопименовский переулок). Храм был выстроен в 1682 г., в XIX в. перестраивался. Церковь закрыли в 1923 г. и в ней был устроен комиссионный магазин. Проводились распродажи. В 1932 г. «Старый Пимен» снесли.

          С. 181 «Думу про Опанаса» — поэму Э. Багрицкого 1926 г.

          С. 181 «Стихи о соловье и поэте» 1925 г.

          С. 181 Забыл сказать — свои и чужие стихи — любовь Э. Багрицкого к рыбам и птицам — наиболее часто встречающаяся подробность из мемуаров о поэте. Специально об этом см.: Тарловский М. Багрицкий и животный мир // Багрицкий 1973. См. также эпиграмму А. Архангельского на Багрицкого: «Романтики оплот, // Биологизма бард, // Почетный рыбовод // И птичник — Эдуард».

          С. 181 мимо Трубного рынка — в XIX–начале ХХ вв. Трубный рынок («Труба») славился продажей певчих птиц и других домашних животных — тут сложился «птичий рынок». Он был упразднен в 1924 г. и на какое-то время переместился на Миусы.

          С. 181–182 «Весеннее солнце — в газетных листах!» — с перестановками сток и неточностями цитируются «Стихи о соловье и поэте» Э. Багрицкого.

          С. 182 Ожидался главный редактор одного из лучших толстых журналов. — Федор Федорович Раскольников (наст. фамилия Ильин, 1892–1939), Ф. Ф. Раскольников с 1924 г. ставший главным редактором журнала «Красная новь», хороший знакомый К. и Ю. Олеши.

          С. 182–183 Природа меня не любит… Трамваи меня ненавидят. — аллюзия на знаменитый фрагмент «Зависти» Ю. Олеши: «Меня не любят вещи. Мебель норовит подставить мне ножку. Какой-то лакированный угол однажды буквально укусил меня» и т. д. См. в той же «Зависти»: «— Я ничего не понимаю в механике, — молвил Кавалеров, — я боюсь машин» (Олеша 1956. С. 26, 101).

          С. 184 Преодолев свой страх — победоносной шепелявостью. — ср. у С. А. Герасимова: «Он говорил с неуловимым литовским акцентом, необыкновенно изящным и трогательным» (Герасимов С. А. // Об Олеше. С. 101). О том же чтении «Зависти», что и К., вспоминал Л. В. Никулин: «Олеша положил перед собой рукопись, сказал:
     — «Зависть». Так это называется. — И начал читать.
     Часто говорят: писатель читал свои произведения превосходно, — даже в тех случаях, когда он заика и не выговаривает двадцать букв алфавита. Но Олеша действительно читал превосходно. Когда Олеша произнес первую фразу повести: “Он поет по утрам в клозете”, мне показалось, что редактор “Красной нови” слегка вздрогнул. Но Олеша читал дальше, на одном дыхании, без актерского нажима, прекрасно оттеняя диалог» (Никулин Л. // Об Олеше. С. 67).

          С. 184 «Он поет по утрам в клозете». — процитируем здесь фрагмент заметки Вл. Соболева «Изгнание метафоры» (1933), где пересказывается монолог К. о Ю. Олеше: К. «говорил <…> о нарочитости начальных строк олешинской “Зависти”, <…> о нарочитости олешиного стиля вообще» (Литературная газета. 1933. 17 мая. С. 4). Далее Соболев дословно приводит обширный монолог К.: «Весь в декадентстве — Олеша <…> Проза Мандельштама — проза декадента. Я хочу сказать об Олеше, потому что часто думаю об этом талантливом, но — пусть будет резко! — малокультурном писателе [ср. с рассуждениями самого Олеши: “Наше поколение (тридцатилетних интеллигентов) — необразованное поколение. Гораздо умней, культурней, значительней нас были Белый, Мережковский, Вячеслав Иванов” (Олеша 2001. С. 33). — Коммент.]. Смотрите: Олеша нигде не переведен. Разве только случайно кто полюбопытствовал. Это писатель, который не выйдет за пределы одного языка. Олешу не переведут, ибо в Париже — к примеру, в Париже — он выглядел бы провинциалом. Там дети говорят метафорами Олеши, и часто говорят лучше Олеши. Там рядовые журналисты приносят в газету десятифранковые заметки с метафорами Олеши» (Там же). Олешу эта заметка задела за живое. Уже в следующем номере «Литературной газеты» Вл. Соболев напечатал свою беседу с автором «Зависти» под названием «Гуляя по саду», где едва ли не каждая реплика Олеши адресовалась К.: «…“посвящается Катаеву” Олеша произносит всякий раз, когда метафорическая напряженность речи готова оборваться под собственной тяжестью» (Литературная газета. 1933. 29 мая. С. 4). А еще через некоторое время «Литературная газета» (одним из редакторов которой, напомним, в это время был Э. Багрицкий) опубликовала заметку В. Б. Шкловского «Простота — закономерность» в защиту Олеши: «Катаев отказывается от метафор Олеши, сам уходя от метафор» (Литературная газета. 1933. 5 июня. С. 2).

          С. 184 Главный редактор был в таком восторге — прижимая к груди драгоценную рукопись. — ср. в мемуарах А. И. Эрлиха: «…на квартире у Катаева однажды вечером собралось несколько писателей и критиков, в том числе и тогдашний редактор журнала “Красная новь”. Олеша прочитал им свою новую повесть “Зависть”. Гости, немногословно похвалив повесть, разошлись. Редактор журнала не сказал, что он почтет за честь напечатать у себя это новое произведение» (Эрлих. С. 78). Ср., однако, у Л. В. Никулина: судьба повести «была решена мгновенно» (Никулин Л. // Об Олеше. С. 67). «Зависть» появилась в №№ 7 и 8 «Красной нови» за 1927 г. Вот как эту повесть оценивал сам ее автор: «У меня есть убеждение, что я написал книгу “Зависть”, которая будет жить века. У меня сохранился ее черновик, написанный мною от руки. От этих листов исходит эманация изящества. Вот как я говорю о себе!» (Олеша 2001. С. 312).

          С. 184 В повести все вытесненные желания — только во сне. — по устному наблюдению В. Беспрозванного, К. здесь лукаво отсылает внимательного читателя к работам З. Фрейда, о которым выше в «АМВ» говорилось, скорее, иронически. Ср. также в мемуарах Л. В. Никулина указание на возможность соотнесения фабулы «Зависти» с жизненной драмой самого Ю. Олеши (изображенной и в «АМВ»): «В “Зависти” было что-то болезненно пережитое. Позднее называли подлинные имена персонажей и ситуации, схожие с теми, что были в жизни» (Никулин Л. // Об Олеше. С. 67). Ср. также с прозрачным (для посвященных) намеком самого Олеши на то, что главным прототипом для Андрея Бабичева послужил Владимир Нарбут: «Если бы он был не “колбасником”, а, скажем, заведующим издательством, — это было бы пресно» (Юрий Олеша. Беседа с читателями // Литературный критик. 1935. № 12. С. 159). О поэтике «Зависти» см., прежде всего,: Чудакова. С. 13–73.

          С. 185 здесь мимо него — и листьев… — см. комментарий к С. 144.

          С. 185 в соломенной шляпе и люстриновом пиджаке, то есть в пиджаке из люстрина — жесткой безворсовой ткани.

          С. 186 какой-то ранний рассказ мулата — первые пробы в прозе. — подразумевается следующий фрагмент пастернаковской «Охранной грамоты», написанной в 1930 г. и никак не могущей считаться «первой пробой» Б. Пастернака в прозе: «За занавеской, протянутой во всю ширину чердака, слышался стук и шелест сапожной щетки. Он слышался уже давно. Это, верно, чистили обувь на всю гостиницу» (Цит. по: Пастернак. С. 247).

          С. 186 и Патриаршими прудами — будущего романа. — каток на Патриарших прудах был впервые залит в конце XIX в. по инициативе Русского гимнастического общества. Вопрос о том, ходил ли у Патриарших прудов трамвай, остается нерешенным. С одной стороны, сведения о маршруте предполагаемого трамвая в соответствующих московских справочниках и архивах не обнаружены. С другой стороны, действительно имелся проект пустить трамвай по Малой Бронной и Спиридоновке. Кроме того, есть свидетельства (в том числе и старожилов этих мест), что трамвай у Патриарших ходил. Высказывалось предположение, что здесь некоторое время существовала линия грузового трамвая. По утверждению булгаковеда Б. Мягкова, исследования с помощью метода биолокации подтвердили, что у Патриарших прудов некогда были проложены трамвайные пути.

          С. 187 Ключик никак не мог поверить — завидовал. — «Я никогда не был в Европе. Побывать там, совершить путешествие в Германию, Францию, Италию — моя мечта. Вижу во сне иногда заграницу» (Олеша 2001. С. 25).

          С. 187–188 Кроме того, у него была какая-то тайная теория — нанести мне эту рану. — в мемуарах Б. Ямпольского приводится реплика Ю. Олеши об ушах А. А. Фадеева: «…костяные уши Каренина» (Ямпольский Б. Да здравствует мир без меня // Дружба народов. 1989. № 2. С. 147).

          С. 187 Бунин говорил, что у меня уши волчьи. — ср. в ТЗ об И. Бунине: «Однажды и я попал в поле его дьявольского зрения. Он вдруг посмотрел на меня, нарисовал указательным пальцем в воздухе на уровне моей головы какие-то замысловатые знаки, затем сказал:
     — Вера, обрати внимание: у него совершенно волчьи уши. И вообще, милсдарь, — обратился он ко мне строго, — в вас есть нечто весьма волчье.
     …А у самого Бунина тоже были волчьи уши, что я заметил еще раньше!» (ТЗ. С. 262).

          С. 189 Во время первого шахматного турнира в Москве — Перечисляемые К. шахматисты: Х. Р. Капабланка (1888–1942), Э. Ласкер (1868–1941), Е. Д. Боголюбов (1889–1962), Р. Рети (1889–1929) упоминаются в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев». 1-ый московский международный шахматный турнир проходил с 10.11.1925 по 8.12.1925 г. в Фонтанном зале 2-го Дома Советов (гостиница «Метрополь»). 1-ое место занял Е. Боголюбов, чемпион СССР 1924–25 гг. На 2-ое место вышел экс-чемпион мира Э. Ласкер, 3-им стал чемпион мира Х. Р. Капабланка. Капабланка был удостоен и приза за наиболее красивую игру (в партии против Н. Зубарева).

          С. 189–190 Во время первого шахматного турнира — В этом был весь ключик. — ср. в мемуарах И. Овчинникова: «По поводу шахматной игры Олеша немедленно же создал свою не лишенную оригинальности теорию.
     — Шахматы себя изжили, — говорил он совершенно серьезно. — Сейчас опытный шахматист может любую партию свести вничью. Шахматы себя изжили. Игру надо модернизировать…
     И так же серьезно предлагает проект этой модернизации:
     — В шахматы надо ввести новую фигуру. Название я ей уже придумал — дракон. Этот предлагаемый мною дракон ходит куда хочет и бьет любую фигуру, какую хочет. Тогда игра обновится на несколько столетий, пока шахматные умники не разработают теоретические рогатки и против дракона…» (Овчинников И. // Об Олеше. С. 52). Ср. также в записях самого Ю. Олеши: «Я не понимаю игры в шахматы <…> Единственное, что есть интересное в них, это кривой ход коня и свист проносящегося по диагонали ферзя» (Олеша 2001. С. 124).

          С. 190 Бульвар Орлеан — проезжал на велосипеде Ленин — не только проезжал, но и однажды, в 1910 г., был сбит автомобилем. Потерпевший отделался легким испугом и поломкой велосипеда.

          С. 191 с Эйфелевой башней — «Бель ами». — К. приводит широко известные факты из биографии Ги де Мопассана (1850–1893), обожавшего свою яхту «Милый друг» и ненавидевшего Эйфелеву башню, «с ее отвратительными ресторанами, с ее тошнотворной толпой» (См.: Ги де Мопассан. Полн. собр. соч.: в 12-ти тт. Т. 12. М., 1958. С. 253). Последние полтора года своей жизни Мопассан провел в парижской психиатрической лечебнице.

          С. 191 Она даже переставила — горящей Москвы. — в 1814 г. на площади Тверской заставы для торжественной встречи частей русской армии, победительницы Наполеона, была возведена деревянная арка. Именно под ней проходили войска, вернувшиеся в Москву из Западной Европы. В 1827–1934 гг. на этом же месте построили каменную триумфальную арку, спроектированную О. Бове. Скульптуры для нее выполнили И. Витали и И. Тимофеев. В 1936 г. «мешавшая движению» арка была разобрана, а в 1966 г. воссоздана по обмерам и с включением сохранившихся деталей на Кутузовском проспекте — «дороге воинской славы». Памятник М. И. Кутузову работы Н. Томского был открыт в 1973 г.

          С. 192 Одинокий молодой человек — прошедшие годы. — как и Ю. Олеша, К. был близким другом Михаила Михайловича Зощенко (1894–1958), М. М. Зощенко который при встречах именовал его Валечкой. Зощенко и К. познакомились примерно в середине 1920-х гг. и дружили до конца жизни автора «Перед восходом солнца», несмотря на то, что в 1946 г. К. предал своего друга, выступая на собрании московских писателей, посвященном Постановлению ЦК ВКП (б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”»: «Отвратительное содержание и жалкая форма. Он деградировал как литератор» (Литературная газета. 1946. 7 сентября. С. 3). См. также неопубликованный фрагмент выступления К., цитируемый нами по «Стенограмме общемосковского собрания писателей по вопросу Постановления ЦК ВКП (б) о журналах “Звезда” и “Ленинград”»: «Зощенко был моим большим другом в течение многих лет <…> но у нас было разное отношение к литературе <…> Когда Зощенко в последнее время начал подготовлять книгу “Перед восходом солнца”, он мне показывал куски книги, и я сказал: или ты сумасшедший, нельзя эту книгу выпускать. Это неприлично. Там не только аполитичность, как у Ахматовой, а скрытое злопыхательство, какая-то патология <…> Я развел руками. Я до сих пор не уверен, что Зощенко не просто больной человек. Нельзя в твердом уме и доброй памяти так писать. Он стал деградировать, как художник» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 782. Л. 123). Напомним, что постановление ЦК ВКП (б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», а также соответствующий доклад А. Жданова были опубликованы в № 7–8 журнала «Звезда». В докладе Жданова Зощенко был назван «подонком», «пошляком», «беспринципным и бессовестным литературным хулиганом» и награжден еще множеством подобных эпитетов (См.: Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» // Звезда. 1946. – 7–8. С. 8,9). А. Ахматову Жданов записал в ряды «представителей… безидейного реакционного литературного болота» и назвал «блудницей и монахиней, у которой блуд смешан с молитвой» (Там же. С. 10, 11). В своей депутатской речи по поводу принятия Верховным Советом государственного бюджета РСФСР на 1947 г., К., не называя имен А. Ахматовой и М. Зощенко, снова подверг Анну Андреевну и Михаила Михайловича резкой критике: «В нашу крепкую литературную среду стали проникать нездоровые, враждебные настроения. Появились произведения упадочнические, аполитичные, полные тошнотворного мещанского пессимизма, сугубо эстетские. А иногда были и просто хулиганские выходки против советских людей» (Правда. 1947. 27 июня. С. 2). По воспоминаниям В. А. Каверина, «через полгода [после Постановления — Коммент.] (или раньше) пьяный Катаев, вымаливая прощение, стоял перед ним [Зощенко — Коммент.] на коленях <…> Зощенко простил его и даже (судя по манере, с которой это было рассказано мне) отнесся к этому поступку с живым интересом» (Каверин. С. 61–62). Cр. также в дневнике К. И. Чуковского запись от 14.1.1965 г. о вечере памяти Зощенко: «В программе: Вал. Катаев, Шкловский, Чуковский, Каверин, Ильинский. И Катаев, и Шкловский побоялись приехать, да и стыдно им: они оба, во время начальственного гонения на Зощенко, примкнули к улюлюкающим, были участниками травли» (Чуковский. С. 366).

          С. 193 Однако он в ответ — узнают на улице. — ср. о М. Зощенко у К. И. Чуковского: «Стоило ему появиться на каком-нибудь людном сборище, и толпа начинала глазеть на него, как глазела когда-то на Леонида Андреева, на Шаляпина, на Вяльцеву, на Аркадия Аверченко» (Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. Т. 5. М., 2001. С. 412). Чуковский также вспоминает, как однажды на Сестрорецком курорте он сидел с Зощенко на скамейке, когда к ним вдруг подошла молодая женщина, которая стала восхищаться талантом писателя: «Зощенко не дослушал ее и сказал ей “по методу Гоголя и Репина”:
     — Вы не первая совершаете эту ошибку. Должно быть, я действительно похож на писателя Зощенко. Но я не Зощенко, я — Бондаревич.
     И, повернувшись ко мне, продолжал начатый разговор» (Там же).

          С. 193 Тут я заметил — сделалось как бы нарицательным.— ср. в воспоминаниях М. Л. Слонимского: «“Зощенковский персонаж” в течение каких-нибудь четырех-пяти лет стал столь знаменит, что людей стыдили:
     — Ты прямо из Зощенко! Вот ровно такой же!» (Слонимский Мих. // О Зощенко. С. 93).

          С. 193 Так как я печатался — коллеге по перу. — К. сотрудничал со многими юмористическими журналами и газетами, в частности, с журналами «Крокодил», «Смехач», «Чудак» (См.: Сидельникова Т. Валентин Катаев. Очерк жизни и творчества. М., 1957. С. 56). Свои фельетоны он подписывал псевдонимами «Старик Саббакин», «Оливер Твист», «Валяй Катаев» и др. Зощенко также работал во многих сатирических журналах, а из перечисленных наиболее часто помещал свои рассказы в «Смехаче», подписываясь «Назар Синебрюхов», «М. З.» и «Гаврила» (См.: Томашевский Ю. В. Хронологическая канва жизни и творчества Михаила Зощенко // Лицо и маска. С. 346–347).

          С. 193 Ах, так! — автор «Растратчиков»? — повесть К. «Растратчики» впервые была опубликована в № 10–12 журнала «Красная новь» за 1926 г. В 1928 г. была написана и поставлена пьеса с одноименным названием. Cр. запись в дневнике Вс. Иванова, относящуюся к концу 1920-х гг.: «Катаев задумчиво ходит по комнате, рассказал, что получил из Англии за перевод “Растратчиков” десять фунтов и затем добавил: “А как вы думаете, получу я “Нобелевскую премию”?”» (Иванов. С. 23). Описываемая сцена знакомства с М. Зощенко вымышлена К. Автор «Аристократки» ездил отдыхать в Ялту почти каждый год, но его первая ялтинская встреча с К. могла состояться не ранее лета 1927 г. (после публикации повести «Растратчики») и не позднее 1929 г., так как в 1929 г. Зощенко и К. уже были хорошо знакомы. В письме А. Крученых к Зощенко от 7.1.1929 г., карандашом внизу страницы приписано: «Горячий привет от В. Катаева <,> Ю. Олеши и всех всех!» (Михаил Зощенко и Юрий Олеша. Весна 1930 года / Предисл. и публ. Т. М. Вахитовой // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 3. СПб., 2002. С. 197). В альбоме, собранном А. Е. Крученых и посвященном К., под групповой фотографией рукой К. написано: «В Никитинском Ботаническом саду под Ялтой летом 1926 года. Крайний слева — я, четвертый — Зощенко». Еще ниже Зощенко сделал приписку: «Действительно, как будто я. М. Зощенко» (РГАЛИ. Ф. 1723. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 29). Таким образом, летом 1926 г. Зощенко — задолго до публикации «Растратчиков» (ноябрь–декабрь 1926 г.) — уже был знаком с К. Видимо, автор «Аристократки» впервые встретился с К. не позднее начала 1926 г. и произошло это в Москве, а не в Ялте, о чем косвенно свидетельствуют мемуары В. Е. Ардова. В его воспоминаниях изображен вечер «Кружка друзей литературы и искусства», участники которого собирались в подвале дома № 7 по Воротниковскому переулку: «“Кружок” обладал хорошим рестораном, биллиардной, небольшим залом для мероприятий культурного плана <…> Однажды явившись в “Кружок”, я обнаружил за одним из столов ресторана компанию литераторов <…> Там были Л. В. Никулин, В. П. Катаев и кто-то еще. С ними вместе ужинал неизвестный мне человек лет тридцати, небольшого роста брюнет с внимательным и спокойным взглядом больших черных глаз. Нас познакомили. <…> гость назвал свою фамилию:
     — Зощенко
     И произошло это в начале 1926 года» (Ардов В. // О Зощенко. С. 301).

          С. 193 Да — автор «Аристократки»? — этот знаменитый рассказ М. Зощенко был написан в 1923 г.

          С. 193 гостинице «Ореанда» — нескромно. — ресторан этой гостиницы упоминается в записной книжке Е. Петрова: «Старик официант из ресторана “Ореанда”. Помнит Шаляпина, Горького, Чехова, Савину, Вяльцеву. <…> О великих людях он судил с точки зрения чаевых, которые ему оставляли. “Шаляпин был грубый человек. Мужик. Да и Вяльцева тоже. Из горничных”» (Петров. С. 227).

          С. 193 бывший штабс-капитан — М. Зощенко участвовал в первой мировой войне и дослужился до чина штабс-капитана. Ср. с подписью Е. Петрова под своим шаржем, нарисованным кукрыниксами: «…посвящаю свое изображение певцу русских сумерек — штабс-капитану Михаилу Михайловичу Зощенко» (РГАЛИ. Ф. 601. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 79) и с портретом Зощенко из письма Л. Харитон к Л. Лунцу от 27.09.1923 г.: «Пополнел, похорошел — совсем штабс-капитан» (Лев Лунц и «Серапионовы братья» / Публ. и коммент. Г. Керна // Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. Кн. 82. С. 164). Свое участие в первой мировой войне и отравление газами под Сморгонью в 1916 г. писатель часто отмечал в автобиографиях (См., например,: Зощенко М. М. Уважаемые граждане / Подг. М. З. Долинский. М., 1991. С. 581, 594). Сюжет об отравлении газами лег в основу одной из новелл «Рассказов Назара Ильича господина Синебрюхова» (1921).

          С. 193–194 Оказалось — остался прапорщиком. — К. излагает реальные факты из биографии М. Зощенко и из своей биографии. Впечатлениями о войне К. делился, например, с писателем Александром Митрофановичем Федоровым (1868–1949). Так, в письме к нему от 20.02.1916 г. К. сообщал: «Сейчас я пишу в канцелярии, потому что в избе, где я живу со взводом помещается около 60 человек. Духота. Теснота. Тоска… Подумайте — 60! При переводе нас с передовых позиций в резерв <я> мы попали в переделку о которой я напишу Вам подробно на днях!» (РГАЛИ. Ф. 519. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 1. об.). См. также в письме К. к Федорову от 13.05.1916 г.: «С самого моего приезда на фронт попал в такие переплеты, что не дай Боже!» (Там же. Л. 3). О взаимоотношениях К. с Федоровым см.: ТЗ. С. 234–236, Вертер. С. 140–186.

          С. 194 В мире блаженного — мрачноват. — ср., например, в воспоминаниях В. А. Каверина: «За годы многолетней дружбы я никогда не слышал его смеха» (Каверин В. // О Зощенко. С. 121), Г. Н. Мунблита: «…в этой самой практической жизни он был человеком печальным и неразговорчивым» (Мунблит Г. // Там же. С. 231) и И. С. Эвентова: «В жизни он был деликатным, медлительным, осторожным, даже несколько меланхоличным» (Эвентов И. // Там же. С. 361). Но и в воспоминаниях Е. Ю. Хин: «В какой-то час он как будто просыпался, потягивался, сбрасывая с себя чары, и сразу бросался к людям. И тут начинался фейерверк разговоров, расспросов, шуток» (Хин Евгения // Там же. С. 192).

          С. 194 как однажды заметил ключик, «ржал» — ср. в записях Олеши о К.: «Ему очень понравились мои стихи, он просил читать еще и еще, одобрительно ржал» (Олеша 2001. С. 199).

          С. 195 Выяснилось — из Запорожской Сечи. — в своих автобиографиях М. Зощенко неоднократно указывал, что отец его происходил «из потомственных дворян» (См., например,: Зощенко М. М. Уважаемые граждане / Подг. М. З. Долинский. М., 1991. С. 594). 12 декабря 1885 г. Полтавское Дворянское Депутатское собрание определило: «…просителей Михаила и Николая Ивановичей Зощенков причислить к роду дворян Зощенков, внесть в 3 часть дворянской родословной книги Полтавской губернии» (Запевалов В. Н. Документальные материалы М. М. Зощенко в Пушкинском Доме // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 1. СПб., 1997. С. 9). Местом своего рождения Зощенко называл Полтаву, хотя на самом деле он родился в Петербурге. Ср. в воспоминаниях Носкович-Лекаренко: «Михаил Михайлович говорил мне, что фамилия Зощенко происходит от слова “зодчий”. Кто-то из предков, то ли дед, а вернее — прадед, был архитектор-итальянец, работавший в России — на Украине» (Носкович-Лекаренко Н. // Вспоминая Михаила Зощенко. СПб., 1995. С. 302). Зощенко придавал огромное значение своим украинским корням, так как отождествлял собственную судьбу с судьбой Н. Гоголя. Об этом см. запись в дневнике В. В. Зощенко (жены писателя) за 1923 г.: «Как он часто любит делать, проводил параллель между собой и Гоголем, которым очень интересуется и с которым находит много общего. Как Гоголь, так и он, совершенно погружен в свое творчество. Муки Гоголя в поисках сюжета и формы ему совершенно понятны. Сюжеты Гоголя — его сюжеты» (Личность М. Зощенко по воспоминаниям его жены (1916–1929) / Публ. Г. В. Филиппова // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 1. СПб., 1997. С. 69). О Гоголе и Зощенко см. также: Чудакова М. О. Поэтика Михаила Зощенко // Чудакова. С. 101–105; Кадаш Т. Гоголь в творческой рефлексии Зощенко // Лицо и маска. С. 279–291.

          С. 195 Бачеи, Зощенки — Яновские. — кроме Н. В. Гоголя в «соседях» у К. (Бачея по матери) и М. Зощенко оказался великий украинский философ Григорий Сковорода (1722–1794).

          С. 195 принес вести о — «Серапионовых братьях» — группе петроградских писателей, образованной в 1921 г., в которую входили Мих. Слонимский, Вс. Иванов, Конст. Федин, Мих. Зощенко, Ник. Тихонов, В. Каверин, Ел. Полонская, И. Груздев, Лев Лунц и Ник. Никитин. Расцвет группы приходится на 1921–1924 гг., в дальнейшем Серапионы собирались редко, но ежегодно праздновали годовщины своего литературного рождения.

          С. 195 Ключик побывал — вечере. — Серапионы регулярно устраивали литературные вечера, на которых читали свои произведения. Сведениями о посещении одного из таких собраний Ю. Олешей мы не располагаем. Ю. В. Томашевский датой знакомства Олеши и М. Зощенко считает 14 марта 1928 г. (См.: Лицо и маска. С. 348). Отметим также, что с одним из Серапионов (Михаилом Слонимским) Олешу в самом начале 1924 г. познакомил К., что отчасти противоречит рассказу из «АМВ» об авторе «Зависти», как о «посреднике» между «Серапионовыми братьями» и писателями-москвичами (См.: Слонимский М. Л. Завтра. Проза. Воспоминания. Л., 1987. С. 551).

          С. 195 мастерски написанных особым мещанским «сказом», имитирующим устную речь человека, не умеющего, но очень любящего рассказывать о себе и своих приключениях. О зощенковском сказе см., например,: Чудакова.

          С. 195 Это лишний раз — первой величины. — едва ли именно Ю. Олеша, даже если он побывал на вечере Серапионовых братьев, открыл москвичам новую звезду литературного Петрограда. Скорее, это заслуга М. Горького, который очень тепло относился к Серапионам и пропагандировал их творчество как на Западе, так и в России. Особенно часто Горький хвалил произведения М. Зощенко. Он даже предполагал выпустить альманах Серапионов «1921 год», где собирался поместить три рассказа Зощенко, но издание это в итоге не осуществилось (См.: Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 375–376).

          С. 196 У него были — узнавали друзья. — М. Зощенко действительно иногда останавливался в маленьких гостиницах, но это было вызвано не столько «скромными привычками», сколько желанием спрятаться от людей, особенно во время приступов хандры и меланхолии. Ср. с воспоминаниях К. И. Чуковского: «По словам В. Стенича, однажды в Крыму Зощенко прожил целый месяц инкогнито, под прикрытием фамилии “Бондаревич”, спасаясь от докучливых поклонников обоего пола» (Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. Т. 5. М., 2001. С. 412–413).

          С. 196 в редакцию «Крокодила» — по адресу: Охотный ряд, д. 7. Когда, в декабре 1943 г., М. Зощенко вывели из редколлегии «Крокодила» К. явился к нему со словами: «Ну, Миша, ты рухнул» (Кондратович А. Новомирский дневник. М., 1991. С. 170). Этот же эпизод описывает в своих воспоминаниях Л. Чалова (Чалова Л. // О Зощенко. С. 351).

          С. 196 имел обыкновение — старинную табакерку. — мы не располагаем сведениями о подобных подарках. Ср., однако, в воспоминаниях Ю. П. Анненкова: «Зощенко <…> никогда не расстававшийся с живописной табакеркой времен Екатерины Великой, сразу же выделялся из этой группы [Серапионовых братьев — Коммент.] своим редким и едким остроумием <…> Зощенко пользовался большим успехом среди женщин и был всегда окружен молодыми девушками интеллигентской среды. Смущенно Зощенко говорил, что им, вероятно, больше всего нравится его табакерка» (Анненков Ю. П. Михаил Зощенко // Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. М., 2001. С. 244).

          С. 196 Он деликатно и умело — еще миндальнее. — ср., например, у В. А. Каверина, отмечавшего, что М. Зощенко «любил женщин, к которым относился по офицерски легко <…> Эта легкость не мешала ему, однако, нежно заботиться о них после неизменно мягкого, но непреклонного разрыва. Он <…> оставался другом семьи, если муж не был человеком особенно глупым. Женщины были хорошенькие, иногда красивые, но, за редкими исключениями, средние, без блеска ума или чувства» (Каверин. С. 62).

          С. 196 Степень его славы — под руки. — М. Зощенко ездил в Харьков с выступлениями несколько раз: в середине октября 1925 г., а также в апреле 1926 г.; в мае 1933 г. он отправился в турне с чтением своих рассказов по маршруту — Харьков — Ростов — Баку —Тифлис — Минеральные воды — Пятигорск — Кисловодск. О какой из поездок идет речь у К. — неясно. Ср. в воспоминаниях о Зощенко И. Слонимской: «Он рассказывал нам о своих поездках на выступления в разные города, о том, как его там торжественно встречали, но все это не хвастаясь, а как друзьям, просто как факты» (Слонимская И. // О Зощенко. С. 143).

          С. 196 Случалось — набег — люкс — незнакомые красавицы. — ср. описание одного из таких кутежей в письме М. Зощенко к Ю. Олеше от 7.4.1930 г.: «Засим — прибыл в новом костюме — конь [К. — Коммент.]. В любом кармане у него деньги. Он усталой ручкой выгребает оттуда червонцы и кидает куда попало <…> Приехал в Европейку, остановился в 8а. Сразу потребовал черноморских устриц. Жрет их ежедневно. Дела вокруг немыслимые. Левушка Никулин со своим членом остановился рядом в роскошных апартаментах. Господин Сметанич почувствовал трубные звуки разгула победителей жизни и ринулся на все прелести существования <…> Конь от жирной пищи вовсе очумел. И от прежних девушек воротит морду <…> он увел из чьих-то конюшен прелестную девушку. <…> Словом этот драматург и автор нашумевшей оперы “Универмаг”, этот жуткий Катаев такую отхватил девушку, что народ ахнул. Девушка по всем видимостям принадлежит коню. Левушка колбасится не меньше коня. Вообще дым стоит коромыслом. А обо мне ведайте, что жизнь эта мне недорога. Я не вхож в ихние дела» (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 730. Л. 1–2). Письма Олеши, адресованные Зощенко и предшествующие этому письму, см.: Михаил Зощенко и Юрий Олеша. Весна 1930 года. / Предисловие и публикация Т. М. Вахитовой // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 3. Спб., 2002. С. 112–122). Упоминаемый Зощенко выдающийся переводчик Валентин Осипович Стенич (наст. фамилия Сметанич) (1898–1938, репрессирован) был близким другом всех троих писателей. Еще не зная о гибели Стенича, Зощенко, в 1940 г. направил в НКВД письмо с просьбой пересмотреть его дело. К этому посланию сделал приписку К.: «Присоединяюсь к отзыву Михаила Михайловича Зощенко о писателе-переводчике Валентине Осиповиче Стениче (Сметаниче), которого я знаю тоже с 1927 года. Считаю нужным просить о пересмотре дела» (Даугава. 1988. № 3. С. 116). Подробнее о Зощенко и Стениче см.: Вахитова Т. М. «Русский денди» в эпоху социализма: Валентин Стенич // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 2. СПб., 2001. С. 169–202).

          С. 197 «черную розу в бокале — заре о любви» — из ст-ния Ал. Блока «В ресторане» (1910), написанного после встречи поэта с М. Нелидовой в ресторане «Вилла Родэ».

          С. 197 блеснула молния в руке Свидригайлова — по лужам. — ср. у Ф. М. Достоевского в «Преступлении и наказании»: «Свидригайлов вынул револьвер и взвел курок <…> Он приставил револьвер к своему правому виску.
     — А-зе здеся нельзя, здеся не места! — встрепенулся Ахиллес, расширяя все больше и больше зрачки. Свидригайлов спустил курок» (Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Т. 5. Л., 1989. С. 485).

          С. 197 бросился сумасшедший Гаршин — «остекленелый мир». — В. М. Гаршин (1855–1888) покончил с собой, кинувшись в пролет лестницы.

          С. 197 «…здесь лежала его — Парни» — из ст-ния А. Ахматовой «В Царском Селе» (1911). Назначение этой цитаты состояло в том, чтобы исподволь напомнить читателю о ждановском Постановлении 1946 г., «антигероиней» которого Ахматова была наряду с М. Зощенко (более отчетливые намеки на это Постановление вновь возникают через несколько абзацев «АМВ»).

          С. 198 некто скупал по дешевке — и так далее. — подразумевается Алексей Николаевич Толстой, который, после возвращения из эмиграции в 1923 г., летние месяцы 1924–27 гг. проводил в Детском (бывш. Царском) Селе. В мае 1928 г. Толстой с семейством переехал в Детское Село на постоянное жительство. Сначала он поселился в верхнем этаже дома Цыганова (ул. Московская, 8/13), потом — в отдельном большом особняке на ул. Церковной, 6.

          С. 198 С Ленинградом — незадолго до его исчезновения. — К. имеет в виду доклад А. Жданова «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», после которого М. Зощенко исключили из Союза писателей и имя его с тех пор, если и упоминалось в печати, то лишь в негативном контексте (О докладе см. примеч. к С. 192).

          С. 198 Город, переживший — свои раны. — «Прошло пять лет, — и залечила раны, // Жестокой нанесенные войной, // Страна моя» (А. Ахматова, «Прошло пять лет, — и залечила раны…», 1950).

          С. 198–199 На этот раз — до блеска. — ср. в воспоминаниях С. С. Гитович о М. Зощенко: «Он нам рассказывал, как в Ленинград приехал Валентин Катаев, позвонил ему и бодро закричал в телефонную трубку: “Миша, друг, я приехал, и у меня есть свободные семь тысяч, которые мы с тобой должны пропить. Как хочешь, сейчас я заеду за тобой” <…> Действительно, очень скоро катаевская машина появилась перед домом. В открытой машине, кроме него самого, сидели две веселые раскрашенные красотки в цветастых платьях, с яркими воздушными шариками в руках <…>.
     — Миша, друг, — возбужденно говорил Катаев, — не думай, я не боюсь. Ты меня не компрометируешь.
     — Дурак, — сказал Михаил Михайлович, — это ты меня компрометируешь.
     “Вот в этом-то и сказалась вся темная душа Вальки Катаева”, — грустно усмехнувшись, сказал Михаил Михайлович» (Гитович С. // О Зощенко. С. 284). Ср. также у М. Левитина: «Потом, когда опала была снята, некоторые из вчера отрекшихся от него, каялись и просили прощения. Помню, Михаил Михайлович говорил, что из Москвы приезжал В. П. Катаев и убеждал, что он не виноват, что его вынудили, заставили, что самому ему в голову не пришло бы написать такое… Свой рассказ о его приезде добрейший Михаил Михайлович закончил так: “И я его простил. А что с него возьмешь?”» (Левитин М. // Там же. С. 299). Вяч. Вс. Иванов в своих мемуарах также описывает этот эпизод, рассказанный ему самим Зощенко: «После постановления о журналах “Звезда” и “Ленинград” Катаев выступил с одной из самых резких речей против Зощенко. Через некоторое время он пришел к Зощенко с повинной, привезя с собой для ресторанного кутежа сумму, во много раз превосходящую ту, с помощью которой он пытался запить предыдущее предательство» (Иванов Вяч. Вс. Голубой зверь (Воспоминания) // Звезда. 1995. № 1. С. 187). См. также запись в дневнике Вс. Иванова от 19.4.1948: «Катаев и Зощенко в Ленинграде. Катаев позвонил: “Миша. У меня есть 10 тысяч, давай их пропьем”. Приехал на одной машине, она ему не понравилась — велел найти “Зис–110”. Нашли. За обед заплатил 1200. Уезжая, вошел в купе и поставил три бутылки шампанского. — Объясняя свое поведение в инциденте с Зощенко, Катаев ему сказал: “Миша. Я думал, что ты уже погиб. А я — бывший белый офицер”» (Иванов. С. 389). Представительская машина ЗИС–110 выпускалась на Московском автозаводе имени И. В. Сталина. 11 августа 1945 г. первый автомобиль отправился на испытания, а с июля 1946 г. ЗИС–110 стали выпускать небольшими партиями (См.: Шугуров Л. М. Автомобили России и СССр. Ч. 1. М., 1993. С. 172).

          С. 199 Я чувствовал себя — в таком же положении. — опубликованный в № 6–8 «Нового мира» за 1949 г. роман К. «За власть Советов» (1949) подвергся серьезной критике в печати. Так, известный проработчик, В. В. Ермилов, указывал в своей рецензии, что «из романа выпало главное: формирование сознания, характера, психологии людей партии большевиков <…> отсутствие этого решающего звена является серьезной идейно-художественной ошибкой автора <…> застилизовав пятидесятилетнего Гаврика под одесского дореволюционного мальчика, автор не заметил, что он исказил облик партийного работника [курсив Ермилова — Коммент.]» (Ермилов В. Новый роман Валентина Катаева // Литературная газета. 1949. 8 октября. С. 2). Еще более сильно по К. и его роману ударила разносная статья М. С. Бубеннова, напечатанная с продолжением (!) в 2-х номерах «Правды» (за 16 января и 17 января 1950 г.): «…чтобы это произведение вообще могло жить в литературе, его нужно подвергнуть коренной, решительной, глубокой переделке. Валентин Катаев не должен жалеть для этого ни времени, ни труда» (Бубеннов М. О новом романе В. Катаева «За власть Советов» // Правда. 1950. 17 января. С. 4). Санкцию на публикацию этой рецензии в «Правде» дал лично И. В. Сталин: «— Я прочитал вашу статью, — сказал Сталин, — мне кажется, статья правильная, дельная статья. Впечатляет место, где вы пишете о так называемом Гаврике. Правильно пишете. Гаврик по-русски — это мелкий жулик, мелкий мошенник. Встает вопрос — случайно ли такое имя, Гаврик, товарищ Катаев дал партийному руководителю?» (Рыбаков А. Н. Роман-воспоминание. М., 1997. С. 221). К. печатно признал правоту своих зоилов: «После появления критических статей, справедливо указавших мне на недостатки моего романа “За власть Советов”, я в письме в редакцию “Правды” заявил, что считаю для себя делом чести исправить эти недостатки» (Литературная газета. 1950. 31 декабря. С. 1). 2-я редакция романа «За власть Советов» была официально признана удачей К.: «После значительной переработки, в новом варианте романа (1951) автор правдиво показал оборону Одессы в Великой Отечественной войне, организацию партизанской борьбы под руководством Коммунистической партии» (Большая Советская энциклопедия. Т. 20. М., 1953. С. 347). Но даже и критическая компания против 1-ой редакции романа «За власть Советов» не идет ни в какое сравнение с теми мучениями и унижениями, которым подвергли в 1946 г. М. Зощенко и А. Ахматову.

          С. 199 промчались — улицах Ленинграда. — К. продолжает здесь скрытые отсылки к блоковским «Шагам командора»: «Пролетает, брызнув в ночь огнями, // Черный, тихий, как сова, мотор».

          С. 199 «смуглым золотом» — еще одна многозначительная цитата из А. Ахматовой, из ее ст-ния «Долго шел через поля и села…» (1915).

          С. 199 Одна из них было новостью. — в автобиографии 1953 г. М. Зощенко писал о Михаиле Ивановиче Зощенко (1857–1908): «Отец — художник-передвижник. (Его картины имеются в Третьяковской галерее и в Суворовском музее)» (Зощенко М. М. Уважаемые граждане / Подг. М. З. Долинский. М., 1991. С. 594). 16.03.1893 г. отец писателя был определен на службу в Мозаическое отделение при Императорской Академии Художеств младшим художником-мозаичистом (См.: Запевалов В. Н. Документальные материалы М. М. Зощенко в Пушкинском Доме // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 1. СПб., 1997. С. 11). По свидетельству В. В. Зощенко, легенда о том, что Зощенко в детстве, помогая отцу, сам набрал елочку на полотне «Отъезд А. В. Суворова из села Кончаковского в поход 1799 года» была своего рода семейным преданием (Там же. С. 12). Ср. также в воспоминаниях Арк. Минчковского: «Зощенко окинул взглядом хорошо знакомую ему картину “Отъезд Суворова из села Кончанского” и, показав мне на елки в левом углу на переднем плане, сказал:
     — А вот эту елочку собирал я. Было мне, кажется, лет семь. Но папа доверил мне ее и сам в елочке ничего не поправлял. Видите, какая она неладная?» (Минчковский Арк. // О Зощенко. С. 407).

          С. 200 известную кондитерскую — название «Север». — ошибка памяти К.: кондитерская «Норд» была переименована в «Север» в 1951 г., в разгар борьбы с космополитизмом (Сообщено А. А. Кобринским).

          С. 201 Мне даже, признаться — Чатыр-Даг реже. — Ай-Петри — вершина Главной гряды Крымских гор. Ее высота — 1233 м. Чатырдаг — платообразный известняковый массив в Главной гряде Крымских гор. Его высота до 1527 м. По-видимому, К. намекает: пусть вершина Ай-Петри (то есть — М. Зощенко) более знаменита; Чатырдаг (то есть — К.) — выше. О веришине Ай-Петри см. шутливое двустишие К. в стеклографированной брошюре, составленной А. Е. Крученых: «Что Левидов написал бы на вершине Ай-Петри:

    Люблю я этих крымских видов
    В чем расписуюсь — Мих. Левидов».

(Литературные шушу(т)ки. Литературные секреты. М., 1928. С. 7). Журналист и драматург Михаил Юльевич Левидов (1892–1942) некоторое время заведовал московской редакцией «Накануне».

          С. 201 на долю — Роман-Кош. — наиболее высокая (1545 м.) вершина в Главной гряде Крымских гор.

          С. 201 «Что слава? Яркая заплата» — вновь цитируются строки из ст-ния А. С. Пушкина «Разговор книгопродавца с поэтом» (1824). Ср. с комментарием к С. 51.

          С. 201–202 а в бывшем Зимнем дворце — с нашей Мадонной — речь идет о картине Луиса де Моралеса (ок. 1509–1586) «Скорбящая мадонна».

          С. 202 над которым возвышалась — таинственного Грядущего. — Останкинская телебашня была выстроена в 1960–67 гг. по проекту инженера Н. Никитина. Высота этого сооружения — 533 м.

          С. 202 …возле бывшего Брянского вокзала, откуда на электричке можно доехать до писательского поселка Переделкино, где располагалась дача Б. Пастернака (а также самого К. и многих других литераторов). Этому месту автор «АМВ» посвятил очерк: Катаев Валентин. Мое родное Переделкино // Советская культура. 1985. 8 января. С. 6.

          С. 202 …возле бывшего Брянского вокзала — прекрасный парк — в 1954 г. старые постройки у Киевского вокзала снесли, на площади был разбит сквер и заложен памятник в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией.

          С. 202 на той стороне Самаринского пруда — он же — Переделкинский пруд, он же — Измалковский пруд. Самаринским именуют его по названию имения Самарина, в котором расположился писательский Дом творчества. В деревне «на той стороне Самаринского пруда» снимала жилье Ольга Всеволодовна Ивинская (1912–1995).

          С. 202–203 В тот день — прозу мулата. — речь идет об одном из первых авторских чтений романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» (1945–1955). «Работа над романом подходила к концу. Боря собирал людей и читал им первую часть. На первом чтении присутствовали Федин, Катаев, Асмусы, Генрих Густавович, Вильмонт, Ивановы, Нина Александровна Табидзе и Чиковани. Все сошлись на том, что роман написан классическим языком. У некоторых это вызвало разочарование. Поражались правдивостью описания природы, времени и эпохи» (Пастернак З. Н. Воспоминания. М., 1993. С. 357). 27 октября 1958 г. К. выступил против Пастернака и его романа на том совместном заседании президиума правления Союза писателей СССР, бюро Оргкомитета Союза писателей РСФСР и президиума правления Московского отделения Союза писателей, где было принято решение исключить Бориса Леонидовича из Союза писателей СССР (в скобках, но все же отметим, что К. был одним из тех 4-х литераторов, кто проголосовал против исключения из Союза советских писателей Александра Галича в 1971 г.).

          С. 203 черноликих подсолнечников — подсолнечники упоминаются у Б. Пастернака, например, в ст-нии «Mein liebchen, was willst du noch mehr?» из сборника «Сестра моя — жизнь»: «Иль подсолнечники в селах // Гаснут — солнца — в пыль и ливень?».

          С. 203 золотыми луковками патриаршей церкви времен Ивана Грозного — переделкинской церкви Преображения (ХV в.), родового храма Колычевых.

          С. 203 А вот он на крыше — противовоздушной обороны. — с 1937 г. адрес Б. Пастернака в Москве был: Лаврушинский переулок, д. 17, кв. 72. О своих ночных дежурствах поэт рассказывал З. А. Маслениковой: «Некоторое время я жил в Лаврушинском. Во время налетов я подымался на крышу дежурить. Эти ночные дежурства вызывали у меня состояние, близкое к опьянению. Я подымался вверх по лестнице в полной темноте, а вниз спускались в убежище люди, и я, встречаясь с ними, вдруг проводил рукой по чьему-нибудь лицу — так мне весело было! — и вообще позволял себе разные озорные выходки. Семьи писателей уехали в Чистополь, я остался один, проходил на ополченском пункте военную подготовку» (Масленикова З. А. Борис Пастернак: Встречи. М., 2001. С. 76).

          С. 203 в своей книге «На ранних поездах», вышедшей в 1943 г.

          С. 203 «Запомнится его обстрел — Исчезнут очевидцы…» — из ст-ния Б. Пастернака «Страшная сказка» (1941).

          С. 203 «Наверху зенитка, а под ней Зинаидка». — Б. Пастернак был действительно склонен к шуткам подобного рода. Так, в свое письмо к сыну Жене от 23.7.1926 г. он вставил известное детское двустишие: «Дядя Федя // Съел медведя» (См.: Существованья ткань сквозная: Б. Пастернак: Переписка с Е. Пастернак. М., 1998. С. 157).

          С. 204 Из ранних, мулата-студента — плеч твоих трясло…» — приводятся строки из ст-ния Б. Пастернака «Попытка душу разлучить…» (1917). Московский университет Борис Леонидович окончил весной 1913 г.

          С. 204 «Ты вырывалась — губ-фиалок…» — из ст-ния Б. Пастернака «Из суеверья» (1917).

          С. 204 «…под ракитой — расстелем…» — цитируется пастернаковский «Хмель» (1953), вошедший в «Стихотворения Юрия Живаго». Трудно поверить, что, рассуждая о «чувственности», как об «основной черте» Пастернака, К. не помнил о «Гамлете», «Сказке», «Августе» и многих других ст-ниях Юрия Живаго (и, разумеется, — о многих других ст-ниях раннего и позднего Пастернака).

          С. 205 Он играет какую-то роль — дача в Переделкино. — сходные рассуждения К. отражены в дневниковой записи К. И. Чуковского от 15.8.1959 г.: «О Пастернаке он сказал:
     — Вы воображаете, что он жертва. Будьте покойны: он имеет чудесную квартиру и дачу, имеет машину, богач, живет себе припеваючи — получает большой доход со своих книг» (Чуковский. С. 288). Выразительное представление о подлинном материальном положении Пастернака в этот период дают следующие фрагменты из мемуаров З. А. Маслениковой: «Он рассказывал о себе, говорил, что его гнетет неопределенность положения.
     — Лучше бы самое страшное, но поскорей. А то после моих писем ничего неизвестно. Известно только, что меня исключили из Союза.
     — А как ваши материальные дела?
     — Мне ничего не платят» (1 января 1959). (Масленикова З. А. Борис Пастернак: Встречи. М., 2001. С. 148); «— Ничего не изменилось, ничего не стало яснее. Деньги мне по-прежнему не платят. Я переводил Словацкого, вы знаете.
     — Заплатили за перевод?
     — Нет.
     — Но ведь у вас договор.
     — Они не отказывают, но и не платят. У Зинаиды Николаевны есть сбережения, мы их уже тронули» (11 февраля 1959). (Там же. С. 152). См. также у Е. Б. Пастернака фрагмент, описывающий самое начало 1959 г.: «Мы приехали к папе 1 января <…> В его словах сквозило мучительное чувство неуверенности и неустойчивости его положения, выбитость из работы. Рассыпан набор “Марии Стюарт” Шиллера в издательстве “Искусство”, из юбилейного многотомного собрания Шекспира выкинули все его переводы, и “Генриха IV” заказали переводить кому-то заново. Упоминание его имени в чужих статьях ведет к их запрету, в театрах сняты спектакли с его переводами» (Существованья ткань сквозная: Б. Пастернак: Переписка с Е. Пастернак. М., 1998. С. 541). Статьи (не монографии) о Пастернаке к этому времени написали английские критики Э. Уилсон и Д. Линдси. Обеими этими статьями автор «Доктора Живаго» остался недоволен (Подробнее об этом см., например: Русская речь. 1990. № 1. С. 12, 15). Из грузинских поэтов в 1956–59 гг. Пастернак переводил ст-ния А. Абашели, Г. Леонидзе, Т. Табидзе, С. Чиковани, П. Яшвили. Однако при жизни автора «Доктора Живаго» эти переводы опубликованы не были.

          С. 205 он думает о Париже — сумасшедших». — подразумеваются и цитируются «Драматические сцены» Б. Пастернака, писавшиеся не после октябрьской, а после февральской революции — в июне–июле 1917 г.

          С. 206 о зеленой ветке Демулена — ср. в ст-нии Э. Багрицкого «Знаки» (1920): «Текли века потоком гулким, // И новая легла тропа, // Как по парижским переулкам // Впервые ринулась толпа, // Чтоб, как взолнованная пена, // Сметая золото палат, // Зеленой веткой Демулена // Украсить стены баррикад». Образ «зеленой ветки Демулена» — ошибка эрудиции Багрицкого. Правильно было бы — «зеленой ленте» деятеля Великой французской революции Камиля Демулена (1760–1794), который 13 июля 1789 г. призвал всех сторонников революции украсить свои шляпы зелеными лентами. Б. Пастернак писал о Демулене в отброшенном позднее предисловии к «Охранной грамоте»: «Едва ли сумел я, как следует, рассказать Вам о тех вечно первых днях всех революций, когда Демулены вскакивают на стол и зажигают прохожих тостом за воздух. Я был им свидетель» (Пастернак. С. 481).

          С. 206 гимназист Канегиссер стрелял в Урицкого — поэт Леонид Иоакимович Каннегисер (1896–1918) — с которым К. возможно встречался в Одессе — 30 августа 1918 г. застрелил председателя петроградской ЧК М. С. Урицкого (1873–1918). В это время Каннегисер уже давно не был гимназистом.

          С. 206 а Каплан отравленной пулей в Ленина, 30 августа 1918 г. «Даже если бы пули были отравлены ядом кураре, как предполагали, то и это отравление не могло иметь последствий, так как яд кураре страшен и смертелен на стрелах у дикарей, но если им отравляется пуля, то этот яд, легко разлагающийся под влиянием высокой температуры, при выстреле разлагается и теряет свои ядовитые свойства» (Врачи о болезни Ильича. Проф. В. Н. Розанов // Известия. 1924. 28 января). Интересно, что разговаривая с Б. А. Бабиной о Фанни Ефимовне Ройтблат (Каплан) (1890–1918) и ее покушении на В. И. Ленина, старый эсер Д. Д. Донской (как и К. в «АМВ») демонстративно отказался от напрашивающихся ассоциаций с Великой французской революцией: «Помню, похлопал я ее по плечу и сказал ей: “Пойди-ка проспись, милая! Он — не Марат, а ты — не Шарлотта Корде.”» (Бабина Б. А. Февраль 1922 / Публ. В. Захарова // Минувшее. Исторический альманах. 2. М., 1990. С. 25).

          С. 206 Не избежал этого — конармеец — Исаак Эммануилович Бабель (1894–1940). И. Э. Бабель «Помню, что написал Бабелю в Одессу письмо <,>в котором была такая фраза: “Слава валяется на земле. Приезжайте в Москву и подымите ее”. Что Бабель и сделал. В<.> Кат<аев> <1>928 год. Ноябрь<.> Москва» (РГАЛИ. Ф. 1723. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 125).

          С. 206 Тем более — с Первой конной Буденного. — И. Бабель принимал участие в Польской компании Красной армии в период с 3 июня по 15 сентября 1920 г. Свои репортажи и сводки он печатал в армейской газете «Красный кавалерист» под псевдонимом «К. Лютов». Этот опыт стал основой для 34 рассказов бабелевской «Конармии» (1923–25), удостоившейся гневной инвективы командарма 1-й конной армии Семена Михайловича Буденного (1883–1973): «Гражданин Бабель рассказывает нам про Конную армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье» (Буденный С. М. Бабизм Бабеля из «Красной нови» // Октябрь. 1924. № 3. С. 196).

          С. 206 «Леф» напечатал — Нобелевской премии. — в журнале «Леф» (1923. № 4. — фактически вышел в свет в 1924 г.) были опубликованы фрагменты бабелевских циклов «Одесские рассказы» и «Конармия», в том числе, рассказ «Соль» (из «Конармии»). На диспуте «Леф или блеф?» 23.3.1927 г. В. Маяковский рассказывал: «Бабель три года тому назад приходил к нам в Москве с маленькой книжечкой своих рассказов. Мы знаем, как Бабеля встретили в штыки товарищи, которым он показывал свои литературные работы <…> После этого “Леф”, — потому что “Леф” не идет по линии трафаретной критики, — напечатал самые лучшие рассказы Бабеля — “Соль”, “Смерть Долгушова”» (Новое о Маяковском. Литературное наследство. Т. 55. М., 1958. С. 51–52). См. также у П. В. Незнамова: «Отдельные выражения Бабеля долго <…> ходили в быту лефовцев. Маяковский с полной рукой козырей любил говорить партнеру:
     — А теперь, папаша, мы будем вас кончать.
     И получал в ответ:
     — Хладнокровнее, Маня, вы не на работе» (Незнамов П. В. // О Маяковском. С. 370).

          С. 206–207 на него писали пародии — вместо винтовки — см., например, пародию А. Архангельского «Мой первый сценарий» (1927), напечатанную в сб.: Архангельский <А.>, Кукрыниксы. Карикатуры. Пародии. М., 1935. Здесь же см. карикатуру Кукрыниксов на Бабеля 1927 г., на которой писатель изображен в буденновке, шубе и круглых очках. Этими же атрибутами автор «Конармии» наделен на карикатуре Кукрыниксов 1928 г. (См.: Читатель и писатель. 1928. 18 февраля).

          С. 207 Он прославился еще до революции — Командора «Война и мир». — в № 11 «Летописи» за 1916 г. были опубликованы 2 рассказа И. Бабеля: «Илья Исаакович и Маргарита Прокофьевна» и «Мама, Римма и Алла». 5-я часть поэмы В. Маяковского «Война и мир» была напечатана в №№ 2 и 4 «Летописи» за 1917 г.

          С. 207 Алексей Максимович — что отчасти и оправдалось. — об отношении М. Горького к И. Бабелю в этот период см., например, у В. Б. Шкловского: «Горький очень верил Бабелю, удивлялся его точному мастерству» (Шкловский В. Б. // О Бабеле. С. 272). 22.2.1918 г. Горький писал Ромену Роллану об авторе «Конармии» и «Одесских рассказов»: «Это человек очень крупного и красочного таланта — и человек строгих требований к себе самому» (Цит. по: Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 38).

          С. 207 Но мы знали сам был беспартийным. — на этих должностях в Одессе И. Бабель служил с января по начало июня 1920 г. Именно с журналистским удостоверением Югроста писатель отправился в Ростов-на-Дону, где присоединился к 1-ой конной армии.

          С. 207 …И вместе с тем — нечто хитрое, даже лисье… — ср. в мемуарах Валентины Ходасевич: «Мне не приходилось видеть его глаза злыми. Они бывали веселые, лукавые, хитрые, добрые, насмешливые. Иногда он казался таинственным, загадочным, малопонятным, отсутствующим и “себе на уме”» (Ходасевич В. Портреты словами. Очерки. М., 1987. С. 253). К. Чуковский отмечал, что его всегда «очаровывала в Исааке Эммануиловиче смесь простодушия с каким-то лукавством» (Чукоккала. Рукописный альманах К. Чуковского. М., 1979. С. 335).

          С. 207 причем его губы — римской пятерки. — ср. в ТЗ о бабелевских «тонких улыбающихся губах, изогнутых ижицей, как бы готовых каждый миг раскрыться для того, чтобы медлительно произнести ядовитейшее замечание, как он любил выражаться: “Замечание из жизни”» (ТЗ. С. 389–390).

          С. 207 У меня сложилось — не признавал. — в «АМВ» И. Бабель предстает литератором-одиночкой, чья поэтика диаметрально противоположна «мовизму» самого К. Поэтому (редкий для «АМВ» случай) в комментируемом фрагменте К. не преувеличил, а преуменьшил оценку Бабелем прозы «южно-русской школы» (если только не предположить, что речь здесь идет исключительно о суждениях Бабеля 1920-х гг.). Автор «АМВ» не мог не читать впервые опубликованную в 1964 г. стенограмму одного из выступлений Бабеля, которое состоялось 28.9.1937 г. Отвечая на вопросы аудитории о лучших современных писателях, автор «Конармии» тогда сказал: «Высоко я очень ставлю Валентина Катаева, который, считаю, будет писать все лучше и лучше, который проделал очень правильную эволюцию, который, делаясь старше, делается серьезнее, и книгу которого “Белеет парус одинокий” я считаю необыкновенно полезной для советской литературы <…> У нас почти не умеют показать вещь, а о ней очень многословно рассказывают, причем техника ужасающая. Я лично считаю, что Валентин Катаев на подъеме и будет писать все лучше и лучше. Это одна из больших надежд <…> Мое мнение о Юрии Олеше очень высокое. Я его считаю одним из самых оригинальных и талантливых советских писателей» (О творческом пути. С. 98, 99). Ср. также со свидетельством И. Л. Лившица: «Из всех одесситов Бабель больше всех ценил В. Катаева» (Вопросы литературы. 2001. Март–Апрель. С. 205).

          С. 207 Признавал он из нас одного птицелова. — в 1925 г. И. Бабель характеризовал поэзию Э. Багрицкого следующим образом: «…плотояднейший из фламандцев. Он пахнет, как скумбрия, только что изжаренная на подсолнечном масле. Он пахнет, как уха из бычков, которую на прибрежном ароматическом песке варят малофонтанские рыбаки в двенадцатом часу июльского неудержимого дня. Багрицкий полон пурпурной влаги, как арбуз, который когда-то в юности мы разбивали с ним о тумбы (причалы) в Практической гавани у пароходов, поставленных на близкую Александрийскую линию» (Цит. по: Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 262).

          С. 207 Впрочем, он не чуждался — его знаменитым. — К. подразумевает бабелевский цикл «Одесские рассказы», открывавшийся рассказом «Король», написанным в 1921 г.

          С. 208 Конармеец вел загадочную жизнь — чертой его характера. — ср., например, у И. Г. Эренбурга: «Он любил прятаться, не говорил, куда идет; его дни напоминали ходы крота» (Эренбург И. Г. // О Бабеле. С. 60) и у К. И. Чуковского (со слов К. Г. Паустовского): «Всем врал даже по мелочам. Окружал себя таинственностью. Уезжая в Питер, говорил (даже 10-летней дочери соседей): еду в Калугу» (Чуковский. С. 333).

          С. 208 Горький посылал ему из Сорренто письма. — см.: Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 43–44.

          С. 208 Иногда ненадолго — литературным событием. — ср. у В. Б. Шкловского: «У Маяковского на Водопьяном переулке Бабеля встретили восторженно» (Шкловский В. Б. // О Бабеле. С. 275).

          С. 208 В Мыльниковом — «южнорусским». — вновь передержка. Ср. с ответом И. Бабеля на вопросы читательской аудитории о его отношении к К. Паустовскому и Ю. Олеше: «Это все земляки, это так называемая одесская, южно-русская школа, которую я очень ценю» (О творческом пути. С. 99). См. также следующую записку К., адресованную И. Бабелю: «Милый Бабель, мне необходимо с Вами поговорить по весьма важному делу, касающемуся Лефа. Я очень занят и не имею времени Вас разыскивать. Приходите ко мне (Мыльников 4 кв 2) завтра или послезавтра до 11 утра или в районе 5 часов вечера. Куда Вы пропали? Ваш Валентинкатаев. 28 октября 1923 г. Чист<ые> пруды.» (РГАЛИ. Ф. 1723. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 125).

          С. 208 У него была масса поклонников — очень влиятельные. — ср., например, у В. Г. Финка: «У Бабеля всюду были “корешки” по Первой Конной. Один командовал кавалерийским полком, другой был директором конзавода, третий объезжал лошадей в Средней Азии» (Финк В. // О Бабеле. С. 149). Впрочем, скорее всего, К., в данном случае, намекает на других друзей И. Бабеля: подразумеваются тесные приятельские связи писателя с верхушкой ОГПУ. В декабре 1924 г. Бабель говорил Д. Фурманову: «…чекисты, которых знаю, ну… ну, просто святые люди» (Фурманов Д. Из дневника писателя. М., 1934. С. 83). В дальнейшем, однако, отношение автора «Конармии» к карательным советским органам усложнилось, вплоть до ужаса и брезгливого неприятия в конце жизни. Подробнее см., например,: Поварцов С. Исаак Бабель: портрет на фоне Лубянки // Вопросы литературы. 1994. Вып. 3; Флейшман Л. С. Об одном нераскрытом «преступлении» Бабеля // Поэтика. История литературы. Лингвистика. Сборник к 70-летию Вяч. Вс. Иванова. М., 1999.

          С. 208 Сегодня я всю ночь сражался со словом. — писательская медлительность И. Бабеля, вытекавшая от его повышенной требовательности к себе — общее место мемуарной и исследовательской литературы об авторе «Одесских рассказов». Ср., например, у И. Г. Эренбурга: «Работал он медленно, мучительно; всегда был недоволен собой <…> Одной из излюбленных тем критиков стало “молчание Бабеля”. На Первом съезде советских писателей я выступил против такого рода нападок и сказал, что слониха вынашивает детей дольше, чем крольчиха; с крольчихой я сравнил себя, со слонихой — Бабеля» (Эренбург И. Г. // О Бабеле. С. 61). См. также высказывание самого Бабеля: «Я могу переписывать (терпение у меня в этом отношении большое) несчетное количество раз» (О творческом пути. С. 97).

          С. 208 Под пушек гром, под звоны сабель от Зощенко родился Бабель — ср. в мемуарах Ю. Анненкова об оценке самим И. Бабелем творчества М. Зощенко: «Однажды, в одну из наших парижских бесед на литературные темы, я спросил Бабеля, кого из современных советских писателей он считает наиболее интересным? Бабель вдруг расхохотался и произнес:
     — Зощенку.
     Затем, совершенно серьезно и даже — с оттенком раскаяния добавил:
     — Я совсем не потому засмеялся, что назвал имя Зощенки, а потому, что в моей памяти сразу всплыли некоторые вещицы Зощенки: это они вызвали мой смех» (Анненков Ю. П. Михаил Зощенко // Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. М., 2001. С. 243). Одобрительно цитировал Бабель один из юмористических расссказов Зощенко в своей речи на I съезде советских писателей в 1934 г. (См.: Бабель И. Пошлость — вот наш враг // Правда. 1934. 25 августа. С. 4). Критики ставили в один ряд имена Зощенко и Бабеля, анализируя популярный в то время сказ. Ср., например, в статье В. Б. Шкловского «О Зощенко и большой литературе»: «Бабеля определили как революционного писателя, взяв “Соль” и “Письмо” в первом плане. Зощенко определен как писатель “обывательский”, но не потому, что секретари не добрались до второго. Добрался читатель. <…> Широко пользуются сказом современные писатели для введения в свои произведения технических выражений и словесных штампов, помещенных вне своего контекста. На игре со словесными клише построена “Соль” И. Бабеля, которая составлена из газетных, жаргонных и песенных (иногда “сказочных”) клише <…> Так же употребляет Бабель в своей книге “Конармия” военные термины <…> Сказ должен быть рассмотрен в плане работ над поэтическим языком, а не в связи с ролью героя или маски. Более сложную работу проделывает иногда Зощенко» (Шкловский. С. 414–415,416–417).

          С. 208 Иногда ради — кровавого труда. — ср. с подлинным высказыванием И. Бабеля: «Мое отношение к прилагательным — это история моей жизни <…> В молодости я думал, что пышность выражается пышностью. Оказывается, нет. Оказывается, что очень часто надо идти от обратного» (О творческом пути. С. 100).

          С. 208 Вы знаете, что написал — походка вора. — «Он <…> ступал своими длинными ногами с носка, с какой-то, пусть простят мне это слово, — воровской щеголеватостью, мягкостью, леностью, — я не мало видал таких походок в одесском порту» (Бунин И. А. Горький (1936) // Бунин И. А. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. М., 1990. С. 239–240).

          С. 209 Литературным божеством для конармейца — и предрассудками — в течение 7-ми лет Г. Флобер давал суровые уроки литературного мастерства юному Г. Мопассану. 1-ым мопассановским рассказом, который Флобер безоговорочно принял — была «Пышка». Параллель между И. Бабелем и Флобером еще в 1924 г. провел В. Б. Шкловский: произведения Бабеля «сравнивают с Мопассаном, потому что чувствуют французское влияние, и торопятся назвать достаточно похвальное имя. Я предлагаю другое имя — Флобер. И Флобер из “Саламбо”» (Шкловский В. Б. Бабель. Критический романс (1924) // Шкловский. С. 367). Развитие этой параллели см., например, в работе: Жолковский А. К. Как сделан Мопассан Бабеля // Новое литературное обозрение. № 4 (1993). С. 223–224.

          С. 209 Конармеец верил — а рассказ от романа. — ср., однако, с подлинным высказыванием И. Бабеля о так называемом «литературном мастерстве»: «Как работать над коротким рассказом? Я совершенно не верю ни в рецепты, ни в учебники, и, между прочим, стыдно признаться, может быть, это реакционное чувство, но я литвуза очень побаиваюсь» (О творческом пути. С. 100).

          С. 209 в некотором роде лесковщины — с прозой Н. С. Лескова прозу И. Бабеля сравнил еще Н. С. Степанов (См.: Степанов Ник. Новелла Бабеля // И. Э. Бабель. Статьи и материалы. Л., 1928. С. 27).

          С. 209–210 его душой владела — он чувствовал бы себя как дома. — ср. в статье В. Б. Шкловского 1924 г.: «Иностранец из Парижа, одного Парижа без Лондона, Бабель увидел Россию так, как мог ее увидеть француз-писатель, прикомандированный к армии Наполеона» (Шкловский. С. 367). Ср. также, например, у А. М. Нюренберга: «У Бабеля был свой Париж, как была и своя Одесса. Он любил блуждать по этому удивительному городу и жадно наблюдать его неповторимую жизнь. Он хорошо чувствовал живописные переливы голубовато-серого в облике этого города, великолепно разбирался в грустной романтике его уличных песенок, которые мог слушать часами. Был знаком с жизнью нищих, проституток, студентов, художников <…> Он хорошо знал французский язык, парижский жаргон, галльский юмор. Мы часто прибегали к его лингвистической помощи» (Нюренберг А. // О Бабеле. С. 196). Во Франции И. Бабель жил с конца июля 1927 г. по май 1928 г.; затем — с февраля по август 1933 г.; и затем, по специальному разрешению ЦК — автор «Гюи де Мопассана» на короткий период выехал из Москвы в Париж для участия в международном Конгерессе писателей в защиту культуры в конце июня 1935 г.

          С. 210 «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака (1799–1850), состоящей из 90 романов и рассказов.

          С. 210 В конце концов — у себя гостей. — собственную квартиру И. Бабель получил в 1932 г. См. ее изображение у Валентины Ходасевич: «Дом двухэтажный, деревянный. Звоню. Мне открывает дверь старушка, повязанная платком. Попадаю в переднюю. Из передней ведет деревянная, ступенек на двадцать, неширокая, внутриквартирная лестница <…> Одно окно в узкой стене длинного помещения дает мало света. Вдоль перил, огораживающих лестничный проем, стоят сундуки. Один — с горбатой крышкой, другой — с плоской. И корзина. Один из сундуков обит медью, — вероятно, старинный. У противоположной стены шкаф. Неуютно. Тут же, между шкафом и сундуками, — небольшой стол, не больше разложенного ломберного» (Ходасевич В. // О Бабеле. С. 95). На Антонине Николаевне Пирожковой Бабель женился в 1934 г.

          С. 210 Общение с конармейцем — с щелкунчиком. — судя по мемуарам Н. Я. Мандельштам, в середине 1920-х гг. В. Нарбут предлагал О. Мандельштаму организовать новую акмеистическую группу «в союзе с одесситами» — «новый акмеизм без Ахматовой, но с Бабелем и Багрицким» (Вторая книга. С. 52, 104). Мандельштам от подобного союза отказался.

          С. 210 У него всегда можно было — всегда будут в восторге. — ср. с «бородатым» анекдотом о старом еврее, который, умирая, открывает своей семье секрет приготовления хорошего чая: «Евреи, не жалейте заварки». Ср. также у Валентины Ходасевич: «Не буду описывать подробно, как заваривался и настаивался чай, — очень сложно! Одно хорошо запомнила — это поразившее меня количество чая на одну чашку: три или четыре ложки с верхом. А пить надо, чуть не обжигаясь, — иначе аромат улетучится» (Ходасевич В. М. // О Бабеле. С. 96–97).

          С. 210–211 Однажды он вдруг — Он не поскупился. — возможный источник этой истории — мемуары хорошей знакомой И. Бабеля, Т. Стах, описывающие Одессу 1924 г.: «Однажды раздался звонок. Я отворила дверь, и грузчики втащили огромнейший буфет… Оказалось, что Исаак Эммануилович, производя некоторую расчистку у себя дома, презентовал нам свой, как он сказал, “похожий на синагогу”, “фамильный” буфет. Это было громоздкое черное сооружение с резными украшениями, где невероятно прочно оседала пыль… Буфет с трудом втиснулся в нашу квартиру и занял подобающее ему место в столовой» (Стах Т. // О Бабеле. С. 212–213).

          С. 211 Ему очень нравилась моя маленькая — большими очками. — ср. в воспоминаниях А. Н. Пирожковой: «Двухлетняя дочь Валентина Петровича Катаева, вбежав утром к отцу в комнату и увидев, что за окнами все побелело от первого снега, в изумлении спросила: “Папа, что это? Именины?!” Бабель, узнав об этом пришел в восторг» (Пирожкова А. Н. // О Бабеле. С. 362).

          С. 211 белую конную статую — Париж стоит обедни — эту фразу, согласно преданию, будущий король Франции Генрих IV произнес, когда ему, чтобы получить французский престол, пришлось перейти из протестантства в католичество. Конная статуя Генриха IV украшает парижский Новый мост.

          С. 211 сумрачно чернел — королю и королеве, Людовику XVI и Марии Антуанетте, которые были обезглавлены по постановлению Конвента, в 1793 г. Все перечисляемые далее К. вожди Великой французской революции, свергнувшей Людовика с престола, были казнены в 1794 г.

          С. 213 Он пил кофе — парижских крыш… — прозрачный намек на трагический финал биографии И. Бабеля: писатель был арестован 15 мая 1939 г., после вечера, который он провел вместе с К. и его семьей в Переделкино (См.: МК). Будучи арестованным, под нажимом следствия Бабель дал показания, согласно которым он входил в троцкистскую террористическую группу вместе с Вс. Ивановым, К., Ю. Олешей, Л. Утесовым, И. Эренбургом и др. (См.: Ваксберг А. Процессы // Литературная газета. 1988. 4 мая. С. 12).

          С. 213 Франко-прусской войны 1870–71 гг. и Парижской коммуны 1871 г.

          С. 213–214 с нормандскими усами — и привело его к ужасному преждевременному уничтожению — «Двадцати пяти лет он испытал первое нападение наследственного сифилиса. Плодородие и веселье, заключенные в нем, сопротивлялись болезни. Вначале он страдал головными болями и припадками ипохондрии. Потом призрак слепоты стал перед ним. Зрение его слабело. В нем развилась мания подозрительности, нелюдимость и сутяжничество. Он боролся яростно, метался на яхте по Средиземному морю, бежал в Тунис, в Марокко, в Центральную Африку — и писал непрестанно» (Бабель И. Э. Гюи де Мопассан // Бабель И. Э. Конармия. Рассказы. Дневники. Публицистика. М., 1990. С. 427).

          С. 215 «…летали насекомые — деформирующийся город…» — точная цитата из рассказа Ю. Олеши «Любовь» 1929 г. (См.: Олеша 1956. С. 275).

          С. 216 В романтических зарослях — танцевальную позицию. — в комментируемом фрагменте К. намекает на сотрудничество М. Булгакова с Большим театром, начавшееся 10.10.1936 г. Булгаковский уход из МХАТа 15.09.1936 г. воспринимался некоторыми его приятелями чуть ли не как уход автора «Дней Турбиных» из литературы. См., например, запись в дневнике Е. С. Булгаковой от 23.08.1938 г.: «…встретили в Лаврушинском Валентина Катаева. <…> И немедленно начал Катаев разговор. М. А. должен написать небольшой рассказ, представить. Вообще, вернуться в “писательское лоно” с новой вещью. “Ссора затянулась”. И так далее. <…> Все — известное. Все чрезвычайно понятное. Все скучное» (Дневник. С. 364). Подробнее о работе Булгакова в Большом театре см.: Чудакова 1988. С. 427–461.

          С. 216 в новой квартире — женой. — на Елене Сергеевне Шиловской (1893–1970) М. Булгаков женился 4.10.1932 г., а в феврале 1934 г. они переехали в писательский дом № 3 в Нащокинском переулке, где поселились в кв. № 44. В письме к В. В. Вересаеву от 6.03.1934 г. Булгаков с восторгом, но и с обычной своей иронией рассказывал о новой квартире: «Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, и сбоку. <…> Я счастлив, что убрался из сырой Пироговской ямы. <…> Правда, у нас прохладно, в уборной что-то не ладится и течет на пол из бака <…> но все же я счастлив» (Письма. С. 278–279).

          С. 216 Он сказал — сжалось сердце. — ср. с описанием одной из последних встреч М. Булгакова с К. из дневника Е. С. Булгаковой (запись от 25.3.1939 г.): «Вчера пошли вечером в Клуб актера на Тверской <…> Все было хорошо, за исключением финала. Пьяный Катаев сел, никем не прошенный к столу, Пете сказал, что он написал барахло, а не декорации, Грише Конскому — что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни. Наконец все так обозлились на него, что у всех явилось желание ударить его, но вдруг Миша тихо и серьезно ему сказал: вы бездарный драматург, от этого всем завидуете и злитесь. — “Валя, вы жопа”. Катаев ушел мрачный, не прощаясь» (Дневник. С. 417). В сентябре 1939 г. Булгакову был поставлен страшный диагноз — гипертонический нефросклероз. В заключении врачебного консилиума от 12.11.1939 г. было сказано: «Гражданин Булгаков М. А. страдает начальной стадией артериосклероза почек при явлениях артериальной гипертонии» (Дневник. С. 551). Врач Булгаков знал о том, что его болезнь неизлечима. 10.10.1939 г. он составил завещание в пользу Е. С. Булгаковой.

          С. 216 — К сожалению — бедность. — в дневнике Е. С. Булгаковой нет никаких намеков на стесненное денежное положение семьи Булгаковых в последние годы жизни Михаила Афанасьевича. Напротив, здесь много говорится об ужинах в писательском ресторане, о том, как из театрального буфета Булгаковым присылали икру, сыр, конфеты, яблоки и т. п. (Дневник. С. 460–461).

          С. 216 — Я скоро умру — ошибается. — мемуаристы отмечали, что в последние месяцы своей жизни М. Булгаков держался мужественно, но иногда с тоской говорил о том, что умирает. 10.11.1939 г., «проснувшись в 4 часа ночи, он сказал жене: “Чувствую, что умру сегодня”» (Чудакова 1988. С. 472). ср. также в воспоминаниях А. М. Файко о последнем разговоре с Булгаковым: «“Я умираю, понимаешь?” Я поднял руки, пытаясь сказать что-то. “Молчи. Не говори трюизмов и пошлостей. Я умираю. Так должно быть — это нормально”» (Файко А. // О Булгакове. С. 352) и в письме Булгакова к А. П. Гдешинскому от 28.12.1939 г.: «Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосет меня мысль, что вернулся я [из “Барвихи” — Коммент.] умирать» (Цит. по: Дневник. С. 458). Ср., однако, в письме О. С. Бокшанской к своей матери от 28.12.1939 г.: «…Мака-то ничего, держится оживленно, но Люся [Е. С. Булгакова — Коммент.] страшно изменилась: <…> в глазах такой трепет, такая грусть» (Цит. по: Чудакова 1988. С. 477).

          С. 216 — Я буду лежать — Ромашова. — Булгаков умер 10.03.1940 г. Тело его было кремировано. Е. И. Габрилович вспоминал «вынос тела по стертым, узким, надстроечным ступенькам» (Габрилович Е. // О Булгакове. С. 346). См. также в мемуарах С. А. Ермолинского, который свидетельствовал, что перед похоронами Булгакова «много народу перебывало в квартире. Меньше всего было литераторов <…> в те траурные дни заходили попрощаться к нему не только его близкие знакомые, но и неведомо кто, и было тесно в доме. <…> А когда его гроб перевезли в Союз писателей, оказалось, народу совсем немного. <…> К вечеру собралось людей побольше. Было тихо. Музыки не было. Он просил, чтобы ее не было» (Ермолинский С. // О Булгакове С. 482). Подробное описание похорон Булгакова можно найти в письмах О. С. Бокшанской своей матери А. А. Нюренберг, но и в них нет упоминаемого К. эпизода (Письма. С. 493–496). О драматурге Борисе Сергеевиче Ромашове (1895–1958) подробнее см., например, в одной из записей Ю. Олеши (Олеша 2001. С. 232).

          С. 216 на манер бургундского тирбушона-штопора, то есть — штопора, похожего на тирбушон (прядь волос, завитую в локон).

          С. 216–217 мелькнуло и тут же померкло изваяние всеми забытого вьюна — в том же году, когда состоялась первая публикация «АМВ», в Вене было напечатано обширное исследование: Ziegler R. Aleksej Krucenych als Sprachkritiker // Wiener Slavistisches Jahrbuch. Wien, 1978. S. 286–310.

          С. 217 ждал свою последнюю любовь — Ольгу Всеволодовну Ивинскую.

          С. 218 …«Без шапки и шубы — До чего ж на меня похож!..» — из поэмы В. Маяковского «Про это» (1923), которую К., как и другие стихи Маяковского, цитирует в «АМВ» на удивление точно.

          С. 218 в заресничной стране — в тулупе золотом и в валенках сухих — аллюзия на следующие строки из ст-ния О. Мандельштама «Жизнь упала, как зарница…» (1924): «Есть за куколем дворцовым // И за кипенем садовым // Заресничная страна — // Там ты будешь мне жена. // Выбрав валенки сухие // И тулупы золотые, // Взявшись за руки, вдвоем // Той же улицей пойдем».

          С. 218–219 «Есть иволги — целой ноты…» — неточно цитируется ст-ние О. Мандельштама «Есть иволги в лесах, и гласных долгота…» (1914).

          С. 219 маленький сын водопроводчика, соратник, наследник — превращение живого К. в памятник в финале своего произведения будет выглядеть вполне закономерно — и В. Казин, и Л. Славин в момент написания «АМВ» были еще живы.

          С. 219 слова-психеи — отсылка к следующему фрагменту мандельштамовского эссе «Слово и культура» (1921): «Разве вещь хозяин слова? Слово — Психея. Живое слово не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело» (Цит. по: Мандельштам. С. 171).

          С. 219 «…Россия. Лета. Лорелея»… — из финала мандельштамовского стих. «Декабрист»: «Все перепуталось, и некому сказать, // Что, постепенно холодея, // Все перепуталось, и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея». Лорелея — дева-сирена Рейна, чаровавшая рыбаков своим пением, а затем губившая их.

          С. 219 Шляпа Мориса Шевалье (1888–1972) — знаменитого французского шансонье, выступавшего в шляпе канотье. Одна из самых известных его песен называлась «Твист соломенной шляпы».

          С. 220 мороз вечности — ср. в ст-нии О. Мандельштама «Медлительнее снежный улей…» (1910): «И если в ледяных алмазах // Струится вечности мороз».


Дата публикации на Ruthenia 08.10.03
personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц

© 1999 - 2013 RUTHENIA

- Designed by -
Web-Мастерская – студия веб-дизайна

Партнерские ссылки